Нейроиндекс 62

В классе повисла тишина. Дэн замер с открытым ртом. Лив подняла голову. Мистер Донован смотрел на Алекса — и в его глазах было что-то, чего Алекс не ожидал. Не гнев. Не страх. Узнавание. Как будто он видел перед собой не ученика, а себя самого — двадцать лет назад, молодого, злого, ещё не сломанного.

— Садитесь, мистер Молт, — сказал он тихо. — И задержитесь после урока.

Алекс сел. Сердце колотилось где-то в горле. Он не планировал этого. Оно вырвалось само. И теперь он не знал, о чём жалеет больше — о том, что сказал, или о том, что не сказал этого раньше.

После урока мистер Донован не стал читать ему лекцию. Он просто сидел за столом, машинально касаясь ручки нижнего ящика — касался и отдёргивал руку, как будто не решался открыть.

— В нижнем ящике моего стола лежат архивы, — сказал он. — Настоящие. Я не открывал их пятнадцать лет. Если хотите — можете взглянуть. Но предупреждаю: после этого вы не сможете притворяться, что верите.

Алекс взял ключ. Открыл ящик. Внутри — пожелтевшие папки, старые газеты, распечатки. Он не стал читать. Просто посмотрел. Закрыл ящик. Вернул ключ.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил учитель. — Идите.

И когда Алекс уже был у двери, Донован добавил — тихо, как будто самому себе:

— Я тоже когда-то встал. И мне сказали сесть. Я сел. И перестал рисовать. Не повторяйте мою ошибку.

Алекс остановился. Обернулся.

— Что вы рисовали?

Донован долго молчал. Потом снял очки, протёр их рукавом.

— Человека, который летал. Глупо, да? Но я рисовал его каждый день. А потом перестал. И он перестал летать. — Он надел очки и посмотрел на Алекса. — Не бросайте своего Электрика, мистер Молт.

Алекс замер. Сердце пропустило удар.

— Откуда вы знаете про Электрика?

Донован не ответил. Он смотрел на Алекса — долго, спокойно, как человек, который знает больше, чем говорит.

— Я многое знаю, мистер Молт. Когда-нибудь — расскажу. Но не сегодня. — Он отвернулся к окну. — Идите.

Алекс вышел. В коридоре он замедлил шаг. Электрик. Донован знает имя. Дэн не мог рассказать — они договорились никому не говорить. Тогда откуда? Этот вопрос крутился в голове, пока он шёл к выходу, пока поднимался в капсулу, пока смотрел на реку за стеклом. Он не находил ответа. Но запомнил.

Вызов пришёл сразу после уроков. Интерфейс мигнул: «Внеплановая консультация. Психолог: Хоуп Мендисон. 16:00. Медицинский центр НейроСфер, 15-й этаж».

Кабинет пах лавандой и сладковатым сиропом. Хоуп сидела в кресле, планшет лежал перед ней. Никаких фотографий на столе. Никаких рисунков на мониторе. Только белые стены, только стандартная мебель, только лампа дневного света, которая чуть слышно гудела под потолком. Как будто Хоуп не существовало за пределами этой комнаты. Или как будто она не хотела, чтобы кто-то знал, что существует.

На столе стояла фотография в простой деревянной рамке — девочка с хвостиками, лет десяти. Алекс заметил её, когда садился.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— Догадываюсь.

— Твой... ответ на уроке зафиксирован как отклонение. Пятнадцатое за полгода.

— Пятнадцатое? В прошлый раз было четырнадцать.

— Система фиксирует всё. — Она сняла очки. — Алекс, я не буду читать тебе лекцию. Ты умный. Ты сам всё понимаешь. Я просто спрошу: ты понимаешь, что делаешь?

— Нет. — Он посмотрел ей в глаза. — А вы?

Хоуп долго молчала. Потом взяла планшет. Перевернула экраном вниз.

— Я не буду докладывать. — Она помолчала. — Иди.

