Цена на боль

— Доктор Блейк, — произнёс он ровным голосом.

— Зависит от того, кто спрашивает, — ответил я.

Он чуть приподнял бровь.

— Артур Линфорд, отвечаю за улучшение городской инфраструктуры.

Я чуть не расхохотался.

— Инфраструктуры? Вы уверены, что пришли по адресу?

Он выдержал паузу.

— Уверен.

Я скрестил руки на груди.

— Хорошо. С какой целью визит?

— Мне поручено ознакомиться с работой лаборатории и понять процесс.

Я смерил его взглядом.

— Извините, но мне казалось, что улучшение дорог и водоснабжения не имеет отношения к науке. Или да?

— На удивление, в городе всё взаимосвязано, — спокойно сказал он, будто мой сарказм его нисколько не тронул.

Меня это немного задело. Не потому, что он сказал что-то резкое — наоборот, он не повёлся. Это раздражало.

— Я здесь, чтобы получить доступ к определённым данным и убедиться, что всё функционирует в пределах допустимых норм, — продолжил он.

— Данные о чём?

— О процессе передачи болезней, о случаях осложнений, о потенциальных рисках.

Я засмеялся.

— О, это не к нам. Это наверх, в департамент. Мы тут внизу просто муравьи. А они, — он указал пальцем наверх, — дадут вам красивые отчёты и скажут, что у нас всё отлично.

Он чуть сузил глаза.

— А вы сами в это верите?

Я прищурился.

— А вам-то какая разница?

Мы смотрели друг на друга, каждый пытаясь что-то считать с лица другого. Потом я сдался. Просто надоело прикидываться остряком.

— Ладно. Покажу вам лабораторию. Но не обещаю, что она впишется в ваш план по «улучшению инфраструктуры».

Мы шли по коридорам, и я быстро понял, что Линфорд не тот, кем кажется. Он не задавал глупых вопросов. Он не делал вид, что разбирается в теме, но и не выглядел растерянным. Он наблюдал. И это раздражало ещё больше.

— Здесь проходят тестирования образцов, — сказал я, указывая на стеклянную стену лаборатории, где трудились техники.

— Какие именно тестирования?

— Молекулярный анализ, адаптация к новым носителям, реакция иммунной системы.

— Есть отклонения?

Я усмехнулся.

— Ну, если верить официальным документам, — нет.

Он остановился.

— А если верить вам?

Я посмотрел на него. Вот теперь мне стало любопытно.

— А вы умеете задавать вопросы.

— В моей работе это важно.

— Да уж, представил, как вы так же допрашиваете асфальтные дороги, или чем ещё вы там занимаетесь в своём агентстве.

Линфорд усмехнулся. Я вздохнул.

— Ладно. Если вы действительно хотите увидеть, что у нас происходит, идите за мной.

И я повёл его туда, куда посторонних не пускают.

Глава 10. Зона доступа

Артур ненавидел лаборатории. Он до сих пор не понимал, почему в университете выбрал специальность биохимика. Хорошо ему хватило ума сразу понять, что это не для него, и после окончания он удачно устроился в муниципалитет на административную должность, которая имела такое же отношение к биохимии, как к балету. Он предпочитал иметь дело с реальностью — с улицами, людьми, распределением ресурсов, чем-то, что можно увидеть, пощупать, измерить.

Но теперь он стоял в безлюдном коридоре исследовательского центра, где «реальность» состояла из сложных формул, биологических процессов и назойливо гудящих машин, смысл которых ему ещё только предстояло понять. На стене у входа висела табличка: «Лаборатория биологического контроля. Подразделение B2». Биологический контроль. Какая-то часть его сознания саркастически отметила, что контролировать можно транспортные потоки, а вот болезни — это другое.

— Линфорд?

Артур повернулся.

— Идите за мной.

Они прошли через ряд коридоров, освещённых холодным неоновым светом.

— Мы используем передовую технологию переноса патологий, — начал Блейк, пока они шли. — В теории это должно быть полностью безопасно. Человек получает болезнь, организм адаптируется, и всё идёт по плану.

— Но?

Блейк остановился перед дверью с биометрическим сканером и ввёл код.

