Нейроиндекс 62

Назар Корчинский

Нейроиндекс 62

0

За двадцать минут до рассвета Новый Орлеан лежал в душной майской истоме. Миссисипи текла — тёмная, маслянистая, и в её глубине всё ещё теплилась жизнь. В её воде дрожали огни даунтауна. Пассажирские капсулы скользили по магнитным рельсам над рекой — белые, с синей полосой, беззвучные. Через полчаса они наполнятся людьми с ровными спинами и одинаковыми улыбками. Но пока — тишина. И она.

Она не помнила, когда начала смотреть. Помнила только, что не имеет права остановиться. Смотрела на город из пространства, у которого нет названия. И не могла вмешаться. Только смотреть. Только помнить.

Она видела всё: как в спальных районах интерфейсы транслируют утренний протокол. Как ребёнок впервые глотает Freedom Boost — и его глаза становятся пустыми навсегда. Мать улыбается — система сказала улыбаться. Как миллионы взрослых делают то же самое каждый день. Как на билбордах улыбаются идеальные семьи — муж, жена, двое детей, и у всех одинаковые глаза. Как в очередь к клинике коррекции выстраиваются двадцать человек — молча, не глядя друг на друга.

Она видела, как счастье разливают по капсулам, а память стирают по расписанию. Видела мир, где быть собой — это баг, который надо исправить.

Но она помнила другой. Без цифр перед глазами. Без нейроиндексов. Она помнила вкус кофе — настоящего, с горечью, которую не могла забыть. Помнила, как люди смотрели друг на друга, а не на экраны. Помнила свои имена — настоящие, а не те, что система присвоила при рождении.

Иногда она закрывала глаза — и видела тот мир ярче, чем этот. Тогда открывала их снова. И продолжала смотреть. Потому что помнить боль было лучше, чем не помнить ничего.

Она смотрела на миллионы лиц — и все они были одинаковыми. Но были двое — другие. Их она видела яснее всех. Она знала: где-то между мирами есть дверь. И эти двое должны её открыть.

В Алжире, в старом доме у моста, на пятом этаже зажглось окно.

Алекс Молт сел на кровати и посмотрел на реку. Ему было шестнадцать. Проснулся до будильника — от кошмара, который не мог вспомнить. Только тёмная вода, женский голос, чувство, что он потерял что-то важное. Сны приходили каждую ночь. Система не загружала такие — она вообще не загружала их. Только стандартный пакет: покой, тишина, пустота. Но его сны были другими. Живыми.

Он провёл ладонью по лицу и посмотрел на интерфейс, встроенный в стену над столом. Красная строка мигала: «Предписание: явка в клинику коррекции в 08:00. Неявка повлечёт снижение рейтинга на 15 пунктов».

Коррекция. Он знал, что это значит. Они приходили, вживляли что-то новое, стирали что-то старое. «Оптимизация личности». «Повышение нейроиндекса». Так говорили в протоколах. Но он слышал другое — от тех, кто прошёл. От одноклассников — они перестали его узнавать. От учителей — у всех была одинаковая улыбка, как по трафарету. От матери — пустые глаза уже два года.

Его индекс держался выше восьмидесяти — достаточно, чтобы система не трогала его. Пока что. Но теперь оно пришло. Предписание. Билет в один конец.

— Нет, — сказал он тихо, в пустоту комнаты.

Он не хотел становиться таким. Он лучше умрёт — и неважно, как именно.

Алекс открыл ящик стола и достал альбом — стопку листов, скреплённых старым зажимом. Начал рисовать. Город, которого не существовало. Башни из латуни. Дирижабли. Фигуру в плаще. Он не знал, откуда это бралось. Знал только, что эти города уже есть — за пределами этого мира. И если он перестанет их рисовать, они исчезнут навсегда. А они не должны были исчезать. Они были важны. Может быть, важнее, чем он сам.