Он встал. У двери обернулся.

— Почему вы это делаете? Прикрываете меня?

Она не ответила сразу. Взяла фотографию со стола — девочку с хвостиками. Провела пальцем по стеклу.

— Потому что однажды я промолчала. И её больше нет. — Она подняла глаза на Алекса. — Иди.

Он вышел. В коридоре прислонился к стене и закрыл глаза. Кровь пульсировала в висках — не от страха, а от чего-то другого, чему он пока не мог найти названия. Пальцы дрожали. Он поднял руку и посмотрел на неё — ту самую, которой рисовал Электрика, которой брал патрон, которой протянул ручку Лив. Она была его. Полностью его. Никакая система не могла её забрать. Он сжал кулак. Разжал. И пошёл домой.

Вечером он сидел в своей комнате. Андреа ещё не вернулась. Он не знал, откуда взялось это имя. Оно пришло во сне — вместе с рекой, голосом, женщиной. Но он помнил его. Он открыл интерфейс и вбил в поиск: Надин. Сотни результатов — не то. Сузил: женский пол, шестнадцать-двадцать, Новый Орлеан. Восемь совпадений. Ни одно не было ей. Он попробовал иначе: синие волосы, шрам на виске. «Недостаточно данных для идентификации». «Отсутствие интерфейса». «Граждане без интерфейса не регистрируются».

Её не было в системе. Совсем.

Он смотрел на экран. Вне системы. Как она вообще существует? Не зарегистрирована — значит, нет интерфейса, нет дофамина, нет медицинской страховки. Где она живёт? В «Колодце» — как брат Дэна? Или есть другие способы? Он закрыл поиск. Подошёл к окну. Миссисипи текла — чёрная в сумерках, с отблесками далёких огней. На том берегу билборд всё ещё горел, но теперь на нём крутилась другая реклама: «Memory Cleanse — твоё прошлое не определяет тебя. Определи себя заново. #CleanSlate».

Он смотрел на реку. Система не загружает кошмары — значит, его сны приходят откуда-то ещё. Женщина с кулоном — не просто сон. Она настоящая. И она его ждёт.

Он сунул руку в карман. Патрон всё ещё был там. Холодный. Тяжёлый. Он провёл пальцем по зазубрине — как Андреа. И убрал обратно. Не выбросил.

Окно на том берегу погасло. Он лёг на кровать. Закрыл глаза. И снова увидел реку. Женщину. Кулон. Она ждала.

2

Она не обернулась. Знала, что он смотрит. Чувствовала его взгляд между лопаток — тёплый, тяжёлый, растерянный. Так смотрят люди, которые увидели что-то странное и ещё не решили, нравится им это или пугает. У неё покалывало кожу — не от страха, от чего-то другого. Она ускорила шаг. Не потому что боялась. Потому что если бы замедлилась — обернулась бы. А она не хотела этого. Пока не хотела.

Она ждала этого дня неделю. Готовилась. Просчитывала. Изучила его привычки — когда приходит в школу, каким маршрутом ходит, где его слепые зоны. Но одно дело — смотреть на голографию в терминале. И совсем другое — увидеть его живьём. Когда он подошёл — сам, без приглашения, — она на секунду забыла, как дышать. Не потому что он был опасен. А потому что он был настоящим. Система была предсказуема. Люди — нет. Настоящее всегда пугало её больше, чем электронные схемы. Настоящее можно было потерять. Настоящему можно было сделать больно. Она не показывала этого. Но внутри что-то дрогнуло.

Она шла — мимо школьной ограды, мимо платформы, мимо редких прохожих, которые не поднимали глаз от интерфейсов. Синие волосы качались в такт шагам. Ветер холодил выбритый висок. Шрам на виске начинал ныть — тупая, знакомая боль. Там, где два года назад был интерфейс, теперь пульсировала память о нём. Будет гроза. Хорошо. Гроза — это хорошо. В грозу камеры глючат, дроны не летают, система работает с перебоями. Гроза — её союзник.

