Cага Дераверна. Заповедь Дракона

— Тень уже здесь, — прозвучало в голове. — Вы проиграли, едва начав. Оставь этот город, он обречен.

Незнакомец сжал пальцами холодные подлокотники трона.— У нас есть шанс. Мы дадим им бой.

— Шансов нет, — отозвался голос с ледяным безразличием. — Этот город — гнилое дерево. Люди слабы, эльвы горделивы, вы разрознены. Собирай народы, уводи выживших, только в единстве изгнанников будет надежда. Здесь же — лишь пепел.

С этими словами связь оборвалась. Незнакомец резко встал, сорвал с лица тяжелую золотую маску и с силой швырнул её на полированный стол. Металл жалобно звякнул.

— Тогда, проклятье, помоги мне спасти хотя бы их! — крикнул он в пустоту, но ответа не последовало.

Маска соскользнула со столешницы и с глухим стуком упала на ковер. Он подошел, поднял её и долго всматривался в пустые глазницы благородного лика.— Мой позор тянется из древности, — прошептал он. — На этот раз я не отвернусь. Он вышел из помещения, готовясь к долгой ночи. В памяти всплыло бледное лицо Ириды и тот жестокий выбор, который он сделал по отношению к ней. В глубине души, скрытой за множеством тайн, он надеялся, что они справятся. Что они выживут и когда-нибудь смогут навсегда покинуть проклятый Ар-Денс.

Глава 11 - Встреча

Я и не думала, что тогда мы станем так близки.

Ирида.

Ворон, посланный незнакомцем в маске, резал воздух над землями, лежавшими в нескольких лигах от Вейса. Под ним стлалась страна, уже тронутая порчей грядущего бедствия: перелески чернели, словно обугленные ладони, овраги наливались сумеречной синевой, а холмы тонули в багряной дымке заката, будто сама земля истекала старой, еще не остывшей кровью. Ветер бил птице в грудь, трепал перья, тащил назад, но ворон летел упрямо, ведомый не одним лишь заклятием, а чужой волей, вцепившейся в него крепче железных когтей. И тогда он увидел тьму. Она не просто надвигалась. Она шла — по равнинам, по каменистым склонам, сквозь редкие рощи, между холмов, ломая очертания мира, текла армия, от одного вида которой разум невольно искал спасения в слепоте. Это были не беспорядочные толпы, не безумное стадо чудовищ, рвущееся вперёд на одном только голоде. Нет. В этой массе жила воля. Страшная, холодная, нечеловеческая воля, сумевшая связать разнородный ужас в подобие строя. Сущности тьмы двигались рядами — там, где им вообще было дано удерживать строй, — и в этом уродливом порядке чудилось нечто особенно омерзительное. Даже хаос подчинялся здесь команде. И всё же, как ни жутка была эта слаженность, она не дотягивала до той железной выучки, с какой когда-то маршировали полки герцога Дериона. Те шли, как единое существо, как стальная змея, чьи кольца двигались в безупречном согласии. Здесь же строй держался не на чести, не на дисциплине, не на верности, а на страхе и колдовском принуждении. Это была не армия в человеческом смысле. Это была язва, научившаяся шагать в ногу. Ворон поднимался выше, всматривался в кипящую мглу под собой, выискивая того, кто вёл эту силу. Где-то там должен был быть властелин, чьё присутствие заставляло стольких тварей не рвать друг друга на части, а двигаться к одной цели. Но сначала он видел лишь бесконечное движение: копья, щиты, ржавые шлемы, ломаные лезвия, косматые спины, вздрагивающие горбы, пасти, распахнутые в безмолвном зверином рыке. Всё сливалось в один чудовищный поток, текущий к городу, как чёрная кровь по венам мёртвого великана. Он пролетел над закатным холмом — и там увидел его. Дракон. Тёмно-багровый, точно высеченный из запёкшейся крови и старого сумрака, он возвышался над воинством, как идол погибшего века. Огромный, неподвижный, почти неотличимый от скалы в первые мгновения, он казался слишком древним, чтобы быть живым, и слишком живым, чтобы быть просто зверем. Последний свет заката скользил по его чешуе тусклыми отблесками, словно солнце не освещало её, а угасало об неё. Глаза дракона горели глубоко посаженным, тяжёлым огнём — не пламенем ярости, а медленным жаром ненависти, что тлеет веками и не знает насыщения. Сразу стало ясно —это и был источник воли, стягивавшей тьму в кулак. Не вожак орды. Не полководец. Нечто хуже. Существо, чья власть не требовала крика, потому что само его присутствие было приказом. Твари сновали у подножия холма, посыльные носились между рядами, и армия меняла движение едва заметно, но безошибочно, точно по беззвучному жесту невидимой руки.

