Нейроиндекс 62

— Я возьму яблоко.

— Ты возьмёшь вилку и съешь нормальный завтрак. Я не спрашивала.

Алекс сел. Андреа поставила перед ним тарелку и села напротив. Они завтракали молча. Она не смотрела на него — просто ела, глядя в окно. Но он чувствовал — она следила за каждым его движением. Она не отводила взгляда, пока тарелка не опустела. Только тогда она встала и убрала посуду.

— Вот так. Можешь идти.

Алекс встал из-за стола. Взял рюкзак. У двери обернулся.

— Ты что-то знаешь? О ней?

Андреа не ответила сразу. Она стояла у плиты, спиной к нему.

— Пока нет. Но узнаю.

— И что тогда?

— Тогда посмотрим. Иди в школу.

Дэн ждал его в капсуле, на том же месте. Сегодня он был с планшетом — видимо, отец сменил гнев на милость или просто забыл о наказании. Он посмотрел на Алекса и усмехнулся.

— Ты сейчас не здесь. Это она?

— С чего ты взял?

— У тебя лицо человека, который думает о девушке. Я знаю это лицо.

Алекс не ответил. Капсула скользила над мостом. Внизу текла Миссисипи — коричневая от майских дождей, тяжёлая, вечная. Он смотрел на неё и думал о том, что река из сна становится ближе. И Надин — тоже.

— Слушай, — сказал он, — а ты что-нибудь слышал про "Колодец"?

Дэн оторвался от планшета.

— Слышал. Кто-то рисует знаки на стенах. Круг, перечёркнутый линией. Говорят, там можно жить без системы.

— Ты веришь?

— Я хочу верить. Но если это правда — почему система до сих пор не уничтожила их?

— Может, она не может.

— Или не хочет. — Дэн пожал плечами. — Может, ей удобно знать, где прячутся все недовольные. Собрать их в одном месте и накрыть разом.

Капсула замедлила ход. За окном проплыла остановка «Мариньи — школа Рузвельт». Они вышли на платформу и спустились на улицу.

Школа встретила его привычной тишиной. Те же ученики в холле, те же интерфейсы. Но сегодня Алекс смотрел на них иначе. Он шёл по коридору и увидел Лив. Она стояла у стены и протянула ему клочок бумаги — сложенный, с обтрёпанными краями.

— Держи, — сказала она.

— Что это?

— Координаты. Он приснился мне прошлой ночью. Мужчина со страницей. Я нарисовала, где он стоял. И подписала.

Алекс развернул бумагу. Набросок — берег реки, дерево, фигура с ключом. И подпись: «Здесь».

Он посмотрел на Лив.

— Он часто тебе снится?

— Не знаю. Впервые. Но я запомнила.

Она пошла дальше по коридору. Алекс проводил её взглядом и сунул бумагу в карман.

На литературе миссис Грин бубнила о гражданской поэзии начала века. Она смотрела на Алекса дольше, чем на других, — несколько раз за урок. И в конце, когда класс уже собирал вещи, она подошла к его парте и положила перед ним книгу. «Заблокированные авторы. 1990–2000». Тонкая, потрёпанная.

— Мне кажется, вам это пригодится, — сказала она тихо.

— Спасибо, миссис Грин.

— Не благодарите. Просто будьте осторожнее.

И она ушла. Алекс смотрел на книгу. Она была не в системе.

После уроков они вышли из школы и остановились у ворот. Дэн посмотрел на небо, прищурился.

— Знаешь, что я сейчас хочу?

— Что?

— Бургер. Настоящий. Не синтетический из столовой.

— Система не одобряет жирную пищу.

— Система может идти на хутор.

Они пошли через город. Майское солнце пекло затылки. Они шли по Пойдрас-стрит, мимо билбордов, мимо очереди в клинику, мимо людей с одинаковыми улыбками. Дэн иногда кивал на прохожих, но сегодня молча — он что-то обдумывал.

