Нейроиндекс 62

Алекс кивнул. Он помнил.

Капсула замедлила ход. За окном проплыла остановка «Мариньи — школа Рузвельт». Они вышли на платформу и спустились на улицу. Школа стояла через дорогу — стеклянное здание. И у ворот, привалившись плечом к серой штукатурке, уже стояла она. Синие волосы, выбритый висок, шрам. Курила.

Дэн присвистнул.

— Ничего себе. Это она? Та самая?

— Какая «та самая»?

— Девушка из ниоткуда. Человек-призрак. — Дэн покачал головой. — Ты с ней уже говорил?

— Да.

— И как?

— Странно.

— Странно — это хорошо или плохо?

Алекс посмотрел на Надин. Она стояла, не глядя на них — курила и смотрела куда-то в сторону, но он знал, что она их видит.

— Не знаю, — сказал он.

Дэн кивнул.

— Иди в класс. Я догоню.

— Смотри, чтобы тётя не узнала.

— Она уже знает.

— Тогда смотри, чтобы не узнала больше.

Дэн хлопнул его по плечу и пошёл к входу. Алекс направился к воротам.

— Ты опять здесь, — сказал он, подходя.

— А ты опять заметил.

— Андреа начала проверку. Если ты появишься ещё раз — она будет обязана доложить.

— Я знаю. — Она выпустила дым в сторону. — Но я всё равно здесь.

— Почему?

— Потому что ты не побежал докладывать сам. Потому что ты меня искал в системе и не нашёл. И тебя это не испугало. — Она посмотрела на него. — И потому что ты рисуешь.

Алекс замер.

— Откуда ты знаешь?

— Я видела. На прошлой неделе. Ты сидел во дворе и рисовал. Я не могла разглядеть, что именно, но... ты был похож на меня. Когда я работаю.

Он не знал, что ответить. Она знала о нём больше, чем он думал.

— Почему ты вырезала интерфейс?

— Потому что он мне мешал. Жить. Думать. Чувствовать. — Она посмотрела на него. — Ты тоже чувствуешь, что он мешает. Но ты не готов его вырезать.

— Он мне нужен. Для расчётов. Для анализа. Если вырежу — стану слабее.

— Есть другой способ. Эмулятор. — Она полезла в карман. — У меня есть. Временный. На час. Подменяет сигнал — система видит твой профиль, но он пустой. Ты как будто спишь.

— А какие побочки? Оно ломается? Оставляет следы?

Она посмотрела на него внимательно. Затянулась.

— Ты спрашиваешь про побочки. Это хорошо. — Она затушила сигарету о стену и наступила на окурок. — Иногда глючит. Иногда сбоит. Но если у тебя руки не из задницы — проживёшь.

— А если я не сниму его? Если захочу остаться в тишине навсегда?

Она посмотрела на него — долго, изучающе.

— Тогда ты станешь таким же, как я. Призраком. Вне системы. Свободным. — Она помолчала. — Это не так весело, как кажется. Но иногда — оно того стоит.

— Я подумаю.

— Думай быстрее. — Она отлепилась от стены. — Приходи сегодня на крышу. После уроков. Я покажу тебе кое-что.

— Что?

— Увидишь.

Она ушла. Алекс стоял и смотрел на раздавленный окурок. Внутри что-то сдвинулось.

В холле школы висел американский флаг — как в любой школе. Но табличка под ним гласила: «Одобрено Министерством счастья». Алекс проходил мимо сотни раз и никогда не замечал. Теперь заметил. И не мог развидеть.

По школьной сети передали объявление:

«Сегодня, в честь Дня Свободы, каждый гражданин получает +0.3 к социальному рейтингу. Просто за то, что вы есть. Потому что Система вас любит. #FreedomFriday #Blessed».

Дэн, проходя мимо, хмыкнул.

— +0.3. Ещё десять таких пятниц, и я, может быть, догоню тебя.

— У меня 62.7. Догонять нечего.

— У меня 64.1. Я тебя обгоняю.