Однако рассмотреть дракона дольше ворону не дали. Один из магов поднял голову. Потом другой. И в следующий миг воздух взорвался визгом. Из глубины тёмных рядов с леденящим душу криком сорвались в небо крылатые твари — не птицы и не звери, а что-то промежуточное, словно ночь в припадке ярости пыталась породить жизнь и всякий раз ошибалась. Их крылья были кожистыми и рваными, как погребальные полотнища; длинные шеи судорожно изгибались; пасти щерились частоколом игольчатых зубов. Они рванули к ворону с такой свирепой стремительностью, что воздух застонал вокруг них. Ворон метнулся в сторону. Раз, другой. Когтистая тень чиркнула мимо, едва не задев крыло. Он нырнул ниже, надеясь уйти в поток ветра над склоном, но одна из тварей уже заходила сверху. Удар был мгновенным. Небо опрокинулось. Боль обожгла бок. Перья взвились чёрным вихрем. Мир закрутился, и земля с пугающей быстротой рванулась навстречу. Ворон успел лишь выдохнуть хриплое, почти человеческое проклятие, прежде чем сумрак проглотил и его, и последний отблеск заходящего дня. В ту же минуту далеко в Вейсе незнакомец в маске вздрогнул, будто по нервам ему провели раскалённой проволокой. Он стоял в своём кабинете, полутёмном, тесном от книжных шкафов, карт, свитков и запертого молчания, и крепко сжимал в руке окровавленный кинжал — тот самый, что был использован для заклятия. На лезвии темнели засохшие пятна, но металл всё ещё дышал остаточной силой. От него тянуло могильным холодом, и даже пламя свечей рядом горело ниже и слабее, словно не смея подниматься в его присутствии. Он закрыл глаза лишь на миг, принимая то, что успел передать ему ворон перед гибелью. Этого оказалось достаточно. Тень шла не ради добычи. Не ради земли. Не ради мести в человеческом её понимании. Она шла, чтобы обрушиться на Артрейн, разорить Вейс, завалить дороги, площади и дома телами, лишить мир голоса, дыхания и памяти. Ей было безразлично, кто встанет у неё на пути. Человек, эльв, гном, одарённый, инквизитор, беглец, солдат, дитя, старик — всё это были лишь разные формы плоти, подлежащей уничтожению. Даже древние существа, о которых спорили легенды и догматы, для неё не значили ничего. Ни чёрные драконы старых эльвийских преданий, ни Высшие, чьи имена так любили шептать в запретных залах, не были бы для неё чем-то большим, чем очередной костью в общей груде. Незнакомец медленно поднял взгляд к карте, прибитой к стене. Он и прежде понимал, что силы врага велики. Теперь же это знание обрело форму, вес и холод. Армия Тени была огромна настолько, что само число переставало что-либо значить. Там, где человеческий разум искал счёт, начиналось бессилие. Её было не просто много — её было слишком много для любой надежды, которая ещё пыталась сохранять благопристойный вид надежды. Среди бесчисленных рядов он успел различить уже знакомых тварей — тех самых, что однажды появились в башне магистрата. Сущности в доспехах, с кривыми мечами, с движениями резкими и ломаными, как у кукол, которых дёргает невидимая злая рука. Но были и другие. Намного хуже. Закалённые, лучше вооружённые, тяжёлые, как осадные машины из сгнившего железа и мяса. Их латы были ржавы, местами словно проедены болезнью, покрыты налётом гнили, однако в этой гнилости не было слабости. Напротив — казалось, сама порча заковала их крепче хорошей стали. Особенно огры. Одного воспоминания о них было достаточно, чтобы у человека с воображением начались дурные сны. Громадные, сутулые, с руками, способными переломить хребет лошади одним движением, они шагали среди тёмного войска, как живые осадные башни. Инаэль рассказывал о таких после боя на закатном холме, и тогда это казалось преувеличением, свойственным выжившим. Теперь стало ясно — он ещё смягчал увиденное. Эти твари могли бы таскать брёвна, каменные ядра, части требушетов так, словно речь шла о вязанках хвороста. Могли бы ломать ворота голыми руками. Могли бы нести смерть в городские переулки, где ни одна стройная линия обороны уже не спасла бы защитников. Но и это было не самым скверным. Хуже оказались маги. Сущности тьмы, владеющие кровавым искусством, — уже сама мысль об этом звучала как надругательство над границами возможного. И всё же они были. Ворон успел увидеть барьеры, натянутые над отдельными частями воинства, будто мутные купола из свернувшейся тьмы и застарелой крови. Под этими покровами маги вершили свои ритуалы. Их движения были неторопливы, почти торжественны, как у жрецов при жертвоприношении, а заклинания не вспыхивали светом — они, напротив, высасывали его из воздуха. Там, где начиналось их колдовство, вечер блек, будто сам мир отворачивался, не желая смотреть.