«У Антуана» оказалось маленьким кафе в полуподвале — без голографического меню, без датчиков дофамина, без системы. Антуан — пожилой темнокожий мужчина с седыми висками — знал Дэна по имени. Когда они вошли, он кивнул и сразу начал жарить бургеры.

Они сидели за дальним столиком у окна. За окном проходили люди — всё те же ровные спины, одинаковые улыбки. Но здесь, в полуподвале, было тихо. Только шипела плита, и Антуан напевал что-то себе под нос — старую блюзовую мелодию. Они сидели и молчали. И это молчание было комфортным — как будто им не нужно было ничего доказывать друг другу.

— Знаешь, чего мне будет не хватать, если всё это рухнет? — спросил Дэн.

— Чего?

— Вот этого. Бургеров у Антуана.

— Я думал, ты скажешь про свободу.

— Свобода — это когда можешь сидеть с другом и не думать, что тебя записывают. Так что это одно и то же.

Алекс взял бургер. Сыр потёк по пальцам. Дэн был прав — это был лучший бургер в городе.

— Слушай, — сказал Дэн, отхлебнув колу. — Я тут прочитал в интернете гайд. Про дельфиниху.

Алекс, не отрываясь от бургера:

— Что?

— Ну, как с ней... этим самым... на мелководье. Там целая инструкция. Серьёзно. Нужно заходить в воду медленно, чтобы не спугнуть. Потому что дельфинихи, они, знаешь, очень...

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно. Там ещё написано, что у них кожа гладкая, но не скользкая, и если она начинает кружиться вокруг тебя...

Алекс засмеялся — впервые за день. Просто сидел в кафе с другом и смеялся над абсурдными рассказами Дэна.

Они доели и заказали ещё по одной коле. Антуан принёс стаканы и подмигнул:

— За счёт заведения. Вы хорошие ребята.

Когда они вышли на улицу, солнце уже клонилось к закату. Они просидели в кафе дольше, чем планировали — время пролетело незаметно. Тени стали длиннее. Город начинал зажигать вечерние огни.

— Ладно, — сказал Дэн. — Теперь к платформе. Или у тебя ещё дела?

— У меня встреча.

— Опять эта?

— Да.

— Смотри не свались.

Они дошли до платформы вместе. Дэн хлопнул Алекса по плечу и запрыгнул в капсулу. Двери закрылись. Алекс остался стоять на платформе, глядя, как белая полоса уходит над рекой. Потом развернулся и пошёл к школе.

Когда он поднялся на крышу после уроков, Надин уже ждала. Она сидела на парапете и держала в руках старый планшет с треснутым экраном. Ветер трепал её волосы. Где-то вдалеке блестела Миссисипи. Тучи снова собирались — третья гроза за неделю.

— Ты пришёл.

— Ты сомневалась?

— Нет. — Она улыбнулась — едва заметно. — Садись.

Он сел рядом. Она включила планшет. Экран замерцал синеватым светом.

— Ты когда-нибудь думал, что всё это — не настоящее? — спросила она.

— В смысле?

— Система. Счастье. Свобода. Они дают тебе дофамин, они дают тебе «Stream», они дают тебе День Благодарности. И ты плывёшь. Как по реке. Течение несёт тебя, и кажется, что это ты плывёшь. А на самом деле — тебя просто несёт.

— Я думал об этом. Но я не знаю, что там, за пределами сна.

— Сейчас узнаешь.

Она нажала «воспроизвести».

Экран заполнило зернистое, дёргающееся изображение. Чёрно-белое. Пустая комната. Мужчина. Небритый. С воспалёнными глазами, как будто он не спал несколько суток. Он сидел неподвижно. Смотрел прямо в камеру. Долго. Потом заговорил:

— Вы думаете, что это ваша первая жизнь. Это не так. Вы живёте внутри цикла. Вы думаете, что просыпаетесь утром, идёте на работу, любите кого-то, умираете. Но это уже было. Тысячу раз. Одни и те же люди. Одни и те же слова. Только каждый раз — чуть-чуть по-другому. Как запись, которую перезаписывают.