Он смотрел на рисунок, потом на реку. И принял решение.

Он не пойдёт в клинику. Выйдет через чёрный ход, как только мать уйдёт на работу. Не знал, куда пойдёт. Знал только, что оставаться больше не может.

На другом берегу, в промзоне, в заброшенном ангаре, в старом фургоне, пахнущем лавандой и табаком, сидела Надин.

Семнадцать. Без интерфейса. Она вырезала его сама два года назад — потому что больше не могла слышать этот голос в голове. До сих пор иногда чувствовала это — пульсирующую пустоту за ухом, где не должно быть пустоты. Но она выбрала боль вместо голоса. И не жалела.

Она хотела помнить. Мать, которая после коррекции смотрела на неё как на чужую. Песню, которую та пела за рулём по дороге в Мемфис. Себя — до того, как система решила за неё.

Она жила в фургоне уже полгода. Спала на заднем сиденье, ела консервы, слушала старые записи по ночам. Фургон пах лавандой — мать любила лаванду. И табаком. Надин курила по ночам, когда не могла уснуть.

Интерфейс она заменила терминалом — старым, списанным, подключённым к даркнету через дыру в протоколах безопасности. Дыру, которую оставил кто-то из старых инженеров. Может быть, такой же потерянный, как она.

Она не знала имён. Искала тех, у кого было больше десяти отклонений — тех, чей нейроиндекс не совпадал с поведением. Тех, кто думал не так, как система ожидала. Тех, кто ещё не сломался.

Сотни файлов, тысячи имён. Но этот был единственным, где в графе «творческие способности» стояло не «0», а «62.7».

Алекс Молт. Шестнадцать. Тринадцать отклонений. Нейроиндекс — 89.4. У всех остальных отклонения были случайными — сбои, ошибки, дыры. У него — системными. Как будто его собрали неправильно с самого начала.

На голографии — худой парень с тёмными волосами и взглядом, который даже на снимке смотрел сквозь камеру. Не в объектив — за него. Туда, где ничего не должно было быть.

Она смотрела на файл и чувствовала то, что не могла объяснить. Как будто уже знала его. Как будто они уже встречались — не в этой жизни. Закрыла файл. Открыла снова. Перечитала.

— Что ты за чертовщина? — сказала она вслух.

И приняла решение.

Терминал пискнул. Красная иконка в углу. «Обнаружен несанкционированный запрос. Уровень угрозы — жёлтый».

Надин выругалась — коротко, зло, по-французски, как учила мать.

— Merde.

Она не смотрела на часы. Считала удары сердца — старый способ. Каждый удар приближал её к красному.

Она захлопнула ноутбук, рванула к двери, завела фургон. Руки не дрожали. Старый двигатель закашлял и заработал. Колёса скрипнули по мокрому асфальту — и она нырнула в предрассветный туман.

К восточной стене школы Рузвельт. Шесть минут, если не будет пробок.

Пробок не будет. В этом городе не бывает пробок в пять сорок утра. Только туман. Только река. Только она и он, и время, которое сжималось.

Она смотрела на них обоих. На Реку. Иногда Река была неспокойна — она видела, как меняется течение, как закручиваются воронки там, где их не должно быть. Сегодня — нет. Река была спокойна. Спокойна, как перед штормом.

На её поверхности, как на старой плёнке, отражались две линии — одна с левого берега, другая с правого. Они сближались. Она видела это. Видела то, что случится потом: встречу, фильм на крыше, взлом, трансляцию, побег. Видела тех, кто ждёт их впереди. Тех, кто ждал слишком долго.

Но она не могла вмешаться. Только помнить. Только ждать.

На том берегу свет в окне погас. Алекс закрыл альбом, сунул его в рюкзак и вышел из комнаты. На кухню — заварить кофе. Потом — через чёрный ход. Прочь.

Надин вдавила педаль газа. Стрелка спидометра поползла вверх. До школы — пять минут.