Незнакомец не знал, кто из них командует отдельными полчищами. Возможно, среди этих заклинателей и скрывались полководцы Тени. Возможно, истинные вожаки вообще оставались вне поля зрения, как разум остаётся невидим в черепе. Но одно было ясно —против Вейса двигалась не просто орда, а сила, у которой имелись и власть, и замысел, и время довести этот замысел до конца. Он вышел на балкон, словно стены кабинета внезапно стали слишком тесны для его мыслей. Над городом ещё висел вечер — хрупкий, золотистый, обманчиво мирный. Вейс простирался перед ним, прекрасный, как перед казнью: башни и шпили ловили последние лучи, черепичные крыши горели тёплой медью, высокие окна отражали закат, будто в каждом из них теплилась частичка уходящего солнца. С высоты всё ещё можно было поверить, что это живой город, а не будущий склеп. Но если смотреть вниз, чары рассеивались. Там уже начиналась другая правда. По улицам тянулись солдаты. Кордоны росли на перекрёстках, как железные нарывы. У ворот возводили заграждения, на площадях ставили бочки с песком, копья, связки стрел, ящики с болтами для арбалетов. Патрули шли быстро, отрывисто перекликаясь, и в каждом шаге слышалась не уверенность, а торопливое упорство людей, слишком хорошо понимающих, что времени больше нет. Горожане стекались к воротам в безмолвной панике, которая куда страшнее крика. Лица были серы, глаза расширены, руки дрожали. Матери прижимали к себе детей, ремесленники тащили узлы, старики хрипло спорили с дозорными, будто ещё можно было отвоевать у беды право не смотреть ей в лицо. Они хотели бежать из обречённого города. Но город уже не отпускал. Инквизиторы и солдаты останавливали беглецов. И не для того, чтобы успокоить или разогнать. Им вручали оружие. Копья, короткие мечи, топоры, старые щиты со стёртыми гербами, арбалеты, которые, возможно, не снимали со стен десятки лет. Железо переходило из рук в руки, как печать приговора. И каждый, кто принимал его, будто старел на несколько лет в один миг. Незнакомец увидел, как один юноша — то ли подмастерье, то ли писарь, слишком худой для воина и слишком растерянный для героя, — отшатнулся, когда ему сунули в ладонь меч.