Алекс подался вперёд. Циклы. Перезапись. Он не верил — но что-то внутри него отозвалось. Не мыслью — телом.

— Не верьте системе. Она не злая. Ей просто всё равно. — Он откинулся назад. На его лице появилась тень улыбки — кривая, усталая. — Там, за дверью, — пустота. Не бойтесь её. В ней можно жить. В ней можно найти того, кого потерял.

Запись оборвалась.

Минуту было тихо. Алекс смотрел на погасший экран.

— Мы — это не первый раз? — спросил он.

— Я не знаю. Но когда я впервые увидела тебя — у меня было чувство, что я тебя уже знала. Не в этой жизни. В какой-то другой.

Он кивнул.

— А что, если это не про нас? Если мы просто случайные люди?

Надин посмотрела на него. Потом сказала — просто, без пафоса:

— Тогда мы просто будем жить. Вместе. Этого хватит.

Он кивнул. Медленно. Как будто принимал что-то, что не мог объяснить словами.

— Кто он? — спросил Алекс.

— Фильм снят в девяносто первом году. Сценарий написал человек по фамилии Хоменский — эмигрант из Советского Союза. Фильм запретили почти сразу. Почти все копии уничтожены. Эта — одна из последних.

Она перемотала запись на середину и поставила на паузу. На экране застыл кадр — стена позади человека. На стене висела фотография. Размытая, но можно было разобрать: девушка. Молодая. Она стояла у дерева и улыбалась кому-то за кадром.

— Я не знаю, кто это, — сказала Надин. — Но когда я смотрю на неё, у меня такое чувство... как будто я должна её узнать.

— Я думаю, что этот фильм — ключ, — сказала Надин. — К системе. К тому, кто её создал. И если мы найдём того, кто стоит за всем этим, мы сможем всё изменить.

— Как?

— Есть место. Старый дата-центр в промзоне. Там находится резервный узел городской сети. Если взломать его, можно получить доступ к трансляции. Ко всем экранам. Ко всем интерфейсам. Мы сможем показать людям то, что показала тебе я.

Алекс молчал. Всё складывалось. Не в ясную картину — в мозаику.

— Я с тобой, — сказал он.

— Я знаю.

Она выключила планшет. На крыше снова стало темно — только ветер и далёкий свет города внизу. Алекс смотрел на неё.

— Можно вопрос? — сказал он.

— Да.

— Что тебе снится? Без интерфейса?

Она посмотрела на него — внимательно, как будто вопрос был важнее, чем казался.

— Ничего. И это лучшее, что со мной было.

Надин убрала планшет в рюкзак и достала что-то ещё — маленькую пластиковую полоску, завёрнутую в фольгу.

— Держи.

— Что это?

— Эмулятор. Временный. На час. — Она протянула ему. — Твоя тётя — детектив. Психоаналитик докладывает о каждом отклонении. Камеры пишут. Если мы будем обсуждать дата-центр, а ты при этом светишься в системе — они сопоставят.

Алекс взял пластинку. Холодная. Почти невесомая.

— Как он работает?

— Клеишь за ухо. На височную кость. Он подменяет сигнал интерфейса — система видит твой профиль, но он пустой. Никакой активности. Ты как будто спишь.

— А геолокация?

— Последняя точка. Если активируешь здесь, на крыше, система будет думать, что ты здесь и сидишь. Час. Потом отключится.

Алекс повертел пластинку в пальцах.

— Ты говорила, у тебя нет эмулятора.

— Постоянного — нет. Временных — несколько. Их проще достать. Но на взлом с временным не пойдёшь — он отключается, и система видит всплеск. Для взлома нужен постоянный. — Она открыла рюкзак. Внутри лежали детали — платы, контроллеры, микросхемы. — Собираю. Будет готов к субботе.

— Ты умеешь?

— Умею. Два года вне сети — научишься.

Алекс приложил пластинку к виску. Лёгкое покалывание. Интерфейс мигнул красным и погас.