— Поздравляю. Ты на 1.4 пункта счастливее меня.

В коридоре, у кабинета биологии, интерфейс какого-то ученика издал резкий писк.

«Зафиксирована недопустимая лексика. Ваш дофаминовый баланс уменьшен на две единицы. Рекомендуется соблюдать речевой этикет».

Ученик стоял, сжимая кулаки. Подошёл дежурный. Увели.

В дальнем коридоре, у лестницы на третий этаж, где старая вентиляционная шахта закрывала обзор камер, Алекс заметил Лив. Она стояла у стены и рисовала — не на бумаге, а прямо на штукатурке. Углём. Мужскую фигуру с ключом. На ключе — семь зубцов. Алекс остановился. Увидела его — не испугалась. Просто прижала уголёк к ладони.

Она показала на рисунок.

— Он снился тебе?

— Откуда ты знаешь?

— Ты похож на человека, которому что-то снится.

Она пошла дальше по коридору, оставляя за собой серый след на стене. Алекс проводил её взглядом и свернул к библиотеке.

В библиотеке было тихо и пыльно. Терминал в дальнем углу всё ещё работал. Он открыл даркнет-форум. Листал сообщения — и вдруг увидел его. Кто-то писал: «Они существуют. Я видел знак. Круг, перечёркнутый линией. На стене у старого порта. Это не слухи. "Колодец" — настоящий». Алекс перечитал три раза. Сохранил в закрытый файл.

Уже собираясь уходить, он заметил на полке книгу. Старую, в потрёпанной обложке. «Нейроинтерфейсы: мечта или угроза?» — 2023 год. Книга стояла корешком вглубь — он никогда не замечал её раньше. Что-то заставило его вытянуть её сегодня. Он открыл. На полях — пометки карандашом. Мелкий, убористый почерк, с наклоном влево. Алекс всмотрелся: «Без системы я — кто? Свобода? Или пустота? Я иду». Три слова в конце — «Я иду» — были подчёркнуты дважды. Он не знал, чей это почерк. Но чувствовал: это важно. Он сунул книгу в рюкзак.

В коридоре, у кабинета истории, его остановил Донован. Вышел из класса, прикрыл за собой дверь.

— Молт.

— Да, сэр?

— Я слышал о девушке у ворот. Синие волосы. — Он снял очки, протёр. — Будьте осторожнее. Камеры видели. Не только школьные.

Он опустил взгляд на пальцы Алекса — на кончиках ещё остался графит. Ничего не сказал. Просто кивнул и вернулся в класс.

Алекс посмотрел ему вслед.

— Спасибо, — сказал он, хотя Донован уже не слышал.

На большой перемене они сидели в столовой. В воздухе витал запах синтетического сыра. Дэн вылил Patriot Shake в Liberty Fries.

— Это «Конституционный завтрак», — объявил он.

К столу подошёл дежурный — пожилой мужчина с планшетом. Посмотрел на розовую картошку. Пометил что-то в планшете и отошёл.

— Пронесло, — выдохнул Дэн.

— Он записал, — сказал Алекс.

— Пусть. У меня рейтинг 64.1. Могу позволить себе немного свободы.

За отдельным столом, у окна, сидела Лив. Алекс встал и подошёл к ней. Она смотрела в окно, на реку.

— Ты добавила реку.

— Да. Река ведёт на север. Туда, где нет системы. Туда, где, может быть, «Колодец».

— Ты знаешь про «Колодец»?

— Отец искал его. До коррекции. Я сохранила его карту.

Она развернула пожелтевший лист. Карта старого порта Мемфиса. С пометками от руки. Кружок. Крестик. «Здесь».

— Он нарисовал ещё кое-что, — сказала Лив. Она достала из рюкзака дневник. Открыла на середине. Схема. Лестница, ведущая вниз. И подпись: «Здесь нет системы». — Отец говорил, там можно быть собой.

Алекс смотрел на схему. На лестницу, ведущую вниз. Надпись. Всё сходилось.

