Чурай. Сердце речной мавки

Ему, отродясь никого не жалевшему в походах, вдруг захотелось подняться, сделать десяток шагов до кромки воды и накинуть на её мокрые плечи свой шерстяной плащ. Закрыть спину от ночной сырости, уберечь от ветра.

«Околдовала, тварь... Морок наводит на разум», — привычно подумал он, пытаясь вернуть прежнюю, спасительную ярость охотника на нежить.

Но злость не шла, таяла, едва зародившись. Жила внутри отзывалась на эти мысли ноющей болью — укоряла за несправедливость и ложь. Какое там «наводит морок», когда она сама сидит в камышах едва живая, потемневшая от его же собственной порчи, которую выпила из раны.

Волко подошёл бесшумно, протянул деревянную миску. От варева шёл густой пар. Парень косился на притихший берег с опаской, но прежнего дикого ужаса в его глазах больше не было.

— Дядька чурай, — тихо позвал Волко, присаживаясь на корточки рядом с бревном. — Ты бы поел. Силы нужны. Если... если решишь её из себя вырезать, кровь должна быть крепкой, чтобы на траве не истечь.

Воин взял миску, пальцы ощутили тепло дерева, но ложку он так и не поднял. Слово «вырезать» обожгло. Вырезать — значит убить её на том берегу. Разорвать связь, уничтожив один из концов нити. Раньше бы он даже не задумался: взмах клинка — и дело с концом. А сейчас от одной мысли об этом дыхание сбивалось, а затянувшаяся рана на боку жгла — раскалённым железом в теле.

Жила рванула так, что внутри всё перекрутилось.

————

Я только-только зарылась носом в придонную гниль, только наглоталась ила, чтобы заглушить, вытравить из ушей стрёкот кузнечиков и шум суши, — а меня дёрнуло вверх. Безжалостно, рывком, крючком под рёбра.

Опомнилась уже в камышах — сижу в жиже, сжалась в комок, до боли обхватив руками колени, а тело колотит так, что стебли вокруг дрожат. Сквозь заросли на берегу зло наливался, трещал костёр. Мне бы спать, как остальные девки на дне, у которых ни дум в башке не осталось, ни памяти, ни горького имени. Я столетиями смотрела на них и завидовала этой темноте, где ничего не болит. Но сама всё равно упрямо, глупо тянулась к теплу, караулила живых у берега, пыталась вспомнить, каково это — дышать.

И вот теперь доигралась. Дотянулась.

По тонкой нитке прямо в грудину горячими толчками хлынуло чужое тепло. Сердце, которое давным-давно замолчало и остыло, вдруг глухо, уродливо ухнуло под рёбрами. Раз. Ещё раз. У меня челюсти свело от этой воли, а в башке, поверх моего собственного страха перед его клинком, забилась бешеная мысль воина: «Не согнусь. Не отступлю. Моё». Она выжигала спасительный туман, заставляла вспоминать человеческие слова. Заставляла чувствовать себя девкой, а не болотной гнилью.

И тут же по плечам пробежал резкий озноб — чурай на берегу замёрз или подумал о ночном холоде, и меня на другом конце поводка скрутило его дрожью, как своей.

А следом сквозь связь долетело другое. Тяжёлое, мутное, полное злого замешательства и странного тепла. Не мысли, не слова — изголодавшаяся навья суть поймала его порыв подойти и закрыть меня от сырости. Защитить. На мои мокрые плечи легло что-то тяжёлое, невидимое, и обожгло изнутри.

От этого тепла я зло прикусила синюю губу до крови. Внутри, переламывая страх, на дыбы встала его же собственная упрямая гордость. Жалеть меня вздумал? Как девку бесправную? Как побитую собаку у забора?

Обычно я бы испугалась. Забилась бы в самую глубокую яму под корягой, растворилась в воде, лишь бы не привлекать внимания. Но эта чужая воля, проросшая в меня, требовала не бегства, а драки. Она толкнула меня в спину, поднимая на ноги.