Туман рассеивался. Город просыпался. Где-то на востоке небо начинало светлеть — и в этом свете было что-то опасное.

Она знала: сегодня всё изменится. Чувствовала это там, где должно было быть тело. Впервые за долгое время она не знала — как. И это пугало её сильнее, чем всё, что она видела раньше.

1

Алексу снилось, что он идёт по дну реки. Вода была не водой — чем-то густым, плотным, и она не пускала наверх. Лёгкие горели. В висках стучало. Он шёл, потому что знал: если остановится — останется здесь навсегда. И где-то на границе слышимости женский голос произносил одно и то же, снова и снова: «Ты ещё не закончил. Ты ещё не закончил. Ты ещё не...»

А потом — на секунду, на долю секунды — тьма расступилась. Он увидел берег. Дерево. И женскую фигуру. Она стояла неподвижно и смотрела на него. В её руке что-то блеснуло — маленький серебряный кулон на цепочке. Он не мог разглядеть лица. Но знал: она его ждёт. Ждала всегда.

Тьма сомкнулась.

Он открыл глаза в 6:47. На четыре минуты раньше будильника.

Сердце колотилось. Простыня прилипла к спине — кондиционер работал на минимальной мощности, система экономила энергию в утренние часы. Алекс лежал и дышал, втягивая воздух носом, выдыхая ртом. Голос, который он слышал каждую ночь, звучал как голос человека, которого он знал. Которого потерял. Которого не мог вспомнить.

Интерфейс мигнул зелёным. На тумбочке лежала капсула — стандартная утренняя доза. Алекс проглотил её, не запивая. Тёплая волна растеклась по телу. Но сегодня эффект был слабее. Чуть-чуть. Как будто система снизила дозу. Или как будто его тело училось сопротивляться. Он не придал этому значения. Пока.

— Спасибо, товарищ надзиратель, — пробормотал он. — Freedom Boost. Свобода в тюбике. С каждым днём всё более разбавленная.

Он сел на кровати и посмотрел в окно. Миссисипи текла как всегда — коричневая от майских дождей, широкая, сонная. На том берегу небоскрёбы переливались голографической рекламой. Билборд над даунтауном транслировал слоган: «КОРРЕКЦИЯ — ЭТО ЗАБОТА. ЗАПИШИСЬ СЕГОДНЯ. #NewYou #SystemLovesYou». На набережной, прямо под билбордом, уже выстроилась очередь в клинику — человек двадцать, все с одинаковыми улыбками. Каждое утро очередь становилась длиннее.

Магнолии во дворе уже отцвели — белые лепестки усеяли тротуар, как конфетти после праздника, который кончился. Капсулы скользили по магнитным рельсам над водой — белые, с синей полосой. Он смотрел на этот вид каждое утро шестнадцать лет и до сих пор не решил: красиво это или тошнотворно. Может, и то и другое сразу. Может, это вообще не важно.

Он не пошёл на кухню сразу. Вместо этого сел за стол, выдвинул нижний ящик и достал альбом — стопку листов, скреплённых старым зажимом. Бумагу брал из запасов матери, карандаши приносил Дэн с блошиного рынка. Система не отслеживала то, что не было подключено к сети. Алекс открыл альбом на последней заполненной странице и взял карандаш — короткий, заточенный почти до дерева. Электрическая точилка фиксировала каждое использование, поэтому он точил его старым ножом. Ещё одно отклонение, которых он давно не считал.

Он рисовал.

Персонаж, которого он создал два года назад — когда мать окончательно перестала ему сниться, — стоял на краю крыши и смотрел на город. Алекс называл его Электриком. Под плащом и маской нельзя было разглядеть ни лица, ни фигуры — только холодное синее свечение там, где должны быть глаза.