— Я не умею, — прошептал он.

Солдат, покрытый дорожной пылью и копотью, посмотрел на него устало, почти без злобы.

— Научишься, если доживёшь до рассвета. И пошёл дальше.

Юноша так и остался стоять посреди людского потока, глядя на клинок так, словно держал в руках не оружие, а обломок собственной прежней жизни. Незнакомец медленно перевёл взгляд на городские стены, на башни, на ворота, на темнеющий горизонт за ними. Вейс всё ещё жил: дышал, суетился, молился, лгал себе, надеялся, вооружался. Но уже чувствовалось, как над ним смыкается невидимая петля. Город ещё не пал, и всё же в воздухе витал тот особый холод, который приходит лишь перед великим разорением, когда судьба уже вынесла решение, а людям оставила только право встретить его стоя.

Инквизиция с поразительной скоростью решала вопросы с нехваткой людей. Впрочем, это касалось не только её. Коллегия, Певчие — все тянули в город новые руки, будто Вейс и впрямь готовился не к осаде, а к долгой, изнурительной мясорубке. Внутри стен уже стояли наёмники, отряды лесных бродяг и двенадцатых, укреплявших городские стены. Днём они тащили брёвна, заколачивали щели между зубцами, ставили дополнительные помосты для лучников; ночью же, не снимая доспехов, спали вполглаза, будто сам воздух вокруг них мог обернуться бедой. Наконец незнакомец всё же заговорил, поняв, что лучше собеседника ему сейчас не найти.

— Если Высший существует, — произнёс он тихо, с усталой, почти чужой горечью, — было бы славно, если бы он нам помог. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как дым после пожара.

В это же время шестеро всадников, посланных Тенью, не останавливались ни на миг. Их кони, покрытые пеной и дорожной пылью, били копытами землю, будто пытались выбить из неё остатки жизни. Встреченные на пути существа, если не были растерзаны сразу, всё равно редко уходили живыми. Некоторым, конечно, везло: им удавалось спрятаться в овраге, уйти в лес, раствориться в сумраке меж деревьев. Но большинству не выпало и этой жалкой милости. Они искали того самого незнакомца в маске. Им была отдана чёткая задача, и отказаться от её исполнения они не могли. Да и не осмелились бы. Перед ними тянулись деревни и поселения, мимо которых лежал путь в Ар-Дэнс — самые обычные крестьянские земли, где жизнь обычно шла однообразно и тихо: с рассветом — в поле, к полудню — к колодцу или в хлев, вечером — в трактир, а потом снова домой, в тепло, в запах хлеба, дыма и мокрой земли. Всё это казалось вечным и нерушимым, пока не появлялись они. После проезда этих всадников мирная жизнь обрывалась очень быстро — и всегда в самых тёмных красках. Они приближались неумолимо. Сэнд, Элай и Лорик тем временем покинули стоянку, где раньше встретили волколака, предупредившего их об опасности. После той ночи они так и не смогли нормально уснуть. Даже когда договорились, что дозор будет держать только один, в итоге не спал никто: каждый по очереди поднимался, вслушивался в лесную тишину, в хруст веток, в далёкий вой, который то ли был настоящим, то ли рождался в уставшем сознании. После таких слов сон всегда приходит тяжело.