— Но в последние месяцы мы начали замечать… отклонения.

Дверь мягко раздвинулась, и Артур вошёл внутрь.

Помещение было просторным, с несколькими рабочими станциями. На экранах крутились трёхмерные модели ДНК, графики и таблицы. На одном из столов стоял прозрачный контейнер с питательной средой, в котором плавали живые клетки. Они были увеличены под микроскопом, и их структуры проецировались на большой экран.

— Что это?

— Клетки пациента после процедуры переноса.

Артур пригляделся. Они двигались беспорядочно — не так, как должны были.

— Они ведут себя так, будто «ищут» что-то, — сказал Блейк.

— Как это возможно?

— Мы не знаем, — Блейк потёр виски. — Но похоже, что некоторые болезни начали… адаптироваться к новым хозяевам. Или, что ещё хуже, изменять их.

Артур почувствовал, как внутри у него что-то неприятно сжалось.

— Вы хотите сказать, что болезнь меняется?

— Не совсем. Она учится.

Артур замер.

— Учится?

— Да. Мы наблюдали случаи, когда переданная болезнь начинает взаимодействовать с ДНК пациента не так, как должна. Она не просто «поселяется» в новом организме, а изменяет его, приспосабливаясь к новой среде.

Блейк подошёл к монитору и вывел новую диаграмму.

— Вот посмотрите. Это стандартный штамм вируса, который мы использовали для проверки. А это — тот же вирус после передачи другому человеку.

Артур прищурился. Они были разными.

— Он модифицировался?

— Именно. Он перепрограммировал свою структуру, чтобы соответствовать новому хозяину.

— Но разве это не… нормально? Болезни ведь эволюционируют.

— Да, но не так быстро. Как правило, этот процесс занимает годы. У нас — считанные недели.

Артур молчал. Ему нужно было время всё осмыслить. Он стоял перед экраном, вглядываясь в линии графика, в неестественно изогнутые цепи РНК, будто это был не научный отчёт, а предупреждение. То, что он услышал, было не просто неожиданным — это было опасно. Но пока он не понимал, чем именно.

— А пациенты? — наконец спросил он. — Как они себя чувствуют?

Блейк на мгновение замешкался. Этого было достаточно, чтобы Артур понял — не всё так гладко.

— Некоторые из них проходят реабилитацию в обзорном блоке, — сказал он наконец. — Он расположен при больнице, недалеко от лаборатории. Там ведутся наблюдения за реакцией организма в течение первых шести месяцев после обмена.

— И?

Блейк пожал плечами.

— У половины всё проходит нормально. У остальных… возникают особенности: побочные реакции, нестабильные симптомы, иногда психологические сдвиги. Были даже случаи сенсорных аномалий.

— Сенсорных?

— Например, один из пациентов, которому передали рассеянный склероз, начал сообщать о «неестественных» ощущениях в теле — как будто его кожа больше не его. В другом случае человек, получивший вирусный гепатит, заявил, что стал «чувствовать» чужую память.

Артур напрягся. Теперь он понимал: его задача — не просто наблюдение. Он оказался внутри чего-то гораздо более опасного, чем предполагал. Может, именно в этом и заключался настоящий смысл задания? Если бы ему дали более точные указания, он, возможно, смотрел бы в одном направлении и пропустил бы что-то важное.

— А вы докладывали о таких случаях?

Блейк медленно повернулся к нему.

— Мы обязаны вносить отчёты в систему. Но вы же понимаете, как это работает. То, что отправляется наверх, не всегда отражает то, что мы видим здесь.

Артур кивнул. Он знал.

— Я хочу увидеть этих пациентов, — сказал он. — Тех, у кого «не всё так просто».

Блейк посмотрел на него, изучая, потом коротко кивнул.

— Ладно. Вам потребуется пропуск. Я скажу Эмме — она оформит. Моя коллега. Одна из немногих, кто до сих пор верит, что мы здесь не зря. И, к счастью, у неё гораздо больше терпения, чем у меня.

Блейк отвёл взгляд, и Артур впервые заметил, как тяжело ему даётся всё это. Не просто наука, не просто отчёты — что-то глубже, что Блейк держал в себе.