Тишина в голове. Настоящая. Он не слышал её с шести лет. Никакого фонового шума. Никаких уведомлений. Только ветер. Только город внизу. Он вдруг заметил, что его пальцы перестали дрожать — он даже не осознавал, что они дрожали. Дыхание стало глубже. Как будто он всю жизнь дышал через трубочку и только сейчас снял её.

— Нравится? — спросила Надин.

— Странно. Как будто... оглох.

— Привыкнешь. А теперь слушай. — Она понизила голос. — Вот что мы будем делать в субботу.

Она рассказала план. Дата-центр. Комната 204. Десять минут. Два охранника. Резервный протокол. Она говорила коротко, без эмоций — как человек, который прокручивал это в голове много раз.

— Я запомнил.

— Хорошо. — Она встала. — Тогда до субботы. У старого моста. В шесть.

Она ушла. Алекс остался на крыше. Эмулятор всё ещё работал. Тишина была неестественной — как будто он стоял на краю и смотрел вниз. Он снял пластинку.

И шум вернулся. Не сразу — сначала лёгкое гудение, где-то на границе слуха. Потом оно нарастало, как вода, заливающая пустую комнату. Уведомления. Фоновый шум. Давление в висках — то самое, к которому он привык настолько, что перестал замечать. Он моргнул. Интерфейс мигнул зелёным. Он не понял, рад этому или нет. Система — это не свобода. Это воздух, которым он дышал шестнадцать лет. Только сейчас он понял, каким спёртым этот воздух был.

Он спустился с крыши.

Дома его ждала Андреа. Она сидела на кухне, не снимая формы. Пистолет лежал перед ней.

— Садись.

Он сел.

— Ты опять встречался с ней.

— Да.

— Ты понимаешь, что я могу потерять работу? Что тебя могут забрать? Что я не смогу тебя защитить?

— Понимаю.

— И всё равно продолжаешь.

— Да.

Андреа долго смотрела на него. Потом сказала — тихо, как будто не хотела, чтобы слова долетели до чужих ушей:

— Твоя мать была такой же. Она тоже не могла остановиться. Она встретила человека, который показал ей фильм. Она сказала мне: «Андреа, если ты увидишь то, что увидела я, ты больше не сможешь служить системе». Я не поверила. Она ушла. И не вернулась.

Алекс поднял глаза.

— Ты знаешь, что с ней случилось?

— Знаю. Но не могу рассказать. Пока. — Она встала. — Спокойной ночи, Алекс.

— Спокойной ночи.

Она ушла. Алекс остался сидеть за столом. «Твоя мать была такой же». Он пытался вспомнить её лицо — и не мог. Только запах. Тёплый хлеб. И что-то ещё. Может, река.

Он лёг в постель и закрыл глаза. Сон не шёл. Он достал из кармана патрон. Восьмой. Холодный. Тяжёлый. Он смотрел на него и думал об Андреа. О том, как она оставила его отдельно — а теперь он у него. Патрон уже стал тёплым от его тела. Он положил его на тумбочку — ритуал. Как молитва.

Он прислушался — за окном должно было шуметь. Вода. Миссисипи. Но сегодня река молчала. Впервые за четыре ночи — тишина. Такая глубокая, что он слышал своё сердце. Мерный, спокойный ритм.

Он лежал и ждал, сам не зная чего. А потом — впервые — попробовал позвать сам. Не вслух. Где-то внутри.

— Если ты меня слышишь — я иду. Завтра. С ней.

Ничего. Только тишина. Только он один. Он знал: его услышали.

6

Дэн сидел в своей комнате и слушал, как отец пьёт.

Звяканье бутылки о край стакана — этот звук он мог узнать из тысячи. Мерное, ритмичное. Отец никогда не пил залпом — он растягивал процесс, как будто это была работа. Методично. Без эмоций. Стакан за стаканом, пока не кончится бутылка. Дэн знал: когда бутылка кончится, отец пойдёт спать. До этого момента — лучше не выходить.