Собрав вещи и двинувшись в путь ещё до рассвета, они погнали лошадей быстрее, чем следовало бы. Животные тяжело дышали, сбивались с ритма, фыркали на холодном воздухе, но людей это уже мало заботило. Встретиться с теми тварями, о которых предупреждал волколак, хотелось ещё меньше. Элай вёл их по лесным тропам уверенно, словно знал каждую корягу, каждый поворот и каждую яму под слоем листвы. И неудивительно — будучи руководителем Певчих, он не раз продумывал тайные маршруты для своих шпионов и знал, как обойти большую дорогу так, чтобы добраться до Ар-Дэнса почти к концу светового дня. Когда впереди показались первые дома, они уже были измучены дорогой. Деревня встретила их тишиной. Спокойной, почти сонной. Крестьяне занимались привычными делами: кто-то возвращался с мотыгой на плече, кто-то уже направлялся в трактир, где пахло кислым элем, пережжённым маслом и старым деревом, кто-то чинил забор или тащил ведро к колодцу. В воздухе стоял запах навоза, сырой земли и дыма из печных труб. Ничто здесь не предвещало беды.

— Наконец-то доехали, — выдохнул Сэнд, заметно расслабляясь.

Он и правда устал от этой бесконечной дороги. Десять часов в седле — испытание не из лёгких, особенно когда тело ноет, а каждая кочка отдаётся в спине тупой болью. Но ноги его уже не беспокоили так сильно: на привале он всё равно использовал те припарки, что дала ему лекарь ещё в штабе Певчих. Они жгли кожу терпко и холодили потом, но боль глушили исправно.

Лорик покосился на деревню и тихо хмыкнул:

— Слишком тихо.

— Не начинай, — буркнул Сэнд. — Я только-только решил, что сегодня нас хоть раз не попытаются сожрать.

Элай, не слезая с седла, медленно осмотрел улицу, окна, колодец у центра деревни и тёмную полоску леса за домами. Его лицо осталось спокойным, но взгляд стал заметно жёстче.

— Тихо бывает перед бурей, — сказал он. — Или перед резнёй.

Сэнд поморщился.

— Не лучшая у тебя привычка — говорить такие вещи в деревне, где и так тревожно дышат.

— А у тебя — делать вид, что тревоги нет, — спокойно ответил Элай. — Это ещё хуже.

Они остановились у края улицы, и лошади, будто почувствовав наконец короткую передышку, тряхнули головами и шумно выдохнули. Где-то за домами залаяла собака, затем ещё одна. За окном мелькнула чья-то тень, и тут же исчезла, словно человек внутри дома сам испугался собственной любознательности.

Сэнд спрыгнул с седла осторожнее, чем позволяла усталость, и потянулся, чувствуя, как хрустит спина.

— Ладно, — сказал он, оглядываясь. — Если здесь и правда спокойно, я готов поверить в чудо.

Элай коротко посмотрел на него.

— Не стоит. Чудеса редко приходят вовремя.

— В трактир! Давайте сразу туда! — перебил его гном, не скрывая нетерпения.Элай и Сэнд обменялись короткими взглядами. Не сказать, чтобы удивлённо — скорее так, будто подобное предложение они ожидали услышать с самого начала.

— Сначала нужно оставить лошадей и накормить их, — спокойно сказал Элай. — А уже потом — да, отправимся туда. Нам всё ещё нужно найти ту, о которой говорил тот в маске. Он произнёс это тем ровным тоном, каким говорят люди, привыкшие принимать решения без лишних споров.

В их небольшой, но странной компании именно он невольно стал негласным ведущим — не потому, что требовал этого, а потому, что умел держать голову холодной, когда остальные готовы были поддаться усталости, раздражению или голоду. Лорик недовольно проворчал что-то себе под нос, но всё же кивнул. За время пути он успел привязаться к своей пони, к крепышу с упрямым нравом и короткими, но удивительно резвыми ногами. Пони, казалось, отвечала ему тем же — косила на него тёмным глазом, фыркала, когда он задерживался рядом, и терпеливо несла его сквозь день за днём. Они спешились, взяли лошадей под уздцы и пошли вдоль низких домов, тянувшихся по обе стороны узкой улицы. Деревня выглядела бедно, почти покорно — с покосившимися заборами, потемневшими от времени стенами и крышами, на которых ветер словно навсегда оставил след сырости и пыли. Из труб поднимался жидкий дым. Где-то стучали по дереву, кто-то ругался вполголоса, а из одного двора тянуло кислым запахом брожения и навоза.Люди, попадавшиеся навстречу, останавливались и провожали их взглядами. В любом уголке королевства такая компания не могла пройти незамеченной: два эльва и гном, идущие вместе, уже казались чем-то странным, почти нелепым. В этих землях подобное сочетание не вызывало доверия, а порой и вовсе — откровенной настороженности. Здесь чужаков замечали сразу. Подойдя к стойлам, они почти одновременно остановились.