Она шла по Пойдрас-стрит — одной из тех улиц, где камеры висели через каждые двадцать метров. Она знала их все — мёртвые зоны, места, где система теряла сигнал, маршруты, чтобы не попасть в объектив. Это было её искусством — быть невидимой в мире, где всё просматривается.

У газетного киоска она замедлила шаг. Все газеты имели одинаковый заголовок: «УРОВЕНЬ СЧАСТЬЯ РАСТЁТ». Только на последней странице, мелким шрифтом, было напечатано: «Добровольная коррекция — это забота о будущих поколениях». Надин знала, что «добровольная» означало «принудительная». Все знали. Никто не говорил. Она взяла одну газету, пробежала глазами пустые колонки — все полосы были одинаковыми: один заголовок, одна улыбающаяся семья, один и тот же «выбор». Она бросила её обратно.

На углу, у выхода из переулка, сидел бездомный. Он не просил денег — просто сидел, привалившись к стене, и улыбался пустой улыбкой. Надин прошла мимо. Она видела таких раньше — они продавали свои сны системе в обмен на Premium-статус. А когда сны кончались, оставались только улыбки и пустые глаза.

Она свернула в переулок. Здесь не было камер — она знала это точно, проверяла трижды. Старые дома нависали над узкой мостовой, закрывая небо. Пахло мусором и сыростью. Где-то капала вода — мерно, как метроном. Она шла быстро, но не бежала — бег привлекает внимание. Она научилась этому за два года: если ты не прячешься, ты невидим. Если ты идёшь так, будто у тебя есть право здесь находиться, система тебя не замечает.

Она прошла через ржавую дыру в заборе — старым проходом, которым пользовались ещё до того, как система объявила первую эпидемию нелояльности. И остановилась.

Что-то было не так. Она не услышала — почувствовала. Затылком. Кожей. Она замедлила шаг ровно настолько, чтобы услышать, идёт ли кто следом. Тишина. Тогда она пошла дальше — но не к ангару. В другую сторону. К старой насосной станции. Если за ней следят, она не приведёт хвост к дому. Если нет — она просто сделает крюк.

Она петляла между заброшенными складами, перешагивала через ржавые трубы, проходила сквозь здания насквозь — через выбитые окна, через провалившиеся двери. Она знала этот маршрут. Она проходила его сотни раз. Через десять минут она остановилась у старой водонапорной башни. Прислушалась. Тишина. Ни шагов. Ни дыхания. Только ветер и далёкий гул города.

Может быть, показалось. Может быть, просто нервы. Но она запомнила.

Она выждала ещё пять минут. Никого. Тогда она повернула к ангару — другим путём, через лесополосу у реки.

Фургон стоял на месте. Она каждый раз проверяла это — не потому что боялась, а потому что привыкла. Привычка выживать. Ангар был надёжным — система списала его десятилетия назад, и с тех пор он не существовал ни на одной карте. Она открыла дверь. Внутри было тихо и темно. Она не стала включать большой свет — зажгла только маленькую лампу над верстаком.

Внутри пахло табаком, книгами и лавандой — она собирала её в заброшенных садах и сушила на верёвке над койкой. Лаванда перебивала запах ржавчины и солярки. Делала фургон почти домом. На койке лежала гитара — старая, с тремя струнами. Она нашла её в заброшенном доме год назад. Иногда она трогала струны, но не играла. Боялась, что звук будет фальшивым — как её собственная жизнь.

Она открыла дверь ангара, выглянула. Никого. Только ветер с реки. Закрыла. Засов.

Она села на койку. Достала из нагрудного кармана фотографию. Девушка у дерева. Чёрно-белая. Старая. Мать — какой она была до того, как исчезла. Надин хранила эту фотографию, потому что на ней мать улыбалась. По-настоящему. Как будто знала что-то, чего не знали другие. Она смотрела на неё каждый день. Но сегодня — дольше обычного. Что-то изменилось. Или ей просто показалось.