— Вечером в блоке будет менее плотный режим. Я покажу вам, что происходит на самом деле, — добавил Блейк тише. — Но вы должны быть готовы увидеть то, чего не было в вашем задании.

— Я готов.

В тот момент он ещё не знал, что эта встреча станет точкой отсчёта.

Глава 11. Трещина

Я никогда никому об этом не рассказывал. Кроме Эммы. И то — не сразу. Не всё. Она спросила очень аккуратно — между прочим, будто бы просто хотела заполнить паузу. Мы стояли у лифта после какой-то формальной проверки, и она вдруг сказала:

— Ты странно смотришь на исследователей. Будто сам раньше стоял по ту сторону стекла.

Я усмехнулся. Хотел отшутиться, как всегда. Сказать что-то про аллергию на халаты или про травму детства, когда меня забыли в кабинете анализов. Но вдруг понял, что она не просто говорит — она наблюдает. Она чувствует.

Так и сказал:

— Был такой эпизод. Короткий. И не особенно приятный.

Сказал и сразу пожалел об этом. Потому что эта дверь — та, которую я закрыл и заколотил изнутри, — приоткрылась. А сквозняк из прошлого бывает ледяным.

Иногда я думаю, что сломался не в какой-то определённый момент, а понемногу, как стекло, которое сначала трескается изнутри — невидимо, но необратимо, — и постепенно паутина расползается по нему, пока в один день оно просто не рассыпается на мелкие осколки.

Но если быть честным, момент всё-таки был. Это было лет восемь назад. Я тогда числился в программе прикладного анализа биомеханических рисков. Звучит скучно? Вот именно поэтому на неё никто не обращал внимания. На деле мы занимались тем, что разрабатывали систему прогнозирования устойчивости организма к экзогенным терапевтическим вмешательствам. Если проще — пытались понять, кто и как перенесёт внедрение новых биоструктур, прежде чем их тестировать на человеке. Какой тип метаболизма склонен к отказу, какие мутации могут активироваться, где сработают механизмы компенсации. Всё было на бумаге аккуратно, логично.

Проект назывался «PHASE» — Predictive Human Adaptability Simulation Environment. Громкое название, но мы верили. Я тоже верил. Пока не начались первые отклонения. Ничего драматичного. Сначала — небольшие изменения в иммунном отклике. Потом — повышенная активность в зонах, которые не должны были быть затронуты. Я написал доклад, вызвался лично объяснить риски. Я тогда был моложе, горячее. Верил, что, если ты прав, тебя услышат. Меня не услышали.

— Это модельные колебания, — сказал один из кураторов. — В пределах погрешности.

Я продолжал настаивать. Привёл примеры. Предложил временно отложить внедрение на человеческие модели. Дал расчёты, графики. Подключил коллегу, занимавшегося статистикой, который поддержал меня.

Через два дня нас с проекта отстранили. Формально — «ротация». Неофициально — мы «тормозили процесс». А через полгода один из первых тестовых добровольцев — молодой инженер, здоровый, крепкий, готовый «двигать науку», — лёг с острой «аллергической» реакцией. Через девять дней умер. Я узнал об этом не от коллег и не от начальства, а из короткой заметки в закрытом техническом отчёте: «Тест-единица P-006 выбыла. Протокол прерван». И всё.

После этого я не ушёл. Нет. Я остался. Зачем — до сих пор не знаю. Может, потому что боялся, что всё повторится. А может, просто привык — к лаборатории, к людям, к этой жизни.

Я являлся туда каждый день. Делал своё. Писал отчёты. Просматривал графики. Делал вид, что всё нормально. Шутил. Иногда даже смеялся. Но каждый раз, когда видел новое имя в списке «реципиентов», вспоминал того парня. Его глупую веру.

И всё-таки спустя какое-то время я ушёл. Уехал к морю, ничего не делал. Женился. Непонятно зачем. Брак оказался коротким, пустым, ненужным ни мне, ни ей.

А потом появилась эта лаборатория. Появилась надежда, что я ещё могу сделать что-то полезное. Дать людям шанс избавиться от болезней, пусть даже шанс этот был микроскопическим. В итоге у меня остались только эта надежда и желание хоть немного изменить мир.