— А вы тоже видите, что там в конце какая-то полотно? — спросил Сэнд, прищурившись.

— Да, — отозвался Лорик с кривоватой усмешкой. — Может, там девка какая-нибудь.

— Да брось ты, — усмехнулся Сэнд. — Что будет девушка делать в таком грязном стойле?

— И то правда, — буркнул гном, но по голосу было слышно, что он расстроен. Он уже успел провести в дороге слишком много времени, чтобы не начать тосковать по простым деревенским радостям — и особенно по женскому вниманию, которого ему, как водится, вечно не хватало.

Однако за занавесью никого не оказалось. Ни девушки, ни работника, ни даже какого-то движения — только полутёмный проход, запах сена, лошадиного пота и мокрой соломы. Они решили подождать немного и заодно разгрузить вещи. Оставлять всё при лошадях было бы глупо: крестьяне в таких местах жили небогато, а бедность, как известно, часто делает руки длиннее, чем следовало бы.Каждый снял свой походный рюкзак, нагруженный припасами, со спины лошади и проверил оружие. Элай, стягивая с седла саблю, заметил движение сбоку.К ним уже подходил мужчина в грубой крестьянской одежде — конюх, судя по потрёпанному фартуку, закатанным рукавам и крепким рукам, измазанным в грязи и сене. Лицо у него было простое, открытое, но глаза — внимательные. Он явно не был тем, кто пропустит чужаков без лишнего любопытства.

— Добрый день! — крикнул он ещё издалека, приветливо поднимая руку.Он явно хотел сразу расположить к себе тех, кто забрёл в их довольно забытую Богом деревню.

Элай первым повернулся к нему.

— Добрый день, уважаемый, — ответил он сдержанно, но вежливо.

Сэнд и Лорик были слишком заняты снаряжением, чтобы сразу отвлечься, и лишь когда Элай коротко окликнул их, оба подняли головы и тоже ответили на приветствие. Конюх сразу же показал свою открытость и доброжелательность — ту простую, деревенскую, осторожную, но искреннюю.

— Откуда вы? — спросил он почти сразу, не скрывая интереса.

Спутники на миг замолчали. Вопрос был слишком прямым, а отвечать первому встречному о своих делах и целях — удовольствие сомнительное, особенно когда дорога привела их в такую глушь, где каждый второй может оказаться либо болтливым, либо слишком любопытным.Сэнд уже открыл рот, но Элай едва заметно качнул головой, и гном промолчал.

— Мы ищем сестру, — вдруг выкрикнул он, не выдержав.

Конюх улыбнулся, но улыбка вышла осторожной, даже чуть настороженной. Всё-таки в такой глуши увидеть двух эльвов и гнома, разыскивающих сестру, да ещё в обычной деревне, стоящей почти на самой границе с Земрисом, было как минимум странно.

— Ну, будьте аккуратнее, — сказал он после паузы. — Я, конечно, тут эльвов не видел. Да и не жалуют их у нас, от глупости своей.

— Спасибо, — сухо произнёс Элай. — Вы присмотрите за нашими лошадьми?

— Конечно, — кивнул конюх. — Но будет же чем-то мне отплатить?