— Я нашла его, — прошептала она. — Того, о ком ты молчишь. Если ты существуешь — дай знак.

Девушка на снимке молчала. Надин провела пальцем по стеклу — там, где должна была быть улыбка. Ничего.

Она убрала фотографию. Подошла к терминалу. Открыла доступ к камерам — тем, что были вокруг школы. Она проверяла их каждую ночь. И сегодня — вот он. Силуэт. У дальнего угла, где она стояла утром. Не система. Слишком высокий для агента, слишком целенаправленный для случайного прохожего. Кто-то следил за ней. Или за Алексом. Или за обоими.

Она сохранила запись. Закрыла терминал. Завтра она проверит ещё раз. А пока — работа.

Она достала из ящика детали: старые платы, контроллеры, микросхемы. Разложила на столе. Включила паяльник. Запахло канифолью — резким, химическим запахом, который она уже не замечала. Её руки двигались сами — пальцы знали каждое движение. Этому её научила мать. Маленькая кухня, запах канифоли, мамины руки, направляющие её руку с паяльником. «Не бойся, если не получится с первого раза». Мать работала техником в НейроСфер. Однажды она сказала: «Знаешь, они убрали расу из баз. Совсем. Теперь все — просто пользователи. А если у тебя нет истории, у тебя нет себя». Надин запомнила это навсегда.

Она работала и думала о нём. О том, как он смотрел на неё — не оценивающе, а изучающе. О том, как он назвал своё имя — как будто это что-то меняло. И о том, как он рисует. Она видела это на прошлой неделе: он сидел на скамейке во дворе школы, склонившись над альбомом. Пальцы в графите. Быстрые, уверенные движения. Она не могла разглядеть, что именно он рисует, но видела его лицо — сосредоточенное, почти отключённое от мира. Так она сама сидела над схемами и платами. «Он — кто-то, кто создаёт, — подумала она тогда. — Не просто бунтарь со странными снами. Он — творец. Как я».

Она закончила эмулятор. Отложила паяльник. Потёрла глаза. Но вместо того чтобы лечь спать, вышла из ангара и пошла к реке. Ей нужно было подышать.

Ночь была тёплой, влажной. Цикады стрекотали в кустах. Она села на ту же перевёрнутую лодку, где сидела вчера перед рассветом. Достала сигарету. Зажигалка дала искру с первого раза — впервые за день. Она затянулась, глядя на воду. Миссисипи текла — чёрная, маслянистая, живая. На том берегу горели огни даунтауна. Надин смотрела на них и думала о том, что завтра всё изменится. Или начнётся. Или кончится.

Она приняла решение. Она покажет ему фильм. Не завтра — послезавтра. Сначала — ещё одна встреча. Сначала — доверие. Она проверит его. А потом — фильм. И если он поймёт... Если он увидит то, что видела она...

Она вернулась в ангар. Но вместо того чтобы лечь, снова села за терминал. Ей нужно было проверить ещё кое-что. Заброшенный дата-центр — тот самый, где она нашла файл Алекса неделю назад. Она не была там с тех пор. Это было рискованно — система могла засечь повторный визит. Но она должна была убедиться, что не оставила следов.

Она накинула куртку и вышла.

Дата-центр стоял в промзоне — приземистое здание без окон. Она проникла через восточный вход — тот самый, который использовала неделю назад. Внутри было темно, тихо. Пахло пылью и старым железом. Она включила фонарь, прикрывая луч ладонью. Терминал был на месте — в углу, за стойкой. Она села. Открыла логи. И замерла.