Стоило выпрямиться — и тело налилось тяжестью. Мёртвые кости глухо заскрежетали друг о друга. Я сделала первый шаг, ломая камыши. Пальцы ног полоснуло осокой, прибрежные камни сбили кожу в кровь.

Я вышла из камышей прямо на свет костра. Шагнула на сушу.

На мне не было ни нитки. Столетия в омуте стёрли из памяти стыд — но не от бесстыдства, а оттого, что навья суть не знает стыда, она знает только голод и холод. Вода ручьями сбегала по худому телу, облепленному тиной и речным мусором, мокрые пряди липли к груди и бёдрам. Кожа в отсветах пламени была бледной, с синеватым отливом — цвет утопленницы, которую не грел даже огонь.

Мальчишка, сидевший на корточках с миской, вскинулся. Глаза у него округлились, он отшатнулся и выронил ложку прямо в золу. Он попятился так резко, что едва не опрокинул котелок, и уставился в землю, не смея поднять глаз.

Чурай не двинулся с места, остался сидеть на бревне. Только взгляд стал тяжёлым, и нить между нами натянулась упругой, вибрирующей струной.

Он смотрел на моё нагое тело и не понимал, почему его рука не тянется к мечу. А я знала почему. Половина его злости сейчас была во мне.

Сухой, горячий воздух костра ударил по голой коже, стягивая её и растрескивая под налипшей тиной. Лёгкие обожгло при каждом вздохе. Колени подкашивались, но чужое упрямство держало меня на ногах. Я видела, как воин вдруг поморщился, лицо перекосило судорогой. Он хватал ртом воздух — это его лёгкие теперь горели моей сушью. Мы были намертво скованы этой ломотой, и в его глазах закипало глухое удивление: я всё ещё стояла и шла вперёд.

Я остановилась у самой границы тепла и света, упрямо вскинув подбородок и глядя на него сверху вниз, преодолевая желание рухнуть обратно в воду.

— Не надо меня жалеть, чурай, — отчётливо, без прежней мавьей робости произнесла я.

Собственный голос показался мне на удивление твёрдым, резким, почти звенящим. Воин вздрогнул: мой хрип отозвался сухой болью в его горле.

— И вырезать из себя меня не смей. Обоих в землю закопают. Силу мою ты уже принял, она в твоё мясо вросла. Дёрнешь — и сам наизнанку вывернешься.

Чурай медленно поднялся с бревна. Перевёл взгляд с уроненной мальчишкой ложки на мои ключицы, а затем вынудил себя посмотреть мне прямо в глаза. Желваки заходили на скулах, он тяжело дышал сквозь нос. Пальцы на эфесе окаменели.

— Ты мне указывать вздумала, навь? — глухо, опасно отозвался он, делая шаг вперёд.

Связь между нами мгновенно укоротилась, под рёбрами сладко и больно полыхнуло его гневом. Но я даже не шелохнулась. Вместо того чтобы сжаться, сделала встречный шаг — прямо в тепло костра, нимало не заботясь о наготе.

Он снова дёрнулся, лицо серостью пошло, по лбу покатились крупные капли пота. Моя боль от сухой земли отозвалась в его раненом боку в ту же секунду — я почувствовала это через нашу общую натянутую жилу.

— Не указываю. Предупреждаю, — отрезала я, глядя в его потемневшие глаза. — Ты думаешь, я этого хотела? Думаешь, мне в радость твои раны чуять и твою боль в себе носить? Мне покой нужен был на дне. А теперь я из-за тебя на сушу выползла. Слушай, что парень твой говорит, воин. Садись и ешь.

Я мотнула головой в сторону чернеющей омутной глади. Вода за камышами казалась неподвижной, но эта тишина обманывала.