Но сегодня отец не остался на кухне. Дверь скрипнула. Он стоял в проёме, покачиваясь. В руке — стакан. Глаза мутные, но в них ещё теплилась мысль. Он смотрел на Дэна. На терминал. На экран.

— Протоколы, — сказал он. Голос был хриплым, с присвистом. — Ты копаешься в моих протоколах.

— Ищу кое-что, — ответил Дэн, не оборачиваясь.

Отец сделал шаг в комнату. Потом ещё один. Опустился на край кровати — тяжело, как будто ноги больше не держали. Дэн замер. Отец никогда не садился к нему. Никогда не говорил о работе. Никогда не был... рядом.

— Знаешь, что самое смешное? — сказал отец, глядя в стакан. — Они даже не поняли, что я им дал. Думали, это просто синхронизация. Протоколы. А это был ключ. От каждого интерфейса. От каждой головы. От каждого человека, которого они подключили. А они просто включили — и всё заработало. И я думал, что спасаю мир. Прикинь?

Он усмехнулся. Покачал головой.

— Я думал: вот оно. Свобода от боли. Свобода от страха. Свобода от одиночества. Люди перестанут страдать. А они перестали. Но не потому что стали счастливыми. А потому что перестали быть.

Он замолчал. Сделал глоток. Дэн не двигался.

— Мы тестировали протоколы на себе, — продолжил отец. — Первые версии. Я сам подключался. Мы думали: если мы будем в системе, мы контролируем процесс. А мы просто стали первыми. Первыми, кто перестал быть собой. — Он поднял глаза на Дэна. — Знаешь, как мы это называли? «Американская мечта 2.0». Я сам придумал этот слоган. Теперь он висит на билбордах над даунтауном. А я сижу на кухне и пью.

— Почему ты пьёшь? — спросил Дэн тихо.

Отец долго молчал. Потом сказал:

— Потому что если я не пью, я слышу их. Всех. Тех, кого система стёрла. Тех, кто не проснулся. Тех, кто уже не проснётся. — Он поднял глаза на Дэна. — Марк ушёл. Я не остановил его. Я думал — он вернётся. Не вернулся. Теперь ты копаешься в протоколах. Я не остановлю тебя. Но будь осторожен. Система следит за всеми. Даже за теми, кто её строил.

Он встал. Постоял секунду. Потом вышел. Дверь закрылась. В коридоре снова звякнула бутылка.

Дэн выдохнул. Он не знал, что чувствует. Злость? Жалость? Страх? Всё сразу. Отец никогда не говорил с ним так. Никогда не признавался. Никогда не был... человеком. А теперь — был. И от этого было только хуже.

Он закрыл терминал. Встал. Подошёл к стене. Там, на гвозде, висела старая серая толстовка. С пятном на рукаве. Он снял её. Подержал в руках. Вспомнил.

Они сидели на крыше — он и Марк. Это было за год до того, как брат ушёл. Солнце садилось за реку, и небоскрёбы даунтауна горели оранжевым. Марк курил — он всегда курил на крыше, потому что отец запрещал в доме.

«Однажды я уйду, — сказал Марк, глядя на реку. — Не потому что не люблю вас. А потому что не могу иначе. Я не могу дышать этим воздухом. Я не могу улыбаться, когда не хочется. Я не могу принимать их "Freedom Boost" и делать вид, что это свобода».

Дэн тогда не понял. Ему было двенадцать. Он спросил: «Куда ты уйдёшь?»

«Не знаю, — ответил Марк. — Может быть, на север. Говорят, там есть места, где нет системы. Где люди живут без интерфейсов. "Колодец". Слышал о таком?»

«Нет».

«Я тоже. Но я найду».

Дэн тогда не поверил. А через год Марк ушёл. Не попрощался. Просто оставил записку: «Не ищи. Живи». И куртку — ту самую, с пятном на рукаве.

Теперь Дэн держал её в руках. Она уже не пахла братом — только пылью и временем. Он сунул руку в карман. Пальцы наткнулись на что-то маленькое. Сложенный билет на капсулу. Старый, с выцветшей датой. За день до ухода. Значит, Марк планировал. Знал, что не вернётся. И всё равно ушёл.