И снова бессонные ночи, научные испытания, безумное счастье от близости победы над природой, провалы, разочарования.

Иногда мне кажется, что я больше не учёный, а просто архив. Архив ошибок. И я опять думаю: всё к чёрту. Купить билет, уехать куда-нибудь. Жить без стерильных ламп, без диаграмм, без вины. Но потом — снова лаборатория. Снова данные. Единственная отдушина — Эмма с её теплотой, чаем и мягким голосом, рассказывающим про своих девчушек, которые разрисовали обои в детской. И я не уезжаю. Потому что, если уеду, кто останется? И может, я здесь нужен, чтобы ещё один протокол не закончился фразой «единица выбыла»?

— Надо отпустить, — Эмма прервала мои воспоминания, как будто услышав мои мысли. — То, что ты сейчас делаешь, — это гуманно. Пусть всё ещё далеко от идеала, но я верю: мы на верном пути. И… — Эмма взглянула на меня как-то очень глубоко, будто хотела проникнуть в моё сознание, — ты мне нужен. Без тебя я не справлюсь.

Глава 12. Эмма

Эмма приехала в лабораторию задолго до начала рабочего дня. Город только просыпался, и рассвет еле пробивался через лёгкие рассеянные облака, которые укутали улицу, как белое пуховое одеяло. Коридоры ещё не успели наполниться голосами и спешкой. Слышались только ненавязчивый электронный гул приборов и отдалённое потрескивание потолочных панелей, отбрасывавших неровный свет.

Эмма любила приходить первой. Это были её часы спокойствия — до того, как начнётся день, до Блейка с его мрачными шутками, до очередных отчётов и запросов с центрального управления. На столе её уже ждал свежий отчёт по группе C7. Он пришёл ночью — система автоматически загрузила его в архив. Вчера вечером тестирование этой группы завершилось, и она собиралась просмотреть первичные данные до того, как передаст их в аналитический отдел.

Эмма подключилась к системе и начала пролистывать. Температура, давление, стандартные биомаркеры… Всё, казалось, соответствовало норме. Но на третьем листе её взгляд остановился. «Образец 71B. Показатель IL-6: 28.7». Эмма прищурилась. Это было неожиданно. IL-6 — маркер воспаления, и в реабилитационной фазе он должен был быть в пределах 5–7. Никак не 28.7. Она открыла архив предыдущего дня. Тот же образец — «IL-6: 6.1».

— Что за… — пробормотала она, нахмурившись. Эмма открыла анализ крови пациента за последние трое суток. Все показатели были стабильны. Без причины скачок бы не произошёл, и уж тем более такой резкий. Она пересела ближе к экрану, ввела внутренний код доступа и вошла в архивную базу данных. Запросила запись изменений за ночь. Информация отсутствует. Это было невозможно. Изменение показателя было зафиксировано, а значит, должна быть история.

Эмма углубилась во внутренние разделы системы, предназначенные только для сотрудников с расширенными правами доступа. Формально у неё таких полномочий не было, но она знала одну старую особенность системы: после обновления часть архивных шлюзов так и не отключили полностью. Если вручную провести запрос через старый маршрут, некоторые ограничения можно было обойти.

Она попробовала. Сердце стучало быстрее. Не от страха, а от того самого лихорадочного и неприятного возбуждения, которое она давно не испытывала. Экран мигнул. Доступ получен. Она пролистала список и увидела, что файл с исходными данными был перезаписан в 03:17 утра. Автор изменения не указан.

— Этого не может быть, — еле слышно пробормотала она, хотя рядом никого не было.

Кто-то намеренно подменил данные. Всё внутри неё протестовало. Это мог быть сбой системы. Автоматическая перезапись. Всё что угодно. Но Эмма чувствовала: это было неслучайно.

Она сделала снимок экрана. Ещё один. Сохранила копии в личном закрытом архиве на внешнем сервере, которым никто, кроме неё, не пользовался. Привычка подстраховываться осталась ещё с прежней работы.

Потом встала из-за стола, прошла к кофеварке, включила подогрев, потом снова замерла. Рука сама нащупала медальон на шее — там были фотографии дочерей. Одна вчера нарисовала ей «вирус в клетке» и сказала, что теперь «никто не заболеет». Эмма тогда засмеялась. Сейчас — уже нет.