— Ты веришь, что он существует? — спросила Лив.

— Не знаю. Но я хочу проверить.

Она кивнула. Убрала дневник.

После уроков Алекс вышел из школы. Надин стояла у ворот — не курила, просто ждала. Увидела его. Кивнула в сторону крыши. Он кивнул в ответ. Она пошла за угол, к пожарной лестнице. Он — за ней.

На крыше было ветрено. Надин сидела на парапете, свесив ноги, и смотрела на город. Ветер трепал её волосы — он усилился, нёс с реки запах приближающейся грозы. Где-то вдалеке блестела Миссисипи. Тучи над рекой сгустились, стали тёмно-синими, почти чёрными у горизонта.

— Ты пришёл.

— Ты сомневалась?

— Нет. Но я надеялась.

Он сел рядом.

— Почему синие волосы? — спросил он.

Она усмехнулась.

— Никто не спрашивал. Обычно спрашивают про шрам.

— Я уже знаю про шрам. Теперь хочу знать про волосы.

— Это глупо.

— И всё же.

Она посмотрела на город. На реку.

— Моя мать красила волосы в синий. Когда я была маленькой. Говорила, что это цвет неба. Я запомнила. Когда вырезала интерфейс — покрасила. Как память. Как якорь. Единственное, что система не может стереть.

Алекс молчал. Он хотел сказать что-то — что-то о своей матери, которую не мог вспомнить. Но не нашёл слов. Потом сказал:

— Красиво.

— Что?

— Цвет неба. Красиво.

Она не ответила. Но уголки губ дрогнули.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он. — Зачем ищешь таких, как я?

Она повернулась к нему.

— Потому что я устала быть одна. Я построила броню. Но она тяжёлая. — Она замолчала.

Алекс посмотрел на неё. На шрам. На синие волосы. На пальцы, сжимающие незажжённую сигарету. Он не сказал «я понимаю» — потому что не понимал. Но он остался сидеть. Не отвёл взгляд. Не попытался заполнить тишину. Просто был рядом.

Она поднесла сигарету к губам, но закуривать не стала. Потом встала, подошла к краю крыши. Смотрела на город — на капсулы, на реку, на билборды. Молчала. Ветер трепал её волосы.

Алекс не торопил.

Она повернулась — не полностью, вполоборота. Смотрела на него. Потом отвела глаза.

— У меня убили мать, — сказал он. — Не в том смысле, что кто-то пришёл и застрелил. Её просто не стало. И я не могу её вспомнить. Система стёрла. Или я сам стёр. Не знаю.

Надин смотрела на него. От него пахло чем-то — книжной пылью, хлебом. Она не поняла. Ветер дул с реки, и запах исчез.

— Моя мать умерла, когда мне было двенадцать. Отец — ещё раньше. Я их помню. Но иногда мне кажется, что воспоминания — это всё, что от них осталось. Если я потеряю их — я потеряю себя.

— Ты боишься потерять себя?

— Каждый день. Поэтому я вырезала интерфейс. Чтобы никто не мог забраться мне в голову и стереть то, что осталось.

Они замолчали. Город внизу жил своей жизнью. Капсулы скользили, реклама мерцала. На билборде над даунтауном всё ещё горел слоган: «АМЕРИКАНСКАЯ МЕЧТА 2.0. Загрузи своё счастье». На картинке — семья: муж, жена, двое детей, собака. Все улыбались. У всех были одинаковые глаза.

— Ты веришь в американскую мечту? — спросил Алекс.

— Версию 2.0? — Надин усмехнулась. — Нет. Я верю в ту, которая была до. Когда люди могли просто жить. Без подписок.

Она достала планшет. Экран замерцал синеватым. На паузе — стоп-кадр. Мужское лицо. Небритое. Воспалённые глаза. Он смотрел прямо в камеру — как будто сквозь неё.

— Тот самый фильм. Про который говорил Ликвидатор. У меня есть копия.

