Цена на боль

Она медленно вдохнула. За этим стояло что-то большее. Система, в которой кто-то мог появляться и исчезать, не оставляя следов.

Эмма закрыла файл, затем открыла его снова. Всё осталось прежним, но ощущение изменилось. Будто теперь сама система знала, что на неё смотрят. Она задержала руку над клавиатурой, покачала головой, но пальцы всё равно двигались осторожнее.

Она скопировала данные обходным способом — фрагментами, чтобы не оставить следа. Каждое действие занимало больше времени, но спешка здесь была недопустима. Любой неверный шаг мог привлечь чьё-то внимание.

В коридоре хлопнула дверь. Эмма вздрогнула и прислушалась. Шаги — кто-то прошёл мимо. Она снова посмотрела на экран. Курсор спокойно мигал в пустой строке.

Она закрыла систему. Старый интерфейс исчез, как будто его и не было. Ещё несколько секунд Эмма сидела неподвижно, затем встала, достала из шкафчика блокнот. Быстро записала: «19-С-Д. Три версии. Разница — часы. Логи неполные». Рука на мгновение замерла, потом она добавила ещё одно слово: «Кто?»

Эмма закрыла блокнот и вернула его на место. Когда она выключала свет, ей на секунду показалось, что экран за её спиной снова вспыхнул. Она обернулась — ничего. Только тёмное стекло и её отражение. Но теперь оно выглядело иначе. Как будто она уже не была просто наблюдателем.

Глава 15. Закон сохранения

Мы возвращались в лабораторию. Снаружи было серо и липко, когда солнце вроде бы есть, но как будто не может решиться — светить или нет. Такая погода была свойственна Сан-Франциско, но никак не Стэнфорду, где в большинстве случаев светило солнце. В машине было тепло, но разговор — холодный.

— Я всё равно не понимаю, — вдруг сказал Артур, глядя вперёд. — Если вы можете извлечь болезнь, если она уже вне организма… почему её просто не уничтожить?

Я почувствовал раздражение. Не потому, что вопрос был глупым — как раз наоборот. Он раздражал, потому что я сам задавал его себе сотни раз. Потому что теоретически это было разумно и казалось простым. Но всё, что мы делали, не срабатывало. Как будто природа с присущим ей спокойным равнодушием говорила: «А вот нет, энергия не исчезает, она превращается из одной формы в другую». И никакая наша новаторская теория не срабатывала.

— Это был первый вопрос, который мы себе задали, — произнёс я, стараясь говорить ровно. — Если можно вынуть — значит, можно и уничтожить.

И мы пытались. Мы были молодые, вдохновлённые. Никто ещё не говорил об «обмене». Все верили, что избавление возможно. Мы разработали капсулу переноса:

герметично закрытый контейнер, в который вводилась извлечённая патология — вирус, опухолевые клетки, мутированные нейроны. Всё шло хорошо. До тех пор, пока мы не попытались удалить содержимое. Первый метод — классическое уничтожение: высокотемпературная обработка, кислотная нейтрализация. Результат: почти всегда образовывались вторичные биоактивные соединения. Некоторые — устойчивые. Один раз мы случайно запустили мутацию в лабораторном фильтре, которая потом жила в колонии грибов полгода. Это был первый тревожный звонок.

Я набрал воздух и продолжил:

— Потом — замораживание, криогенный распад. Думали, это остановит деление. Не вышло. Некоторые структуры адаптировались к экстремальным температурам. Одна из них продолжала слабое биогенеративное поведение даже при семидесяти градусах Цельсия. Мы назвали её «живая тень». Дальше пошли по пути генной дезактивации. Идея была стереть маркеры, сделать патологию «невидимой» для биосистемы. Но через пару недель наблюдали самую жуткую картину: патология «переписывала себя», включались дремлющие фрагменты РНК, которых не должно было быть. Снова провал. Как только мы стирали геномную активность, в 30% случаев включались запасные участки РНК, как будто система была запрограммирована на выживание. Мы не знали — это защита природы или результат её безразличия. Но это было устойчиво.

— Как будто болезнь… не хочет умирать? — переспросил Артур, нахмурившись.

— Да, — сказал я. — Как будто ей не нужно умирать. Её функция — существовать. Она не «живёт», не «думает». Она просто есть. Пока есть биологическая система, способная её поддерживать, — она вернётся.

Я бросил взгляд на Линфорда, стараясь понять, понимает ли он, и продолжил:

— Мы начали понимать, что болезнь — это не изъян природы. Это не паразит, которого можно поймать и раздавить. Она — процесс, встроенный в логику самой жизни. Пока есть живая система, болезнь может к ней адаптироваться.

Артур молчал, но я чувствовал — он смотрит на меня пристально. Слишком внимательно.

— Значит, вы сдались? — спросил он осторожно.

— Нет. Мы сменили подход.

— И решили передавать её другим?

Я сжал руль сильнее, чем нужно.

— Это не сразу стало тем, чем стало. Сначала идея была в балансе. Если кто-то может нести тяжесть, а кто-то — нет, может быть, система найдёт равновесие. Добровольный выбор. Осознанный. Этика, основанная на согласии.

— Но это ведь не работает так.

— Знаю.