Она решила пока не говорить начальству. Ни Блейку. Ни Артуру. Никому. Слишком рано. Надо перепроверить, приглядеться и, может, даже проследить, если что-то или кто-то покажется подозрительным.

Глава 13. Наблюдательный блок

Они ехали молча. Город вяз в вечерних пробках, огни машин расплывались по мокрой дороге. В салоне повисло неловкое молчание, и ни один из них не хотел разбавлять его словами. Артур смотрел в боковое окно. Блейк рядом крепко сжимал руль.

— А вы всегда такой молчаливый? — неожиданно спросил Артур.

Блейк не оторвал взгляда от дороги.

— А вы всегда такой наблюдательный?

— Работа обязывает.

— Интересная у вас работа. Следить за людьми. Наверное, требует особого склада характера.

— У вас, похоже, особое отношение к проверкам.

— У меня особое отношение к тем, кто появляется ниоткуда, задаёт много вопросов и при этом делает вид, что это просто так.

— Уверяю вас, если бы я делал вид, что это просто так, вы бы первым это заметили.

Блейк хмыкнул.

— Видите? Вы даже звучите как человек, который пришёл с заданием, но хочет, чтобы все думали, что он просто «на всякий случай».

Артур повернулся к нему.

— А вы — как человек, который так привык жить в напряжении, что уже не отличает союзника от врага.

Блейк, который обычно за словом в карман не лез, почему-то не нашёл, что ответить. Сказать, что потерял веру в людей, было бы неправдой, вернее, полуправдой, поэтому он просто промолчал.

Машина свернула в боковую улицу, где стояло серое пятиэтажное здание — Медико-реабилитационный комплекс.

Блейк припарковался.

— Никаких записей. Никаких вопросов медперсоналу. Только смотрите.

— А если у меня возникнут вопросы? Или мне что-то не понравится?

— Тогда напишите в своём отчёте. Я уверен, его внимательно прочитают.

Артур вздохнул. Он уже начал догадываться, что Блейк не просто резкий. Он из тех, кто однажды поверил, но потом разочаровался настолько глубоко, что теперь доверяет только фактам, и то не всем.

Они подошли к стеклянным дверям. Сбоку на стене — вывеска «Отделение 3». Внутри запах антисептика смешивался с чем-то кислым, медицинским, неприятно забивавшимся в ноздри. Медсестра, не задавая вопросов, пропустила их, кивнув Блейку. Он явно был здесь не в первый раз.

— Здесь находятся пациенты в фазе затяжной адаптации, — сказал он, глядя прямо вперёд. — Те, у кого реакция организма пошла иначе, чем ожидалось.

— То есть — побочные эффекты?

— Мы называем это «нетипичной реакцией». Звучит дружелюбнее.

Он остановился перед дверью в палату.

— Готовы?

— Всегда.

Блейк открыл дверь. Внутри — почти уютная комната. Кровать, монитор, капельница. В кресле у кровати — мужчина лет пятидесяти, худой, с живыми глазами. Он смотрел в окно. Рядом с ним стояла медсестра и записывала что-то на планшете.

— Мистер Гарсия, — сказал Блейк мягко. — Это наш новый коллега, Артур. Он просто посмотрит, хорошо?

Мужчина обернулся. Улыбнулся.

— Конечно. У нас тут не скучно. Особенно по ночам.

— Почему по ночам? — спросил Артур.

— Потому что тогда я начинаю… видеть, — он наклонился ближе, шепча. — Чужие воспоминания. Как будто это не моя жизнь. Люди, лица, которых я не знаю. Я думал, это сон. Но потом понял — это их память. Тех, кто носил эту болезнь до меня.

Артур удивлённо приподнял бровь.

— Простите, что?

— Я получил их воспоминания. Или обрывки. Или сны. Не знаю, как это назвать. Одни страшные. Другие — очень красивые.

Блейк ничего не сказал. Они вышли, и Артур ещё некоторое время молчал, прежде чем заговорил:

— Это единичный случай?