Электрик смотрел на город с высоты. Мощёные улицы, газовые фонари, дирижабль над острыми башнями города, которого не существовало. И рядом — странное здание, не вписывающееся в архитектуру: башня с циферблатом, на котором вместо цифр были символы. Алекс не знал, откуда она взялась. Рука сама вывела контур. Он посмотрел на рисунок и вдруг подумал: «Я уже видел это. Во сне. Или не во сне». Он хотел стереть башню, но не стал. Пусть будет.

Алекс не знал, откуда брался этот мир. Он просто рисовал — и мир проступал сквозь бумагу, как будто уже существовал где-то и ждал, когда его увидят. Длинный тёмный плащ. Капюшон. Из-под него — холодное синее свечение. В руках — два электрических хлыста, потрескивающих синими разрядами. Рядом парил латунный байк без колёс, опираясь на светящиеся кристаллы.

Алекс никому не показывал эти рисунки, кроме Дэна. Система могла забрать мать, загружать дофамин, следить за каждым шагом — но она не могла забрать Электрика. Он жил на бумаге. А бумага не подключена к сети.

Сегодня он рисовал новую панель. Электрик стоял на берегу реки — широкой, тёмной, похожей на Миссисипи. На том берегу была фигура — женская, с кулоном на цепочке. Алекс не планировал этого — рука сама вывела контур. Он остановился и вдруг понял: он нарисовал свой сон. Тот самый берег. Ту самую женщину. Даже кулон на цепочке — он прорисовал его тщательно, хотя во сне даже не разглядел.

«Совпадение», — подумал он. Или не совпадение. Он закрыл альбом и убрал в ящик.

Потом оделся и пошёл на кухню.

Андреа не была ему тётей по крови — младшей сестрой матери, которая взяла его после того, как мать «оптимизировали». Но она была единственной, кто остался. Она сидела за столом. Перед ней лежал табельный «Хеклер-Кох» — разобранный, с биометрическим предохранителем. Она чистила его каждое утро. Не потому, что оружие нуждалось в чистке — оно было новым. Просто ритуал. Как молитва. Алекс иногда думал: о чём она молится? Чтобы он не задавал вопросов? Чтобы система не заметила его отклонений? Чтобы мать, где бы она ни была, простила её?

Патроны лежали ровным рядом. Восемь штук. Она пересчитывала их каждое утро.

— Доброе. Яблоки на столе.

— Доброе.

Он сел. Взял яблоко. Зелёное, с лёгким восковым блеском на боку. Андреа не поднимала глаз.

— Ты рано.

— Кошмары.

Она кивнула. Молча протёрла затвор ветошью. Потом сказала — не ему, а как будто в стол:

— Вчера взяли парня. Семнадцать лет. Взломал школьный сервер, разослал цитаты. Мы звали его Маркус Аврелий. Знаешь, что он сказал на допросе?

— Что?

— «Я просто хотел, чтобы люди думали». — Она вставила затвор на место. — Теперь он в клинике на коррекции. Через три дня выйдет.

Алекс откусил яблоко. Медленно прожевал. Он не спросил: «Ты его допрашивала?» Он не спросил: «Ты веришь, что он заслужил коррекцию?» Он спросил другое:

— Ты когда-нибудь думала, что система ошибается?

Андреа подняла глаза. Долго смотрела на него. Потом взяла восьмой патрон — последний в ряду — и поднесла его к свету. На латунной гильзе, у самого капсюля, виднелась крошечная зазубрина — след от старой, давно заклинившей винтовки. Словно шрам. Она провела по нему пальцем — медленно, как будто вспоминала что-то очень давнее. Алекс смотрел на её палец, на зазубрину — и почему-то запомнил этот жест. Потом она положила патрон отдельно от остальных.