И ещё кое-что. Старая монета — потёртая, с незнакомым гербом. Дэн не помнил, откуда она у брата. Может быть, сувенир. Может быть, что-то большее. Он повертел её в руке, потом сжал в кулаке. Холодная. Настоящая.

И записка. Всего одна строка. Почерк брата — неровный, торопливый: «Если ты это читаешь — я уже не здесь. Не ищи. Живи».

Дэн перечитал. Сложил записку. Убрал обратно в карман. Он не повесил куртку обратно на гвоздь. Он положил её на стул рядом с собой. Как будто брат сидел рядом. Как будто он не один.

— Живи, — повторил он вслух. — Хороший совет. Жаль, что ты ему не последовал.

Куртка молчала. Но теперь она была не просто тканью. Она была обещанием.

Он сел обратно за терминал. Открыл закрытый канал — тот самый, который создал из отцовских протоколов. И увидел их. Сообщения. Не от системы. От людей.

«Я видел трансляцию. Я не знаю, кто вы. Но я хочу помочь».

«Я работаю в НейроСфер. Технический отдел. Я видел, что система делает с людьми. Я могу достать доступ».

«В Мемфисе есть убежище. Называется "Колодец". Ищите знак — круг, перечёркнутый линией».

«Мой брат прошёл коррекцию. Вышел пустой. Я не хочу, чтобы это повторилось. Скажите, что делать».

«Я видел. Я не знаю, что делать дальше. Я боюсь. Но я больше не могу притворяться».

«Мы не одни. Мы никогда не были одни».

«Я знаю, кто вы. Я видел вас в школе. Вы не одни».

Дэн сохранил все сообщения — каждое. Потом открыл новый файл. Набрал сообщение Алексу — без адресата, в пустоту: «Молт, если ты это читаешь — значит, я справился. Или нет. В любом случае — спасибо. За то, что был. Этого уже не отнять». Он не отправил. Сохранил как черновик. Не потому что не хотел — потому что боялся перехвата. Если его поймают, Алекс не должен быть замешан.

Он откинулся на спинку стула и потёр глаза. Терминал тихо гудел. За окном темнело. Он открыл новостную ленту — просто чтобы переключиться. Заголовок: «Кто-то из политиков опять сказал правду. Забанили везде». Дэн хмыкнул. Хоть кто-то ещё говорит. Он закрыл ленту.

Перед сном он открыл даркнет-форум. И увидел новое сообщение. Кто-то подписывался «Ликвидатор-2». «Я продолжаю. Стрим в четверг. Правда не умирает».

Дэн уставился на экран. Ликвидатор был мёртв. Или стёрт. Его взяли во время стрима — Дэн сам видел, как трансляция оборвалась. Но кто-то взял его имя. Кто-то продолжал. Дэн проверил дату регистрации — аккаунт создан сегодня. Он попытался отследить источник — безуспешно. Ник был защищён, маршрут вёл через полдюжины прокси-серверов. Профессионал. Или очень осторожный любитель. «Правда не умирает». Дэн закрыл форум. Если это ловушка — он уже в неё вошёл. Если нет — значит, сопротивление всё ещё дышит.

Он закрыл терминал. Но спать не стал. Накинул толстовку и вышел из дома. Ему нужно было проверить ещё кое-что.

Школа Рузвельт. Ночью она была другой — тёмной, пустой, без обычной суеты. Дэн знал код от библиотеки — старый, ещё с тех времён, когда он помогал библиотекарше с терминалом. Он вошёл. Включил свет — только одну лампу над столом.

На стене у входа висел плакат: «Patriot Points: накопи 1000 баллов — получи бесплатный апгрейд дофамина. #EarnYourFreedom». Дэн хмыкнул и прошёл мимо.