— Он старый. Чёрно-белый. Голливуд, девяносто первый год. Там всего один актёр — он сидит в пустой комнате и говорит в камеру. И всё время повторяет одно слово. Как будто забыл все остальные. — Она убрала планшет. Первая капля дождя упала на парапет рядом с ней. Она не заметила. — Его запретили почти сразу. Почти все копии уничтожены. Но одна у меня есть.

— И что в нём такого?

— Завтра.

Она встала.

— Приходи завтра. Я покажу его тебе.

И ушла.

Алекс сидел на крыше, глядя на пустующий парапет. Дождь начинался — первые капли уже темнели на бетоне, сливаясь в мелкие лужицы. Где-то внизу, под крышей, мир продолжал свою бесконечную синхронизацию. А здесь, наверху, было тихо. Только ветер и капли, которые били по цинку и разлетались мелкими брызгами, как осколки чего-то важного. Он поднял руку, поймал одну — и та растаяла на коже. «Завтра», — подумал он. И спустился вниз.

Вызов пришёл сразу после уроков. Интерфейс мигнул: «Внеплановая консультация. Психолог: Хоуп Мендисон. 16:00. Медицинский центр НейроСфер, 15-й этаж».

Хоуп сегодня не смотрела на него — смотрела в окно. Планшет лежал в стороне, экраном вниз. Это был плохой знак.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— Догадываюсь.

— Твой контакт с девушкой вне системы зафиксирован. Камеры. Не только школьные. — Она повернулась к нему. — Ты в шаге от красного. Ещё одна такая встреча — и я не смогу тебя прикрыть. Не потому что не захочу. А потому что у меня отберут такую возможность.

— Почему вы меня прикрываете?

Хоуп долго молчала. Её взгляд упал на фотографию — девочка с хвостиками, та самая. Она взяла её со стола, провела пальцем по стеклу.

— Потому что однажды я промолчала. И её больше нет. — Она подняла глаза на Алекса. — Иди. Будь осторожен. Не ради меня — ради себя.

Алекс встал и вышел. В коридоре прислонился к стене. Ещё одна встреча — и всё. Но он знал, что завтра снова пойдёт на крышу.

Вечером он сидел в своей комнате. За окном темнело. Он проверил рейтинг. Снова минус. Как будто кто-то считал каждый его шаг. Система не объясняла. Просто вычитала.

Он открыл «Stream». Алгоритм подобрал подборку: «Почему коррекция — это новый старт», «Мой брат был грустным. Теперь он прошёл коррекцию», «Топ-5 способов быть благодарным Системе». И в самом низу — рекомендация: «Вы интересовались: запрещённый контент. Рекомендуем: консультация с психоаналитиком».

Он выключил телефон. Достал альбом. Открыл на последней странице — Электрик на берегу, женщина с кулоном, мужская фигура с ключом. И дверь в стволе дерева в углу. Он взял карандаш и добавил новую панель. Электрик шагнул в реку. Вода была ему по пояс. Он шёл на тот берег.

Алекс перелистнул страницу назад. Там, на полях, был старый набросок — человек с крыльями. Он не помнил, когда нарисовал его. Крылья были сложены за спиной. Человек стоял на крыше и смотрел в небо. Алекс провёл пальцем по линиям. Если их раскрыть, хватило бы на двоих?

Он закрыл альбом. Подошёл к окну. Миссисипи текла — чёрная в сумерках, с отблесками далёких огней. На том берегу билборд «АМЕРИКАНСКАЯ МЕЧТА 2.0» всё ещё горел. Семья всё ещё улыбалась.

В коридоре послышались шаги. Андреа. Он узнал их — тяжёлые, ровные, с лёгкой заминкой у его двери. Шаги затихли. Тишина. Пять секунд. Десять. Он представил, как она стоит там — в форме, с пистолетом в кобуре, прижавшись лбом к дверному косяку. Как утром, когда она хотела сказать что-то ещё, но не сказала. Он не окликнул её. Она не постучала. Но в этой тишине между ними было больше, чем в любом разговоре. Потом шаги ушли дальше, в её комнату. Дверь закрылась.