— Система не ошибается. Система фиксирует. Выводы делают люди. А люди... — Она убрала пистолет в кобуру. Её взгляд на секунду задержался на фотографии, приклеенной к холодильнику, — старой, выцветшей, с загнутым уголком. Три фигуры на фоне реки. Одна — совсем маленькая. Алекс проследил за её взглядом. Эту фотографию он видел сотни раз. Мать, Андреа и он — ещё до того, как система стёрла мать из его памяти. До того, как всё пошло не так. — Люди ошибаются часто. Сегодня к психоаналитику. В четыре. Не опаздывай.

Она встала. Её взгляд упал на пальцы Алекса.

— У тебя графит на руках.

Алекс посмотрел на свои пальцы. Кончики были серыми.

— Я рисовал.

— Опять своего Электрика?

— Да.

Андреа помолчала.

— Если система найдёт эти рисунки — зафиксирует как нелояльность. Ты это знаешь?

— Знаю.

— И всё равно рисуешь.

— Это просто рисунки. Бумага. Графит. Ничего больше.

— Для системы нет «просто». Для системы всё — сигнал. Всё — данные. Даже то, что ты прячешь в нижнем ящике. — Она помолчала. — Сегодня к психоаналитику. В четыре. Не опаздывай.

Она вышла. Алекс остался сидеть за столом. Восьмой патрон лежал отдельно. Он посмотрел на него. На зазубрину — ту самую, на которую смотрела Андреа. Он не взял патрон. Просто накрыл его ладонью. Металл был холодным. Холод проникал сквозь кожу — медленно, как будто патрон сам решал, отдавать ли ему своё тепло.

Алекс доел яблоко. Огрызок остался в руке — лёгкий, почти невесомый. Он взвесил его в ладони, прикинул расстояние до урны в углу кухни. Метра три с половиной. Угол — градусов сорок, не больше. Сила броска — минимальная, чтобы не перелететь.

Огрызок описал дугу и упал точно в урну. Без стука — попал в пластиковый пакет, которым Андреа застилала дно.

Андреа, уже стоявшая в дверях, обернулась.

— Ты опять считал.

— Нет.

— Врёшь.

— Просто повезло.

Она покачала головой и вышла. Алекс встал из-за стола. Уже у двери он остановился, вернулся и взял патрон — сам не зная зачем. Холодный. Тяжёлый. Сунул в карман.

И ещё кое-что. Он хотел спросить у Андреа о матери. Не «что с ней случилось» — это он уже спрашивал. Другое. Как она смеялась. Какой был её любимый цвет. Какие духи она носила — он помнил запах, но не мог назвать его. Что-то, что он мог бы помнить, если бы система не стёрла. Что-то, что сделало бы её настоящей. Но он не спросил. Потому что боялся, что Андреа не ответит. Или ответит — и это будет хуже, чем не знать.

На улице пахло мокрым асфальтом. Ночью прошла гроза — короткая майская, с громом и вспышками молний над рекой. Она оставила лужи на тротуаре и влажную духоту, которая к полудню станет невыносимой. Алекс пересёк улицу и поднялся на платформу транспортного узла. Через три минуты прибыла капсула — белая, с синей полосой. Он зашёл.

Дэн сидел у левого иллюминатора. Планшета у него не было — отец забрал, — но он держал в руках телефон и листал что-то с кривой усмешкой.

— Смотри, — сказал он вместо приветствия. — Чувак станцевал под гимн Системы. Три миллиона просмотров. Теперь у него Premium-статус и дофамин с клубничным вкусом. Веришь?

Алекс глянул на экран. Парень в яркой футболке с логотипом «Система — мой бро» выделывал движения, которые, видимо, считались танцем.

— Это «Stream»?

— Он самый. Короткие видео, которые система генерирует лично для тебя. — Дэн пролистнул дальше. — О, смотри. Социальная реклама: «Твои слова имеют значение. Твои мысли — тоже. Система слышит всё. #ThinkBeforeYouSpeak». И мелким шрифтом: «Audio Cleanse активен. Нецензурная лексика будет заменена на [ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ СИГНАЛ]».

— То есть даже выругаться нельзя?