Достал из архива старые газеты. 1991 год. «Голливудский режиссёр-эмигрант снимает фильм о системе». «Хоменский: "Это не фантастика. Это предупреждение"». «Скандал на студии: фильм "Сквозь реальность" запрещён к показу». Дэн читал. Записывал. Складывал ксерокопии в рюкзак. Теперь у него было подтверждение. Фильм существовал. Хоменский существовал. Всё, о чём говорил Ликвидатор, было правдой.

И вдруг наткнулся на странную заметку — маленькую, на последней полосе, которую явно пытались спрятать среди рекламы и объявлений.

«Хоменский утверждал, что его сценарий — не вымысел. В интервью 1992 года он заявил, что записал показания человека, который утверждал, что видел систему изнутри. Имя этого человека не раскрывалось. Упоминался только небольшой город где-то на севере СССР. После этого интервью Хоменский исчез. Его местонахождение неизвестно до сих пор».

Дэн перечитал трижды. Город на севере СССР. Человек, который видел систему изнутри. Он не знал, что это значит. Но запомнил. И сунул заметку в рюкзак.

В той же газете, на соседней странице, он нашёл ещё кое-что — маленькую фотографию. Девушка с синими волосами. Снимок был плохого качества, но Дэн узнал её. Надин. И подпись под фотографией: «Дочь Хоменского дала интервью в 1993 году. Больше о ней ничего не известно».

Дэн смотрел на фотографию. Надин — дочь Хоменского. Человека, который снял фильм. Который исчез. Который знал правду. Всё сходилось.

Он вышел из школы. Уже светало. Он шёл через пустой город и думал о Лив. О том, как она сидела в столовой и рисовала карты на столешнице ногтями — так сильно, что оставались царапины. Как будто хотела выцарапать выход. Дэн не был с ней близок. Они даже не разговаривали. Но он помнил её лицо. И он чувствовал вину — за то, что не помог, за то, что просто смотрел, за то, что ничего не сделал.

Она рисовала маршруты — может быть, настоящие, может быть, нет. Он не знал. Но знал, что хочет сделать что-то. Ради неё. Ради Алекса. Ради всех.

Он вернулся домой. Отец спал — на этот раз без бутылки, просто уснул в кресле. На столе лежала записка. Почерк отца — неровный, но твёрдый: «Я знаю, что ты делаешь. Я не остановлю тебя. Я не остановил Марка — и до сих пор жалею об этом. Будь осторожен. И если сможешь — вернись».

Дэн перечитал. Сложил записку. Убрал в карман — туда же, где лежала записка брата. Два сообщения. Два благословения. Два «будь осторожен». Он не знал, что с этим делать. Но он знал, что не остановится.

Он посмотрел на время — 5:47. Скоро нужно собираться в школу.

Три дня назад он спорил с Алексом о лучшем бургере в городе. Сейчас он сидит и собирает подпольную сеть. Всё изменилось. И он не знал, к чему это приведёт.

Он лёг на кровать. Сна не было. Он смотрел в потолок и думал. Мысль, которая пришла в голову, была простой: «Я не буду ждать». Или: «Я буду ждать, но с планом». Он не знал, что хуже.

Он закрыл глаза. Где-то за стеной шумела река. Миссисипи. Коричневая. Широкая. Вечная.

7

Алексу снилась река. Холодная. Надин плыла впереди. Он звал — она не слышала.

Он открыл глаза в 6:50. На минуту раньше будильника.

Сердце билось ровно, но внутри что-то дрожало. Холод из сна всё ещё чувствовался. За окном светало — майское утро, влажное, душное. Интерфейс мигнул зелёным. Он принял дофамин. Как обычно. И не почувствовал ничего. Впервые он заметил это — не как факт, а как потерю. Что-то ушло. Он не знал, что именно. Но знал, что оно было.

Он сел за стол, открыл альбом на последней панели. Электрик шёл по пояс в воде. Алекс смотрел на рисунок долго. Он рисовал это, не понимая. А теперь понял: его персонаж шёл к реке. Завтра он пойдёт туда же. Не к реке — к дата-центру. Суть та же.