Кто-то был здесь. После неё. Три дня назад. Искали то же, что и она? Или её следы? Она проверила историю запросов. Тот же файл. Тот же Алекс Молт. Но запрос был сделан не из города. Терминал, с которого заходили, не существовал на карте — его координаты вели в никуда, в точку посреди реки. В логах остался идентификатор — старый, списанный, из полицейского архива. Надин знала этот формат. Кто-то из системы искал Алекса. Кто-то, у кого был доступ к закрытым базам.

Она сохранила данные. Закрыла терминал. Сердце колотилось.

Она вышла через запасной выход. Вернулась в ангар, задвинула засов и прислонилась к двери спиной. Постояла минуту, пока дыхание не выровнялось. Потом села на койку. Сна не было. Достала из ящика старый радиоприёмник — тот самый, который ловил запрещённые частоты. Включила. Помехи. Шипение. Она крутила настройку, пока не поймала голос. Женский. Усталый, но спокойный.

«...повторяю. Если вы это слышите — вы не одни. На севере, у реки, есть убежище. Называется Колодец. Ищите знак — круг, перечёркнутый линией. Координаты...»

Помехи съели конец. Но она успела записать. 34° N, 90° W. Мемфис. Старый порт. «Колодец» существовал. И кто-то ждал там.

Голос в эфире показался ей знакомым. Она не могла вспомнить, где слышала его раньше. Она посмотрела на фотографию в кармане. На мать — ту, что улыбалась так, будто знала что-то. Может быть, это просто помехи. А может быть, это ты, мама.

Она выключила приёмник. Посмотрела на координаты. На карту на стене. На фотографию в кармане. Всё сходилось. Всё вело туда.

Она работала до глубокой ночи. За окнами ангара шумела река. Где-то далеко, на том берегу, в панельном доме у моста, горело окно. Пятый этаж. Она знала, кто там живёт. Она знала, что он, наверное, тоже не спит. Может быть, ищет её в системе. Может быть, просто смотрит в потолок. Может быть, рисует в своём альбоме. Она не знала. Но ей нравилось думать, что он думает о ней.

Она легла на койку и закрыла глаза. Сон пришёл не сразу — сначала была темнота, потом что-то другое.

Ей снилась дорога на север. Мать сидела за рулём и пела — ту самую песню, слова которой Надин теперь не могла вспомнить. «Когда-нибудь мы уедем отсюда, — сказала мать, не оборачиваясь. — Туда, где нет интерфейсов». Надин во сне было десять лет. И она верила каждому слову.

Она открыла глаза. Песня ещё звучала в голове — та самая, слова которой она не могла вспомнить. Солнце только вставало над рекой. Майское утро было душным — воздух уже дрожал над водой. Она умылась ледяной водой из канистры. Съела кусок хлеба. Достала фотографию. Посмотрела на девушку у дерева — в тысячный раз. Убрала.

Она завела фургон. Двигатель закашлял и заработал. Она выехала из ангара, оставив дверь приоткрытой — на случай, если придётся возвращаться быстро.

Школа Рузвельт. Она припарковалась в трёх кварталах, в слепой зоне между двумя камерами. Вышла. Пошла пешком. Шрам на виске ныл всё сильнее. Гроза будет к вечеру. У восточной стены — той самой, где камеры не доставали из-за старой магнолии, — остановилась. Она знала: подходы к стене простреливаются. Если стоять здесь слишком долго, система зафиксирует силуэт. Но сама стена — слепая зона. Лицо камеры не возьмут. Только тень.

Она привалилась плечом к серой штукатурке. Достала сигарету. Зажигалка дала осечку — щёлкнула и погасла. Она сунула её в карман, так и не закурив.

Он придёт. Она знала. И от этого знания было страшнее всего. Потому что теперь, когда он был настоящим, она не могла его потерять. Он был единственным, кто, может быть, мог её найти.

3

Алексу снилась лестница.