Лорик не стал тянуть. Он сунул руку в карман, достал кошель и высыпал в ладонь конюху две серебряные монеты. Для простой деревенской работы это было даже слишком щедро, куда больше обычной платы за уход, корм и стойло. Но гном сделал это намеренно — в его коротком жесте чувствовалась редкая для него мягкость, почти благодарность. Конюх это сразу понял. Монеты он сжал в кулаке, а потом уважительно кивнул.

— Если это кто-то важный и он объявился в наших краях, я советую вам зайти в трактир, — сказал он уже тише, словно делился не советом, а маленьким секретом.

— Там подают очень вкусную смородиновую медовуху и гречишную похлёбку. Сегодня как раз должна быть горячая.

Лорик тут же оживился.

— Ну, раз дело идёт к медовухе и к вечеру, я за! — выкрикнул он, заканчивая собирать походную сумку.

На этом он счёл разговор оконченным и направился вперёд, уже мысленно примеряя к себе обещанный ужин. Элай и Сэнд, прежде чем последовать за ним, коротко склонили головы в знак благодарности. Всё же трущобы, в которых им довелось вырасти, кое-чему их научили — в том числе и манерам, которые не стоило забывать даже в такой глуши. Они быстро догнали Лорика. Впереди их ждала самая обычная таверна — ничем особенно не примечательная, такая же, как десятки других по деревням Артрейна. Невысокое здание с потемневшими стенами, узкими окнами и кривой вывеской, которая поскрипывала на ветру. Над входом висел старый фонарь, дающий слабый, жёлтый свет, будто и сам устал от этой дороги. Когда они вошли внутрь, первое, что бросилось им в глаза, был герб королевства Артрейн. Он висел прямо над тем местом, где обычно сидел владелец заведения. Герб был бордового цвета, с жёлтым мечом, пересекающим его целиком. Но это был не просто меч. Он выходил из пасти дракона — древнего, страшного символа, в котором чувствовались и власть, и кровь, и память о чём-то куда более старом, чем сама эта деревня. Этот герб, выбитый на потемневшем дереве над челом трактирщика, был безмолвным эхом былых времен. Бордовое знамя с золотым клинком, выходящим из пасти зверя, напоминало о царствовании Арлея Жестокого. Тот правил империей всего двадцать четыре года, но успел залить земли кровью, проносясь над полями битв верхом на чёрном драконе, чьё имя история предпочла забыть. Путники прошли вглубь зала. По сторонам, за щербатыми столами, сидели крестьяне. Разговоры стихли — лишь скрип половиц да треск свечей нарушали вязкое молчание. Сэнд кожей чувствовал, как десятки глаз впиваются в них, изучая каждый шов на одежде и рукоятки мечей. Он невольно придвинулся ближе к брату и спросил вполголоса.

— Почему они так пялятся? Будто мы не в трактир зашли, а им в огороды нагадили.

— Не любят здесь эльвов, Сэнд. И никогда не скрывали, — Элай даже не повернул головы, его взгляд был устремлен вперед. — Земрис под боком, дышит в затылок. Для этих людей всё, что не человек — либо угроза, либо дурной знак.

Лорику же было плевать на косые взгляды. Он прошагал к стойке, тяжело опершись на неё локтями, и рявкнул, не тратя времени на вежливость.

— Эй, хозяин! Три кружки смородиновой медовухи. Плачу серебром!

Слово «серебро» сработало лучше любого приветствия. В такой глухомани чеканная монета была редкостью, за которую можно было купить и верность, и молчание. Трактирщик лишь мельком глянул на своих постоянных гостей, сплюнул под ноги и развернулся к пузатой бочке. Тяжёлая струя хмельного напитка ударила в дно кружек.— И похлёбки вашей! Гречишной! — добавил гном, предвкушая сытный ужин. Хозяин недовольно фыркнул, но заказ принял, крикнув что-то в сторону кухни, где среди пара и копоти возилась его жена. Элай и Сэнд молча кивнули, подтверждая заказ, хотя попросили разбавить медовуху.