«Завтра», — сказала Надин. Он хотел, чтобы завтра наступило быстрее.

Он не стал включать поиск. Не стал проверять систему. Впервые за долгое время — не стал. Она была не в системе. И это было нормально. Может быть, впервые в жизни нормально.

Лёг на кровать. Закрыл глаза. И уснул.

4

Она спускалась с крыши медленно. Не потому что устала — хотя устала. Не потому что боялась — хотя где-то глубоко, под рёбрами, холодок сидел. А потому что не хотела, чтобы этот вечер кончался. Она сидела на парапете и смотрела на город, и он сидел рядом, и впервые за два года она не чувствовала себя одинокой. Это было странно. Это было непривычно. Это было... хорошо. И это пугало.

Она не обернулась. Он придёт завтра — она знала это так же точно, как знала, что река течёт вниз.

Она прошла через школьный двор. Камеры здесь не доставали — она знала каждую слепую зону. Дальше — переулок. Дальше — пустырь. Трава была по пояс, мокрая от вечерней духоты, от прошедшего дождя, который так и не вернулся. В траве стрекотали сверчки — громко, настойчиво, как будто торопились высказаться до рассвета. Небо на западе ещё светилось — последняя полоска заката, оранжевая, с багровым краем. Тучи, которые собирались весь день, разошлись. Грозы не будет. Как будто даже природа передумала.

В голове крутились обрывки разговора. «У меня убили мать». Он сказал это просто, без надрыва, как констатируют факт. Но она слышала — под этой простотой была глубина. Такая же, как у неё. Она помнила свою мать. Он — нет. Она представила, каково это — не помнить лица. И почувствовала, как в груди сжалось. Она хотела спросить его о чём-то ещё, о чём-то, что не касалось системы, не касалось фильма. О том, что он чувствует, когда закрывает глаза. Но не спросила. Боялась ответа. Или боялась, что он не ответит.

И он спросил про волосы. Почему синие. Никто не спрашивал. Обычно спрашивали про шрам — и она отвечала коротко, отрезала тему. А он спросил про цвет. Как будто это было важно. Как будто он хотел знать не только то, что с ней сделали, но и то, кто она есть. И она рассказала — сама не зная почему. А когда он сказал «красиво», она поверила.

Она вышла на Пойдрас-стрит. Город жил своей вечерней жизнью. На углу, у перекрёстка, висел билборд: «НейроСфера заботится о планете. Наши серверы работают на 100% экологичной энергии. #GreenSystem #SustainableHappiness». Надин скользнула взглядом по билборду. «Экологичная энергия». Она знала, что это значит: они перерабатывают отказников в электричество. Но никто не спрашивал. Она пошла дальше.

У витрины агентства недвижимости она замедлила шаг. Плакат: «Дом с интерфейсом. Пока ты счастлив — ты платишь. #DreamHome». Надин посмотрела на плакат, потом на свои ботинки — стоптанные, с трещиной на правом. И пошла дальше.

Над перекрёстком висел патрульный дрон. Она прошла под ним, не поднимая головы.

Ржавая дыра в заборе. Ангар. Фургон стоял на месте. Она забралась внутрь. Внутри её встретил знакомый запах лаванды и табака. Потом вышла, открыла дверь ангара, выглянула. Никого. Только ветер с реки. Закрыла. Засов. Вернулась в фургон.

Села на койку. Достала фотографию. Девушка у дерева. Снимок был тёплым от кармана.

— Я нашла его, — сказала она тихо. Не спросила — просто сказала. И убрала обратно.

Подошла к терминалу. Открыла доступ к камерам — тем, что были вокруг школы. И сегодня — вот он. Силуэт. Тот же, что вчера. Кто-то следил. Она сохранила запись. Завтра проверит ещё раз.