Он спускался по ней — ступени были старыми, бетонными, покрытыми трещинами. Пахло сырой землёй и ржавчиной. Где-то внизу капала вода — мерно, раз в несколько секунд. Лестница закручивалась спиралью — он не замечал этого сначала, но через какое-то время понял, что идёт не вниз, а внутрь. Вокруг были те же трещины, тот же запах, тот же звук капель. Как будто он проходил одно и то же место снова и снова — только глубже.

А потом лестница кончилась. Он вышел к реке. Той самой — коричневой, широкой, вечной. На том берегу стояла женщина с серебряным кулоном на цепочке. Она подняла руку — не помахала, а как будто предупредила. Или позвала. Рядом с ней, в тени дерева, угадывался мужской силуэт. Он не двигался. Просто стоял и смотрел. В его руке что-то блеснуло — ключ.

Алекс перевёл взгляд на дерево. В стволе была дверь. Старая, деревянная, с ржавыми петлями. Приоткрыта. Из щели тянуло холодом — не страшным, а как от сквозняка в жаркий день. Он хотел подойти. Ноги не слушались. Дверь осталась на том берегу.

Голос пришёл не от мужчины — откуда-то сверху, из-за кромки деревьев.

— Пора.

Алекс шагнул в воду. И проснулся.

Он открыл глаза в 6:48. На три минуты раньше будильника.

Сердце билось ровно. Никакой паники. Одеяло было сухим — кондиционер работал, система дала мощность. За окном уже светало — майское утро, душное, с обещанием грозы к вечеру. Алекс лежал и смотрел в потолок, пытаясь удержать ощущение от сна. Лестница. Спираль. Река. Женщина с кулоном. Ключ. И дверь в дереве — приоткрытая, недоступная.

Интерфейс мигнул зелёным. Он принял дозу. Тёплая волна растеклась по телу. Но сегодня эффект был чуть слабее. Он задержал дыхание. Точно слабее. Может, система снизила дозу. Может, он просто привыкал. «Свобода в тюбике», — подумал он.

Он проверил социальный рейтинг. 62.7. Вчера было 62.8. Минус одна десятая. За что? За спор на уроке? За контакт с человеком вне системы? Система не объясняла. Просто вычитала.

Он сел за стол, выдвинул ящик, достал альбом. Открыл на последней странице — Электрик на берегу, женщина с кулоном, мужская фигура с ключом. Он долго смотрел на рисунок, потом взял карандаш. На полях, в углу, быстрым движением набросал дверь в стволе дерева. Он не помнил, когда нарисовал её. Может быть, только что. Может быть, во сне.

Закрыл альбом и пошёл на кухню.

Андреа стояла у окна. Пистолет был уже в кобуре — она собралась на работу. Кофе дымился на столе, нетронутый. Рядом — два яблока. Восемь патронов лежали ровным рядом — она их уже пересчитала.

— Доброе. Яблоки на столе.

— Доброе.

Он сел, взял яблоко. Андреа не оборачивалась. Смотрела на реку.

— Я знаю про девушку с синими волосами. Она снова была у ворот сегодня утром. Камеры зафиксировали.

Алекс откусил яблоко. Медленно прожевал.

— Ты следишь за мной?

— Нет. Но когда мой племянник общается с человеком, которого нет в системе, — мне докладывают.

— Она просто знакомая.

— У неё нет интерфейса, Алекс. Совсем. Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю.

Андреа повернулась. Смотрела на него — и в её взгляде не было злости. Только усталость и что-то ещё. Что-то похожее на страх.

— Одно дело — спорить на уроках. Другое — связаться с человеком вне сети. Я не могу тебя прикрыть, если ты сам лезешь под удар. — Она взяла со стола восьмой патрон, повертела в пальцах и положила отдельно от остальных. — Я не докладываю наверх. Пока.

Она сделала паузу перед этим «пока». Крошечную — но Алекс услышал.

— Но если её заметят не только мои камеры — я уже ничего не сделаю. Ты понимаешь?

— Понимаю.

Андреа взяла нетронутый кофе, сделала глоток. Поставила чашку. У двери остановилась.