И вот тут я почувствовал, как внутри, словно мутная вода со дна, поднимается чувство, которое я всё это время глушил в себе.

— Я знал, — продолжил я сухо, стараясь не выдать своих эмоций, — что рано или поздно всё это выйдет из-под контроля. Что контракты станут оружием, что справедливость — утопией. Но я продолжал искать. Потому что… а что ещё делать? Мы не смогли уничтожить болезнь. Не смогли избавиться от неё. Место, которое она занимала, словно не хотело оставаться пустым — оно требовало заполнения. Значит, остался только вариант «перенести». И тогда началась эра обмена.

Он ничего не сказал.

— Знаете, — добавил я уже с лёгкой усмешкой, — иногда мне хочется вернуться в ту первую лабораторию. Просто сесть посреди пустого зала и написать на стене: «Мы пытались».

— Это было бы честно, — сказал Артур.

— И бесполезно, — ответил я.

А потом я замолчал. Потому что больше нечего было сказать. Ни себе. Ни ему. Ни этой чёртовой системе, в которой вместо излечения мы научились просто перекладывать боль с одного плеча на другое. И только боль почему-то всегда остаётся прежней.

Я разозлился на себя за своё откровение перед ним. Бросил на него взгляд. Быстрый. Усталый.

— А вы что бы сделали?

Он не ответил. А я продолжил:

— Остановить уже было нельзя. Слишком интересная была идея. Чересчур соблазнительная для сильных мира сего. Я знал, чем это закончится. Это станет бизнесом. Что однажды вместо равного обмена будет рынок. Что бедные будут «продавать» своё здоровье. Что кто-то придумает, как превратить болезнь в капитал. И так и случилось. И, возможно, мой самый большой грех, что я не ушёл, а остался, стал частью этого… — я попытался подобрать подходящее слово, — преступления.

Какое-то время мы ехали молча. Впереди маячили огни лаборатории.

— Мне кажется, вы разочарованы не в науке, — прервал тишину Артур. — А в людях. А остались вы потому, что ещё верите и надеетесь найти решение, как её победить.

Я фыркнул.

— В науке тоже. Но в людях — да. Особенно когда видишь, как они используют знание. Как вырезают из него удобные фрагменты и продают на вес.

Артур ничего не сказал. Он, казалось, что-то анализировал, сравнивал, проверял. И это злило меня. Он не имел права приходить в мою реальность и так спокойно выносить суждения. Он не был в том начале. Не видел того ужаса, когда ты понимаешь, что проиграл природе, этике и здравому смыслу одновременно. И вот теперь сидит рядом, щурится, делает вид, что понимает и поддерживает меня и, возможно, записывает каждый мой ответ. Я не доверял ему. Он был частью системы, жадной и преступной, которой плевать на людей. А я просто жалкая и бесполезная лабораторная крыса, которая ничего не может изменить.

А ещё он раздражал меня тем, что напоминал меня самого — того, кем я когда-то был. Только с ещё не сожжёнными мостами.

Глава 16. Допуск

Эмма проснулась за десять минут до будильника — редкая роскошь, когда просыпаешься сам. Дом ещё спал. Пол безмятежно дышал рядом, обняв подушку. Где-то в детской девочки ворочались в своих кроватках, но ещё не начали громко требовать мультики, какао или надеть носки другого цвета.

На кухне пахло кофе — автомат отключился по таймеру. Она налила себе чашку, подошла к окну. Стекло было чуть запотевшим, похоже, моросило. Лёгкие капли чуть попугали, но так и не переросли в дождь. «Ну и хорошо. Значит, день будет тёплый», — подумала Эмма. В такие моменты ей казалось, что город делает паузу — не дышит, не торопится.

Эмма нарезала клубнику на мелкие кубики, как любили девочки, а хвостиками украсила тарелку по бокам. Сделала омлет, хотя знала, что придётся выдержать сражение — яйца съедались с трудом. Младшая дочурка категорически отказалась от омлета, зато радостно выдала:

— Мам, сегодня я нарисую тебе микроб! Он будет розовый и добрый.

— Отлично, — ответила Эмма, улыбаясь. — Такой нам в лаборатории очень нужен.

Старшая громко объявила, что в садике сегодня день без игрушек и надо будет «играть воображением». Муж, зевая, сказал, что хочет «поиграть воображением в отпуск», и ушёл собираться на работу. Через двадцать минут вся семья уже была готова — с рюкзаками за спиной и завтраком в контейнерах. Эмма поцеловала всех и вышла за дверь последней.

На работу Эмма ездила на велосипеде. Принципиально. Даже если опаздывала, что, в общем-то, никогда не случалось. Она не ходила в спортзал, не плавала и не бегала. Езда на велосипеде была её единственным видом спорта, и этой привычке она не изменяла. Машину брала только если нужно было везти девочек на занятия. Эмма поймала себя на том, что сегодня ей не хочется слушать по дороге новости. Она ехала в тишине — редкая роскошь в её ежедневном ритме.

Лаборатория встретила её почти сонной тишиной. В длинных коридорах ещё не звучали голоса, а приглушённый свет делал помещение почти заброшенным — словно здание ещё не до конца проснулось. В такие ранние часы оно всегда казалось особенно таинственным.