Она закрыла терминал. И на секунду задумалась. Она не забыла про дата-центр. Про тот странный запрос — с полицейским идентификатором, из точки посреди реки. Кто-то из системы искал Алекса. Кто-то с доступом к закрытым базам. Она записала себе: проверить. Может быть, в дата-центре осталось что-то ещё. Может быть, тот, кто оставил этот след, всё ещё там.

Но сейчас — работа.

Она развернула карту — ту самую, с пометками, которую хранила два года. Карта была старой, бумажной, с протёртыми сгибами. Она провела по ним пальцем — сотый раз, тысячный. Маршрут до Мемфиса. Она знала его наизусть: патрули на трассе I-55, блокпост у поворота на Джексон, дроны над мостом. Запасные пути: лесная дорога через просёлок, старый туннель под железной дорогой, брод через реку у Хоупа. Одна из пометок была сделана не её рукой. Почерк матери — мелкий, убористый. «Здесь».

Но сегодня она достала из ящика обрывок бумаги — координаты из эфира. 34° N, 90° W. Мемфис. Она сверила с картой. Пометка матери была чуть севернее — у старого моста. Координаты из эфира указывали на другое место — складской район в излучине, у самой воды. Четыре мили разницы. Она обвела вторую точку. Теперь на карте было два «Здесь». Мать вела её к мосту. Голос из эфира — к воде. Она не знала, какой из этих точек верить. Может быть, обе были правдой. Может быть, ни одна.

Она отложила карту. Потом взяла гитару — старую, с потрескавшейся декой, с тремя струнами из шести. Провела пальцем по грифу. Три струны отозвались сипло, но мелодия угадывалась. Та самая, что пела мать за рулём по дороге в Мемфис. Слов она не помнила — только мотив. Она перебирала струны, находя знакомые лады, и на несколько минут перестала думать. Просто слушала, как звук заполняет фургон и гаснет.

Потом она отложила гитару. Достала из ящика детали. Постоянный эмулятор. Платы, контроллеры, микросхемы. Включила паяльник. Запах канифоли заполнил фургон.

Пальцы двигались по памяти — этому её научила мать. Когда Надин было восемь, мать принесла со свалки старый терминал, разложила на кухонном столе и сказала: «Смотри. Это всё, что нужно, чтобы обойти систему». Они просидели до полуночи, перепаивая платы, и Надин впервые держала паяльник. Мать направляла её руку — нежно, но твёрдо. «Не бойся ошибиться. Ошибка — это просто ещё один контакт, который можно перепаять». Надин запомнила. И сейчас, склонившись над эмулятором, она чувствовала — мать стоит за плечом. Не в буквальном смысле. Но достаточно, чтобы продолжать.

В какой-то момент она ошиблась — припаяла контакт не к той дорожке. Выругалась. Посмотрела на свои руки — они дрожали. Она не спала двое суток. Из-за него. Схватила пинцет, перепаяла. Но что-то осталось. Она подключила эмулятор к тестовому планшету. Сигнал шёл — но с перебоями. Микроскопическими. Почти незаметными. Но она видела: контакт был слабым. Если эмулятор ударить или сильно тряхнуть, он откажет. На секунду. На две. В дата-центре и секунды хватит. Она сказала себе: «Утром перепаяю». И отложила паяльник в сторону.

Она думала о нём. О том, как он смотрел на неё на крыше — не оценивающе, а изучающе. Как будто она была не объектом, а схемой, которую ему нужно прочитать. Это бесило. И одновременно — нравилось. Потому что все остальные смотрели либо со страхом, либо с подозрением. А он — с любопытством. Как будто она была интересна ему сама по себе. Не как угроза, не как призрак. Как человек.