— Ты думаешь, вы тут трое суток в тишине просидели, потому что место безопасное? Да от твоей живой крови, от растерзанного бока весь омут гудел! Мои сёстры, мавки здешние, каждую ночь на берег рвались. Они вылизать тебя хотели, чурай, до самых костей сожрать, пока ты в лихорадке выл. Даже запрет самого Водяного им не указ был, так голод глаза застил! Я их держала. Собой вас закрывала, когтями от этого берега отваживала, пока твой щенок в волчьей шкуре вокруг костра кругами ходил, скалился да рычал на них во всю глотку!

Я сделала ещё один шаг — так близко к воину, что между нами осталась пара локтей. Искры костра летели прямо мне в лицо, но я не зажмурилась. Его глаза расширились — от этой невозможной стойкости. И от того, как близко оказалось моё обнажённое, пахнущее тиной тело.

— Это сейчас они притихли и на самом дне схоронились, твари трусливые. Чуют, что ты на ноги поднялся, силу набрал, и боятся, что охоту на них начнёшь. Забились под коряги, дышать не смеют. А пока ты подыхал, мы с этим волком за вас двоих перед ними стояли. Я последним, что имела, тебя латала — теперь имя твоего меча да страх перед ним меня одну и держат. Так что перестань хвататься за него, чурай. Сядь, поешь и карауль костёр. Нам обоим до утра дожить надо.

Пальцы воина на эфесе медленно, нехотя разжались. Ладонь соскользнула на кожаный ремень. Он сделал глубокий, хриплый вдох, пытаясь унять судорогу под рёбрами — ту самую, которой я только что наградила его со своей стороны.

Он шагнул вперёд. Натянутая жила мгновенно провисла, петля на шее ослабла, и в грудь хлынул воздух. Облегчение было таким резким, что у меня закружилась голова.

Но вместе с этим облегчением навалилось другое — душное, притиснувшее нас друг к другу вплотную. Между нами осталось всего полшага.

Я вдруг оказалась так близко, что снизу вверх видела, как бешено бьётся жилка на его шее, как потемнела от пота рубаха у ворота. Чурай медленно поднял руку — открытой ладонью вверх, преграждая мне путь. Взгляд его на миг скользнул по моим мокрым ключицам, опустился ниже, и он судорожно сглотнул, силой заставив себя смотреть мне только в лицо.

Его ладонь зависла в каком-то вершке от моего носа. Огромная, тяжёлая, с мозолями от меча и белым шрамом, рассекающим подушечку большого пальца. От этих пальцев пахло гарью, сухим чесноком и тем самым пугающим, густым теплом, от которого у меня, мёртвой, кожа пошла пупырышками на обнажённых предплечьях и животе.

Я поймала себя на том, что разглядываю волоски на его запястье. Медленно поднимала взгляд выше — к жёсткой линии подбородка, покрытого тёмной щетиной, к залёгшим у губ упрямым складкам. Навья суть требовала отпрянуть от живого, но глаза не отрывались от его лица.

Чурай тоже смотрел. Не как на болотную жижу — в упор, шумно и рвано выдыхая воздух мне в лоб. Его широкие ноздри подрагивали, а взгляд шёл по моим скулам и губам — туда-обратно — он тоже впервые по-настоящему видел меня. И как девку, и как нежить.

От этого обоюдного, затянувшегося разглядывания по моей голой коже разлился колючий жар. Кожа под тиной горела, будто под ней что-то просыпалось. Горло пересохло. Было тесно — так, что нечем дышать, будто омут за нашими спинами сжался до размеров этого берега.

Наша близость дарила облегчение от удушья, но костёр за его спиной продолжал дышать яростным зноем. Этот жар жадно пил мою влагу, и чурай, разделяя мою муку, вдруг болезненно зажмурился. Его поднятая ладонь дрогнула, едва не коснувшись моих пальцев.