— Можно. Но система запикивает. И вычитает дофамин. Три мата — минус день Freedom Boost. Пять — внеплановая консультация. Десять — и ты уже в очереди на коррекцию. — Дэн усмехнулся. — Свобода слова, мать её. То есть... свобода слова, [ОДОБРИТЕЛЬНЫЙ СИГНАЛ].

Реклама в капсуле переключилась. Женский голос, синтезированный:

«Stream — платформа, где ты можешь быть собой. В рамках, одобренных Системой. Потому что свобода — это ответственность. #BeYourself #SystemApproved».

— «Будь собой», — повторил Алекс. — Если ты, конечно, влезаешь в рамки.

Алекс хотел добавить что-то ещё, но Дэн вдруг замер. Улыбка сошла с его лица. Он повернул экран к Алексу.

— Смотри. Обрывок стрима Ликвидатора. Кто-то успел записать, пока не заблокировали.

На экране мелькнуло лицо — мужское, небритое, с воспалёнными глазами. Он говорил быстро, захлёбываясь, словно боялся, что его оборвут в любой момент — и не зря. «...система не злая... ей плевать... ей просто всё равно, понимаете? Ей всё равно...» — и видео оборвалось. Поверх него уже висело системное сообщение: «Контент заблокирован. Причина: потенциально вредоносная информация. Ваш аккаунт отмечен. Хорошего дня».

— Теперь мой аккаунт отмечен, — сказал Дэн. — Зато я успел посмотреть.

— И что он говорил?

— Что нашёл какой-то фильм. Старый. Девяностых годов. Что в этом фильме — ключ.

— Ключ к чему?

— Не успел сказать. Заблокировали.

Капсула скользила над мостом. Внизу текла Миссисипи. На экране в салоне мелькнула реклама: «Memory Cleanse — удали токсичные воспоминания. Прошлое мешает твоему счастью. #CleanSlate #SystemCares». Алекс смотрел на неё и думал: «Они предлагают стереть память. Как с мамой. Как со всеми».

Дэн отложил телефон. Несколько секунд он просто смотрел в окно. Потом сказал — тихо, без прежней усмешки:

— Отец вчера опять смотрел в стену. Сидел на кухне, не двигался. Я спросил, что случилось. Он сказал: «Я помогаю делать мир лучше». И засмеялся.

— Он строил протоколы синхронизации, да?

— Двадцать лет. Говорил, что это освободит людей от страданий.

Дэн помолчал.

— У меня был брат. Старший. Ушёл три года назад. Сказал, что не может больше. Может, в «Колодце». Может, мёртв. Я храню его куртку. Раньше она пахла им — дешёвым дезодорантом и сигаретами. Теперь — просто куртка.

— Почему не выбросишь?

— Потому что тогда он исчезнет совсем.

Капсула замедлила ход. За окном проплыла остановка «Мариньи — школа Рузвельт». Они вышли на платформу и спустились на улицу. Школа стояла через дорогу — стеклянное здание, которое в утреннем свете казалось почти красивым. Почти.

В холле было тихо. Ученики сидели, уткнувшись в интерфейсы. Никто не разговаривал вслух. По школьной сети передали объявление — женский голос, синтезированный, приятный: «Граждане, напоминаем, что синхронизация приёма пищи повышает эффективность усвоения питательных веществ на три процента. Пожалуйста, соблюдайте ритм. И помните: улыбка повышает ваш социальный рейтинг на 0.7 пункта. Улыбайтесь чаще. Система заботится о вас». И ученики начали жевать в такт. Мерный, ритмичный звук — как метроном. Как сердцебиение системы. Алекс не стал. Дэн — тоже. Лив за своим столом замерла с ложкой в руке, глядя в пустоту.