— Нет. У нас семь подобных. Трое на ранней стадии. Один в изоляции — начал утверждать, что у него «два сознания».

— Вы докладывали?

— Вы же знаете ответ.

Артур сжал зубы. Они шли по коридору. За стенами слышались редкие голоса и шорохи.

— Вы думаете, это началось недавно? — спросил он. — Я имею в виду не только этого пациента, а проблему в целом.

Блейк остановился. Обернулся.

— Я думаю, это началось давно. Мы просто слишком долго делали вид, что всё идёт гладко по плану.

Он хотел добавить ещё что-то, но замолчал. Потом развернулся и пошёл дальше.

А Артур остался стоять. Он понимал, что то, что он сейчас увидел, было серьёзно.

Глава 14. Не значится

Эмма считала себя человеком дисциплины и баланса. На работе — уравновешенная, собранная, внимательная. Там, где другие спешили, она не торопилась — делала всё обдуманно. Там, где возникала путаница, она раскладывала всё по полочкам. Дома — любящая жена, заботливая мама, хороший слушатель и рассказчик, судья в спорах за игрушки. Она умела переключаться, оставляя рабочие мысли за порогом, как снимают обувь.

А ночью — иногда просто женщина, которая хотела тишины. Чтобы никто ничего не просил, не требовал решений, не задавал вопросов. Хотя бы пару часов.

Но в последние дни этот баланс стал зыбким. С того момента, когда она впервые заподозрила подмену данных, что-то сдвинулось. То, что происходило, не просто отвлекало — не отпускало. Оно тянулось за ней домой, в кухню, в разговоры, в редкие минуты покоя.

Сначала она просто сохраняла копии отчётов. На всякий случай. Почти машинально. Потом начала помечать для себя имена операторов, внёсших изменения. Делала это аккуратно, без лишних следов — для себя. В изменённых документах стояло одно и то же имя. Она проверила его по базе сотрудников. Потом ещё раз. Такого сотрудника не было.

Это можно было бы списать на техническую накладку. На устаревшие данные. На сбой синхронизации. Но когда одно и то же повторяется трижды, это уже закономерность.

Эмма начала вести записи вручную. В блокноте. Старом, обшарпанном, с потёртой обложкой. Такой никто не стал бы воспринимать всерьёз. Блокнот лежал в шкафчике под большой картонной коробкой с чаем. Она даже усмехнулась, когда придумала это место. Слишком просто, чтобы кто-то искал. Но с каждым днём она всё чаще проверяла, на месте ли он.

Сегодня, как только Блейк и Артур уехали в реабилитационный блок, Эмма задержалась. Сеть была загружена слабо. Логи обновлялись с задержкой. Это означало, что можно посмотреть глубже — туда, куда по обыкновению не заходят без особого допуска. Она не спешила. Сначала прошла знакомым маршрутом — задержалась у пары терминалов, перекинулась несколькими фразами с сотрудниками.

Только потом свернула в старый административный сектор и открыла доступ через устаревший интерфейс. Им почти не пользовались. А значит, почти не отслеживали. Экран мигнул, затем появился интерфейс, который она не видела уже несколько лет. Серый, устаревший, без обновлений. Надёжный.

Она ввела параметры поиска и открыла файл с меткой 19-С-Д. Система откликнулась не сразу, и эта пауза показалась ей слишком долгой. Когда файл наконец открылся, стало ясно: что-то не так. Один и тот же образец имел три версии отчёта. В первой — стабилизация состояния, показатели в норме. Во второй — агрессивное развитие мутации и резкое ухудшение. В третьей — «данные отсутствуют».

Это не выглядело случайностью. Это не выглядело случайностью. Скорее, как попытка стереть следы — неаккуратная, поспешная. Эмма проверила временные метки: разница составляла часы, не дни. Изменения вносились почти в реальном времени.

Она открыла лог доступа. Список был коротким — слишком коротким. Записей должно было быть больше. Она прокрутила вниз, и внизу списка на мгновение появилась ещё одна строка. Имя она разглядеть не успела — строка исчезла прежде, чем она смогла её открыть. Эмма замерла, вернула список к началу, проверила снова. Ничего. Как будто этой записи никогда не существовало.