— Назад отходи, — глухо, надтреснуто обронил он, не разжимая зацепившегося за меня взгляда. Голос прозвучал непривычно тихо, прямо мне в лицо; воин едва сдерживал кашель от сухого воздуха, который жёг мои лёгкие. — К воде иди, навь. Нечего у огня стоять, себя и меня иссушишь.

Мальчишка сзади тихо, потрясённо выдохнул.

Чурай даже не повернул головы на этот звук — любое движение оборвало бы звенящую линию, что держала нас в ловушке этой близости. Лишь коротко, слепым броском руки назад, указал ему на костёр:

— А ты ложку подними и варево мешай, нечего зенки пучить.

Волчонок тут же суетливо завозился у углей, нарушая застывшую между нами тишину. Воин шумно выдохнул сквозь нос и отвёл взгляд в сторону — эта близость тяготила его сильнее, чем рана в боку. Он выталкивал слова, как камни:

— Заразу ты из меня выпила, от сестёр лагерь уберегла... Ладно. Это я принял. Но уговора у нас не было, девка. Я не просил меня спасать. И как теперь с этой жилой жить, когда ты мою волю жрёшь, а я твою боль чую, — я не знаю. Ступай в омут, раз суша тебя так корёжит. Ночь перестоять надо, тут ты не солгала. А на рассвете думать будем, как эту петлю распутывать.

————

Чурай проводил мавку взглядом, пока вода омута не закрылась над её головой. Стоило девке уйти под воду, как дышать стало легче. Воздух перестал казаться раскалённым песком, судорога утихла, оставив лишь тупую слабость в теле.

Воин опустился обратно на бревно.

Волко поднял ложку, обтёр её о порты и несмело придвинул к нему миску.

— Дядька чурай... — тихо, косясь на притихшую воду, позвал парень. — Что делать-то будем? Жила эта... Она же тебя наизнанку вывернет, если она на дно уйдёт, а ты в чащу подашься.

Чурай принял еду, исподлобья разглядывая волчонка. Преданность свою тот доказал, пока воин подыхал в лихорадке — вместе с мавкой лагерь сторожил, скалился на тварей. Да только память твердила другое: этот парень пришёл из стаи волкодлаков, которые деревни жгли и людей рвали. Доверять ему — глупость. Но и бросить нельзя.

— Сам вижу, не слепой, — огрызнулся он.

Варево казалось безвкусным, но силы были нужны.

— Из себя я жилу вырезать не стану, — чурай поднял взгляд на спутника. — Если нить оборвётся, я искру потеряю, пустым останусь. Нам к Яге надо.

Парень приоткрыл рот, едва не выронив котелок.

— К лесной ведьме? Так она ж... чураев недолюбливает, дядька.

— К Яге, — отрезал воин, глядя на тлеющие угли. — Она на стыке миров сидит, дела Нави лучше живых знает. Если кто и сможет эту жилу без ножа распутать, то только она. А вместо золота я ей тебя отдам, волчонок. За услугу расплатишься.

Волко вздрогнул, испуганно уставившись на чурая.

— М-мной?.. — Он сглотнул, стиснул котелок так, что заскрипела дужка. — Я тебе, дядька, жизнь стерёг три ночи. А ты меня — ведьме, как курицу с воза...

— Тобой, — твёрдо повторил воин, и Волко впервые не услышал в его голосе угрозы. — Не в жертву отдаю — в услужение. Будешь печь топить, дрова рубить да под присмотром сидеть. Мне в отряде оборотень не нужен, парень. А у старой ведьмы не забалуешь — и стая твоя тебя там не сыщет. Заодно и за её услугу сочтёмся.

Волко опустил голову и больше не спорил. Только жёлвак на скуле дёрнулся — как у взрослого.

Чурай повернул голову к омуту, прикидывая дорогу.

Задача казалась невыполнимой: мавка на суше иссохнет в первый же час, а её боль поводком ударит по нему так, что он с седла рухнет. Значит, идти придётся по-умному.

— Завтра на рассвете седлаем коней, — скомандовал он, кивнув на чернеющую воду. — Девку с собой забираем. По суше она не пойдёт — и её, и меня тошнота сожрёт. Погоним лошадей прямо по руслу, по воде. Где мелко — по мокрому берегу. Омут тянется далеко на север, до самой болотной грязи, а там и до избы рукой подать. Вода её подпитает, жила натягиваться не будет.

Воин отставил пустую миску и поправил ремень на плече.

— Выбора у нас нет. Одной верёвкой повязаны — вместе и пойдём. Мешай варево да спать ложись, рассвет близко.

—————

Ил принял меня обратно, но покоя не принёс. Стоило опуститься на дно, как из темноты, из-за коряг и трав, поднялись они. Мои сёстры.

Их лица были искажены злобой, волосы путались в воде, а пальцы скребли по песку, взбивая муть. Я попыталась отплыть, спрятаться в глубине, но они обступили меня со всех сторон — ни вынырнуть, ни отплыть.

— Предательница! — зашипела длинноносая лужница, подплывая к самому моему лицу. Из её губ вырывались гнилые пузыри. — Чурая пригрела! Охотника, чьё племя наших сестёр на ножи подымало! Из-за него весь омут дышать не может, кровью несёт, спать мешает! Убей его! Перегрызи нить, пусть сдохнет на берегу!

Лужница толкнула меня в плечо костлявыми пальцами. Я качнулась назад, задевая спиной холодное бревно. Следом подскочили другие мавки — взбудораженные запахом крови. Они облепили меня со всех сторон: одна ущипнула за локоть, другая дёрнула за волосы, потянула в тину.

Обида ударила в грудь — они даже не пытались понять, что жила держит меня крепко.

Раньше я бы просто сжалась в комок, безропотно терпя их злость. Но сейчас внутри, у самого сердца, глухо ворочалась чужая ярость. Чурай на берегу злился на свою слабость, и его гнев горячей силой полыхнул в моей груди.

Я рванулась вперёд, наотмашь полоснув когтями по воде. Сёстры испуганно отшатнулись.

— Он на ноги поднялся! — Я глядела длинноносой прямо в пустые бельма. Голос прозвучал хрипло, непривычно твёрдо для мёртвой девки. — Если я дёрну связь, он омут по бревну раскатает. Меч у него заговорённый, вы сами его боитесь, твари! На берег вылезти не смеете, а на меня бросаетесь?

— Трус! Тварь болотная! — запричитали другие, но подплывать больше не решались. Они кружили надо мной в полутьме, не смея приблизиться. — Ты чужую волю приняла, сама на человека походить стала! Огрызаешься, точно живая! Из-за тебя нам ходу на берег нет! С голодухи взбесились мы, а ты нас отваживаешь! Водяной узнает — дедушка тебя в ил закатает, вовек не всплывёшь!

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри нарастает дрожь. Они были правы — я менялась, и этот человеческий гнев в груди пугал меня сильнее, чем угрозы сестёр.

— Цыц, мелюзга навья! — глухой голос заставил содрогнуться само дно.

Вода вокруг мгновенно потяжелела, стала густой. Мавки с визгом брызнули в стороны, забиваясь под коряги и прижимаясь к камням. Я осталась стоять на коленях, едва удерживая равновесие в водовороте.

Из чёрной тишины показался Хозяин. Водяной дышал тяжело. От каждого вздоха со дна поднимались клубы песка, пахло ржавчиной. Он остановился напротив, и его древний взгляд прижал меня ко дну. Я замерла.

— Правду девка говорит, — сказал старик, и голос его пошёл по дну. — Охотник в лагере силён. Начнёте бузить — он мне половину нави пожжёт, оберегами весь берег утыкает. Мне война под моим порогом не надобна.

Водяной протянул огромную ладонь. На позеленевшей коже лежала ракушка, исписанная древними резами.

— Забирай своего воина и веди прочь от моего омута. Дорога ваша к Яге лежит, к старой ведьме, только она такие узлы на живых и мёртвых развязывает. А чтобы суша тебя раньше времени в пыль не стёрла — на, возьми. Только знай: сила в ней моя, омутная. Чем дальше от воды уйдёшь, тем быстрее резы выцветать станут. До болот дотянет — а дальше сама. И от жилы вашей она не заслонит: боль его чуять будешь, как чуяла. Тут моя власть кончается.

Я протянула дрожащую руку и коснулась ракушки. Стоило пальцам сжать холодный перламутр, как внутри, у самого сердца, разлилась спасительная прохладная влага. Жар костра, долетавший с берега через жилу, отступил. Ломота в костях утихла, и я наконец смогла глубоко, облегчённо вздохнуть.

— Спасибо, дедушка... — прошептала я, прижимая ракушку к груди.

— Иди, — глухо отозвался Водяной, поворачиваясь обратно к глубине. — Уводи его. На рассвете поднимешься на берег. И пока этот узел на вас двоих затянут — назад не возвращайся.

Он ушёл, оставив за собой лишь шлейф мутной воды. Я осталась одна в темноте, баюкая обретённую прохладу. Надвигался рассвет. Нам обоим предстоял долгий путь.

Глава 8

Выбора он мне не оставил. Перед самым выходом чурай швырнул мне запасную холщовую рубаху. Ткань оказалась плотной, грубой, намокла и села по телу, как вторая кожа, — пропахшая пылью и дымом. Рубаха была огромна, волочилась следом, зато скрывала наготу. Чурай буркнул, что нечего живых срамными видами пугать, но я видела, как он косился в сторону, пока я натягивала рукава.

А поутру двинулись в путь.

Дорога выстудила меня до самого дна. Сухой воздух суши царапал горло. В груди по-живому бился незнакомый трепет. Стоило поднять глаза — и над головой вместо зелёной толщи распахивалось пустое небо. От высоты кружилась голова, мутило, и всё внутри тянуло забиться под корягу.

Я плыла по правую руку от стремени, стараясь не показывать из воды носа. Мало ли кого встретим — потом крику на три деревни не оберёшься. Где это видано, чтобы мавка рядом с чураем открыто шла? Вот и пробиралась сквозь рдест. Осока хлестала по лицу, и мне приходилось выплёвывать речную гниль.

В очередной раз высунувшись, чтобы сплюнуть обрывок кувшинки, я наткнулась на взгляд чурая. Он шёл поверху, у кромки откоса, смотрел на меня в упор.

— Глубже ныряй, мавка, — негромко бросил он, не замедляя шага. — Макушка из камышей поплавком торчит. Честной люд на водопой выйдет — со страху за вилы схватится. Мне шум ни к чему.

— А ты сапоги пудовые сними, охотник, — огрызнулась я, цепляясь пальцами за корень. — От твоего шага по дну такое эхо идёт — стадо на переправу гонят, не иначе. Вся рыба в ил зарылась.

Охотник зыркнул из-под бровей, но промолчал — лишь зашагал дальше, увязая по колено в прибрежной грязи.

То, что он со своим раненым, едва затянувшимся боком отказался садиться в седло, я поняла не сразу. Но стоило жеребцу оступиться на валуне, как воитель глухо выдохнул сквозь зубы. Жила между нами тут же звякнула — под рёбра плеснуло острой чужой болью.

Я по пояс высунулась из ряски:

— Что, воитель, бок поджимает? Тяжело пешком вёрсты считать? Садился бы в седло, чего коня зазря в поводу тащить.

Чурай остановился, ладонью прикрывая рёбра, и посмотрел на меня сверху вниз — хмуро, весомо.