В коридоре, у кабинета биологии, интерфейс какого-то ученика издал резкий писк. «Зафиксирована недопустимая лексика. Ваш дофаминовый баланс уменьшен на две единицы». Ученик — старшеклассник, потиравший ушибленное плечо, — открыл рот, чтобы возразить, и осёкся. Дежурный уже стоял рядом. С планшетом. Ждал. Алекс прошёл мимо — ученика уводили. Ещё одна коррекция. Ещё один, кто не сдержался.

Перед уроком он зашёл в библиотеку — старую, пыльную, которой почти никто не пользовался. Терминал в дальнем углу, за стеллажами, был списан системой ещё в прошлом году, но сеть всё ещё работала — дыра в протоколах, которую Алекс обнаружил случайно. Он сел. Открыл даркнет-форум. Листал сообщения — обычный шум: теория заговора, слухи о «Колодце», обрывки кода. И одно новое: Ликвидатор объявлял стрим на среду. Алекс сохранил координаты в закрытый файл. Это было рискованно — система фиксировала каждый вход в даркнет как отклонение. Но он уже перестал считать.

На большой перемене они сидели в столовой за дальним столом. Дэн ел сэндвич. Алекс крутил в руках яблоко. Зелёное. У окна, за отдельным столом, сидела Лив. Она не ела. Её пальцы двигались по столешнице — она чертила что-то невидимое, как будто рисовала карту. Реки. Дороги. Квадраты кварталов. Алекс заметил синяки на её запястье — не побои, следы от собственных пальцев. Она сжимала руку так сильно, что оставались отметины.

— Это Лив, — сказал Дэн. — Её отца два года назад отправили на коррекцию. С тех пор она сама не своя.

— Я её видел в классе.

— Она ни с кем не говорит. Вообще. Только рисует эти свои карты. На бумаге, на столах, на всём подряд. Как будто пытается запомнить то, что стирают.

В этот момент Лив подняла глаза. На секунду — не больше — встретилась взглядом с Алексом. Никакого кивка. Никакой улыбки. Просто два человека, которые на секунду увидели друг друга. Потом она опустила глаза и продолжила чертить. Алекс заметил, что её маршрут упирался в край стола — как будто дорога обрывалась в никуда.

— Странная, — сказал Дэн.

Алекс ничего не ответил. Он встал. Подошёл к столу Лив. Она не подняла головы. Он достал из кармана ручку — обычную, пластиковую — и положил перед ней. Лив замерла. Посмотрела на ручку. На него.

— Рисуй дальше, — сказал он. — Дорога не должна обрываться.

Она ничего не ответила. Но ручку взяла. И, когда он уже отходил, сказала — тихо, почти неслышно:

— Мой отец коллекционировал карты. Бумажные. Со всего мира. Он говорил, что карты — это способ путешествовать, не выходя из дома. После коррекции он их выбросил. Все. Сказал, что это мусор.

Алекс обернулся. Она не смотрела на него. Она смотрела на ручку.

— Я запомню, — сказал он.

Она кивнула. И продолжила рисовать.

Алекс вернулся за свой стол. Дэн что-то говорил про сэндвич, но он не слышал.

Урок истории вёл мистер Донован — пожилой, с глубокими тенями под глазами. Он включил голограмму: Вторая гражданская война, победа федеральных сил, восстановление Конституции. Красиво. Патриотично. И с высокой долей вероятности — лживо.

Алекс нашёл старые архивы полгода назад. Данные могли быть сфабрикованы. Но интуиция подсказывала: официальная версия — это пропаганда. Не потому что он был бунтарём. А потому что любая официальная версия — это пропаганда. Так устроен мир.

Он не поднял руку.

Он просто встал.

— Мистер Молт? — Учитель обернулся. — У вас вопрос?

— Нет, — сказал Алекс. — У меня ответ. Все учебники утверждены Министерством образования. Министерство подчиняется системе. Система заинтересована в том, чтобы история выглядела так, как ей выгодно. Значит, независимой экспертизы не существует. Я прав?