— Твоя мать однажды сказала: «Если я исчезну, не дай Алексу забыть, что я его любила». Я не поняла тогда, зачем она это говорит. А через месяц её не стало. — Она помолчала. — Я не хочу, чтобы ты исчез, не успев узнать её.

И вышла.

Алекс остался сидеть за столом. Восьмой патрон лежал отдельно. Рядом — старая фотография. Две сестры. Катрин и Андреа. Молодые. Улыбаются. Раньше её здесь не было. Андреа оставила её специально. Или забыла. Алекс не знал. Он взял фотографию, посмотрел на мать — молодую, живую, ещё не стёртую системой. И аккуратно положил обратно.

На улице пахло мокрым асфальтом. Ночью прошла гроза — короткая майская. Алекс пересёк улицу и поднялся на платформу. Через три минуты прибыла капсула — белая, с синей полосой. Он зашёл.

Дэн сидел у левого иллюминатора. Он листал телефон и усмехался.

— Смотри, — сказал он вместо приветствия. — Мужик смотрит в камеру и говорит: «Спасибо, Система». Глаза как у рыбы. Изучаю врага.

Алекс поморщился.

— Зачем ты это смотришь?

— Чтобы знать, кого ненавидеть.

Дэн пролистнул дальше.

— О, смотри. Скоро Супер-кубок по синхронизации. Лучшие граждане соревнуются, кто быстрее примет дозу, улыбнётся и скажет «Спасибо, Система». Прямая трансляция на Stream. Победитель получит Premium-статус и личную встречу с представителем НейроСферы. Я думаю записаться.

— Ты?

— А что? У меня улыбка — на пять дофаминов из пяти.

— Ты не умеешь улыбаться. У тебя либо оскал, либо сарказм.

— Сарказм — это тоже улыбка. Просто альтернативная.

Дэн пролистнул дальше.

— Отцу предложили «Страховку от коррекции». Ежемесячный платёж — и если тебя отправят в клинику, положат в VIP-палату с видом на реку. Он отказался. Сказал, что это всё равно что платить за собственную смерть. Но многие берут. Особенно те, у кого рейтинг ниже семи. — Он посмотрел на Алекса. — У тебя какой?

— 62.7.

— Ну, ещё немного — и страховка тебе пригодится.

— Спасибо за поддержку.

— Обращайся.

Капсула скользила над мостом. Внизу текла Миссисипи — коричневая, тяжёлая, вечная.

Дэн вдруг посерьёзнел. Он смотрел в иллюминатор — на реку.

— Ликвидатора прикрыли вчера вечером. Прямо во время стрима. Он говорил, что нашёл что-то. Ключ. Не успел сказать — что. Сейчас он в клинике. Вышел бы через три дня с сертификатом.

Алекс сжал челюсти. Ликвидатор был одним из немногих, кто говорил правду. Теперь его не было.

— Мы даже не знаем его настоящего имени, — сказал Алекс.

— Никто не знает. Знаешь, как их вычисляют? По паттерну. Если ты смотришь запрещённые стримы дольше определённого времени, система помечает тебя как «восприимчивого». И начинает присматриваться. Ликвидатор знал это. Он всё равно выходил в эфир.

Дэн помолчал.

— Отец вчера опять смотрел в стену. Сидел на кухне, не двигался. Я спросил, что случилось. Он сказал: «Я помогаю делать мир лучше». И засмеялся. А потом сказал: «Свобода быть счастливым. Свобода. Я им дал свободу, а они выбрали дофамин». Интерфейс запикал. Даже его собственный протокол его же и зацензурил. Он посмотрел на потолок и сказал: «Вот. Даже выругаться нельзя в собственном доме».

Дэн отложил телефон.

— Помнишь, я рассказывал про брата? Куртка до сих пор висит. Я вчера нашёл в кармане билет на капсулу. За день до ухода. Он знал, что не вернётся.