— Поговори мне ещё, — процедил он. — Сяду верхом — конь на ухабе споткнётся. Меня тряхнёт, а тебя на другом конце поводка судорогой скрутит. Забыла, как жила работает? На пару выть начнём. Так что молчи и плыви, пока я добрый.

Спасибо он от меня всё равно не дождался бы — даже если жижу месил ради моего покоя. Я смолчала и ушла под воду, в зелёную толщу.

Наверху ещё долго расходились круги, смазывая силуэт замершего воителя. Конь шумно выдохнул, обдав хозяина паром, и потянул повод в сторону камышей. Чурай ворчал на Бурана, разворачивая его обратно к тропе, но слов из-под воды было уже не разобрать.

Чуть поодаль, шурша листьями, топал мальчишка — тот, в волчьей шкуре, которого охотник звал Волко. Что парень — волкодлак, я почуяла ещё в лагере. От него несло зверем, от которого кони шарахаются. Но огромный Буран шёл рядом спокойно — видать, притерпелся.

Из-под воды было удобно разглядывать их сквозь ряску. Странная пара. Волк и охотник. Мой сторож — широкий, ссутулившийся, но упрямо держащий шаг. В жёсткой линии челюсти, в морщинах у глаз угадывался воин, привыкший сначала бить наотмашь железом, а уже потом разбираться, кого пришиб.

Волко на его фоне казался зелёным, угловатым. Он подтягивал порты, убирал с лица светлые патлы, но двигался бесшумно, перекатываясь с пятки на носок. В его круглых глазах проскакивал блеск зверя, который вырос в чаще и привык подчиняться вожаку. И вожаком для него теперь был чурай.

Волк и охотник. Что у них общего? Перехватить бы хоть одну мысль охотника через нашу жилу... Но нить в ответ на любопытство только жглась. Стоило в мыслях пожелать, чтобы этот медведь споткнулся, как она перекручивалась, возвращая желчь обратно под рёбра. Внутри всё горело, стоило разойтись на лишний локоть.

— Долго мы так не протянем, дядька чурай, — подал голос с берега Волко, оглядываясь на чащу. — Конь устанет по жиже шагать, да и ты бледный — краше в домовину кладут. А впереди болотная грязь начнётся. Там русло совсем заглохнет. Что делать будем?

— Меньше болтай, — отрубил воитель, утирая пот со лба. — Под ноги смотри, чтоб самого в трясину не затянуло. Русло кончится — там и думать будем.

— Да чего тут думать, — тихо буркнул малец, косясь на воду, где сквозь тину белело моё лицо. — Бросить бы её в омуте поглубже да на коня вдвоём...

— Цыц! — гаркнул чурай так, что Волко вжал голову в плечи. — Жилу я тебе как резать буду? По живому? Шагай давай.

Прав был малец: русло не вечное. Но открываться чураю и говорить, что у меня у самого сердца греется ракушка дедушки Водяного, я не собиралась. Не верила ему. Решила помалкивать и ждать, пока суша не прижмёт к стенке.

Она и прижала.

Сквозь заросли потянуло человеческой кровью — густо. Охотник замер, вскинул голову, ноздри раздулись. А меня чутьё беды вытолкнуло из воды по самые глаза.

Из чащи к воде, шатаясь, брёл окровавленный человек. Рубаха на груди превратилась в бурую корку, он бормотал что-то в полубреду. Не дойдя до нас нескольких шагов, бедолага упал у самой кромки.

Первым среагировал Волко. Он по-звериному мягко подскочил к упавшему, перевернул его на спину. Следом поспел чурай — рука на рукояти, взгляд зорко обшаривает заросли. Я чувствовала, как он весь подобрался, и это напряжение через жилу передалось мне.

Мужчина был жив. Я подалась вперёд, почти вылезая грудью на берег, чтобы ослабить натяжение связи. Но воитель скользнул по мне потемневшим взглядом и припечатал им к месту: не высовывайся.

Я так и замерла в камышах.