Прежде чем лечь, она достала из ящика старую жестянку из-под чая. Ту самую, в которой хранила свой вырезанный интерфейс. Открыла. Маленький, серебристый, с запёкшейся кровью на контактах. Она не доставала его два года. Но сегодня — достала. Подключила к тестовой схеме — той, что использовала для проверки эмуляторов. Экран мигнул. И она увидела себя. Два года назад. Шестнадцатилетняя. С обычными волосами — ещё не синими. С интерфейсом в голове. Она смотрела на свой старый профиль. Нейроиндекс 74.3. Отклонения: ноль. Подписка: «Базовый комфорт». Сны: «Стандартный пакет». Она не помнила этих снов. Система стерла их вместе с интерфейсом. Всё, что осталось — мотив песни, которую пела мать, и фотография девушки у дерева.

Счастливая? Нет. Несчастливая? Тоже нет. Просто живая. Просто ещё не знающая, что всё изменится. Она не помнила этого лица. Но оно было её.

Она отключила интерфейс. Убрала жестянку в ящик. Завтра она отдаст Алексу постоянный эмулятор. И он станет таким же, как она. Призраком. Свободным. Или мёртвым. Это она тоже понимала.

Она легла на койку, глядя в потолок — в трещины на старой краске, в пятна сырости, в засохшие пучки лаванды над головой. Думала о нём. О том, как он слушал. О том, как он спросил про волосы. О том, как он сказал «красиво». О том, что завтра — фильм. И всё изменится. Она сжала пальцы в кулак — и разжала. В груди колотилось что-то тяжёлое, почти болезненное. Страх? Надежда? Она не знала. Но знала, что отступать некуда.

Река шумела за стеной. Где-то на том берегу, в панельном доме у моста, погас свет. Она закрыла глаза. Сон пришёл сразу — впервые за двое суток.

5

Алексу снилась река.

Он плыл в ней уже не в первый раз, но сегодня тьма была другой — не такой густой. Сквозь неё проступали очертания: берег, деревья, чей-то силуэт. Женский голос звучал ближе, чем обычно, — он не повторял «ты ещё не закончил», а просто звал. Тихо, почти шёпотом. Алекс не мог разобрать слов, но интонация была тёплой. Живой.

А потом тьма расступилась, и он увидел лицо. Надин. Она смотрела на него — без улыбки, без страха, просто смотрела. Её губы двигались — она говорила что-то, но слов не было слышно. Только движение губ. Только свет. Он знал, что она говорит. Не умом — телом. «Ты готов?» И он ответил — во сне — «Да». Хотя ещё не знал, к чему.

А потом он увидел его. Тот самый мужчина с берега — из прошлых снов. Он стоял за спиной Надин, в нескольких шагах. В руке — страница. Белая, с текстом. Слов было не разобрать, но Алекс знал: то, что написано на этой странице, — важно. Может быть, важнее всего. Мужчина посмотрел на Алекса. Кивнул — не подзывая, не прощаясь, просто подтверждая: ты на верном пути.

Он открыл глаза в 6:49. На две минуты раньше будильника.

Сердце билось ровно. Он лежал и смотрел в потолок, пытаясь понять: сон или не сон? Лицо было её. Той самой, которую он видел трижды вживую и уже не мог выкинуть из головы. И мужчина со страницей. Кто он? Что написано на этой странице? Это начинало его беспокоить. Не сама Надин. А то, с какой скоростью она заняла место в его мыслях.

Интерфейс мигнул. Он принял дофамин, не глядя на капсулу, — просто проглотил и пошёл дальше. С некоторых пор он не чувствовал ни сопротивления, ни согласия. Просто привычка.

Он сел за стол, выдвинул ящик, достал альбом. Открыл на последней странице — Электрик уже по пояс в воде, идёт к тому берегу. Алекс взял карандаш и дорисовал одну деталь: на том берегу, за женской фигурой, теперь стояла ещё одна — мужская. Со страницей в руке. Он не знал, зачем это рисует. Но чувствовал: это важно. Закрыл альбом и пошёл на кухню.

На кухне пахло яичницей с беконом. Андреа стояла у плиты и перекладывала содержимое сковороды на тарелку. Пистолет лежал на столе — сегодня она его уже почистила. Патроны были пересчитаны. Восемь штук. Все вместе — восьмой больше не лежал отдельно.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь.