Вторая мировая война

Степан Бондаренко

Вторая мировая война

Глава

Глава 1. Версальская система: мир, породивший войну

§1. Диктат победителей: Зеркальный зал, 28 июня 1919 года

28 июня 1919 года в Зеркальном зале Версальского дворца случилось то, что немецкий народ навсегда запомнил как «позор в поезде» (хотя формально церемония прошла во дворце). Ровно через пять лет после убийства эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево, которое послужило спусковым крючком Первой мировой войны, победители — державы Антанты — подвели черту. Германия, истощенная голодом, революцией и военным крахом, была вынуждена подписать договор, условия которого ей продиктовали с позиции абсолютной силы.

Переговорный процесс не был переговорами в привычном смысле слова. Немецкую делегацию даже не пустили в зал для обсуждений. Им просто вручили 440-страничный документ на французском языке и дали 15 дней на размышления. Глава немецкой делегации граф Брокдорф-Ранцау, прочитав текст, написал в Берлин: «Если мы подпишем это, наша нация будет порабощена на целое поколение. Если не подпишем — армии союзников войдут в Берлин. Выбор невозможен».

Что же содержал этот документ, сделавший Вторую мировую войну почти неизбежной? Пункт 231, известный как «Параграф о вине за войну», возлагал всю ответственность за развязывание Первой мировой исключительно на Германию и её союзников. С юридической точки зрения это было абсурдно — войны такого масштаба никогда не начинаются по воле одного кабинета министров. Это был клубок империалистических противоречий, гонки вооружений, секретных союзов и национализма. Но побежденным не дают быть правыми.

Политические последствия этого параграфа оказались чудовищными. Немецкий народ, который в августе 1914 года искренне верил, что ведет оборонительную войну против окружения, чувствовал себя обманутым. Солдаты, вернувшиеся с фронта с боевыми наградами, не могли понять, за что их страну выставляют единственным агрессором. Легенда об «ударе ножом в спину» — якобы непобедимая армия была предана социал-демократами и евреями в тылу — стала питательной средой для радикальных националистов. Адольф Гитлер, тогда еще малоизвестный ефрейтор, лежавший в госпитале после газовой атаки, позже писал в «Майн кампф»: «В тот день, когда мы узнали о Версале, я решил стать политиком. Этот договор должен быть уничтожен».

Географические условия договора были не менее унизительны. Германия теряла 13% своей довоенной территории, на которой проживало 10% населения. Эльзас и Лотарингия, отнятые у Франции в 1871 году по Франкфуртскому миру, возвращались обратно — с этим немцы еще могли смириться. Но отторжение преимущественно немецкой по населению области Эйпен-Мальмеди в пользу Бельгии? Передача богатого углем Саара под управление Лиги Наций на 15 лет, причем все шахты отходили Франции? Создание «польского коридора», который отрезал Восточную Пруссию от основной территории рейха? Данциг (Гданьск) объявлялся вольным городом под управлением Лиги Наций.

Каждая из этих потерь была не просто картографической правкой. Это были живые люди, которые внезапно оказывались в чужих государствах. Это были железные дороги, заводы, шахты. Это было национальное унижение, которое копилось как порох в бочке.

§2. Репарации: финансовая петля

Если территориальные потери можно было пережить как национальную травму, то репарации оказались экономическим самоубийством для новой германской демократии — Веймарской республики. Цифра, озвученная союзниками, была взята с потолка: 269 миллиардов золотых марок — сумма, эквивалентная примерно 100 000 тонн золота. Для сравнения: все мировое золото, добытое человечеством к 1919 году, весило около 120 000 тонн.

Германия требовала, чтобы ей назвали хотя бы формулу расчета. «Вы должны заплатить за все разрушенные дома, за все потопленные корабли, за каждую вдову и сироту», — отвечал французский премьер Клемансо. «Но тогда называйте конкретную цифру», — настаивали немцы. Франция и Британия не могли назвать цифру, потому что понимали: Германия физически не способна выплатить даже десятую часть этой суммы. Тем не менее в мае 1921 года союзники предъявили ультиматум: 132 миллиарда золотых марок ежегодными платежами по 2 миллиарда.

Началась эпоха, которую экономисты называют «репарационной спиралью». Германия печатала ничем не обеспеченные марки, чтобы покупать валюту для выплат. Это привело к гиперинфляции 1923 года, которая вошла в учебники как классический пример денежного коллапса. Немецкая домохозяйка несла в магазин тачку денег, чтобы купить хлеб. Если она задерживалась на час, цена вырастала вдвое. Люди топили печи не дровами, а пачками банкнот — сжигание денег было дешевле, чем покупка дров. Сбережения среднего класса, накопленные за поколения, превратились в пыль. Пенсионеры, жившие на проценты со вкладов, массово голодали и замерзали.

Ирония истории: в конечном итоге Германия выплатила лишь незначительную часть репараций — по разным оценкам, от 5 до 20 миллиардов марок. Но психологический ущерб был нанесен. Немцы запомнили не то, сколько они фактически заплатили, а сам факт того, что победители требуют невозможного, разрушают экономику и убивают гражданских лиц голодом. Лозунг «Долой Версаль!» объединил коммунистов и нацистов, демократов и монархистов. Веймарская республика родилась с ярмом на шее и никогда не пользовалась любовью собственного народа.

Показательный эпизод: в 1923 году Франция и Бельгия оккупировали Рурскую область — промышленное сердце Германии — под предлогом того, что немцы задержали поставку леса и угля в счет репараций. Германия объявила «пассивное сопротивление»: бастовали все заводы и шахты. Французские солдаты расстреливали саботажников. Правительство Германии печатало марки, чтобы платить зарплату бастующим, — что еще больше разгоняло инфляцию. Этот эпизод стал для многих немцев точкой невозврата. Человек, переживший Рурский кризис, никогда не полюбит Францию. А если ему предложат сильного лидера, который обещает разорвать Версаль силой, — он проголосует за этого лидера.

§3. Военные ограничения: рейхсвер вместо рейхсвера

Версальский договор не оставил Германии никаких шансов на военное возрождение — по крайней мере, так думали его авторы. Глава V договора, написанная в основном генералами Антанты, была образцом карательного милитарного инжиниринга. Германии запрещалось иметь:

Генеральный штаб (его распускали, а офицеров увольняли).

Военную авиацию (включая гражданские самолеты с характеристиками, позволяющими переделку в боевые).

Танки, бронеавтомобили, тяжелую артиллерию.

Подводные лодки (самая болезненная потеря — именно немецкие подводные лодки едва не уморили Британию голодом в 1917 году).

Военно-морской флот свыше 6 линкоров довоенной постройки (фактически музей).

Численность сухопутной армии (рейхсвера) ограничивалась 100 000 солдат, включая 4 000 офицеров. Запрещалась всеобщая воинская повинность — служба только по контракту. Никаких военных академий, никаких союзов ветеранов под видом парамилитарных структур. Генерал Ганс фон Сект, назначенный командующим рейхсвера, получил армию, которая по численности уступала полиции Нью-Йорка.

Но именно Сект совершил невероятное: он превратил ограничения в преимущество. Он рассуждал так: у нас мало солдат, значит, каждый из них должен быть будущим генералом. Солдат рейхсвера учили командовать взводом. Ефрейтора учили быть сержантом, сержанта — офицером. Каждый офицер владел несколькими военными специальностями — пехотинец мог управлять танком (которых не было), летчик — артиллерией. Это была армия-матрешка: внутри сотни тысяч — кадры для миллионов.

Сект также договорился с Советской Россией — страной-изгоем, которую не приглашали в Версаль. Секретный договор 1922 года в Рапалло позволил немцам строить танковые и авиационные школы на территории СССР. В Казани был создан совместный центр по отработке танковых атак — внутри ходили советские и немецкие инструкторы в штатском. Под Липецком немецкие пилоты учились управлять истребителями, которые они не могли иметь дома. Германский генеральный штаб, формально распущенный, продолжил работу в Берлине под вывеской «Войскового управления» — просто поменяли вывеску на двери.

Показательный эпизод: в 1926 году, когда инспекторы Лиги Наций приехали проверять, как Германия соблюдает военные ограничения, их встретил генерал Сект. Он угостил инспекторов чаем, показал им красивые казармы с чистыми койками и ровным строем солдат. Винтовок не было — солдаты маршировали с деревянными макетами. Инспекторы уехали удовлетворенными. Они не знали, что под полом казарм в герметичных контейнерах лежали разобранные пулеметы, а в соседнем лесу — учебные танки из картона и фанеры, которые имитировали реальные машины. К тому моменту, как Гитлер пришел к власти в 1933 году, Германия имела не жалкий рейхсвер, а тщательно законспирированную армию блицкрига — с доктриной, офицерским корпусом и логистикой.

§4. Лига Наций: тигр без зубов

Парадокс Версальской системы заключался в том, что её главный гарант — Лига Наций — был рожден инвалидом. Идея Вильсона о коллективной безопасности («мир, основанный на праве, а не на силе») разбилась о банальную реальность: у Лиги не было армии, не было бюджета, не было механизма принуждения.

Структура Лиги Наций выглядела внушительно на бумаге: Генеральная Ассамблея, Совет из четырех постоянных членов (Англия, Франция, Италия, Япония) и нескольких непостоянных, Секретариат, Постоянная палата международного правосудия. Но любое решение Совета требовало единогласия. Любое! Если одно государство накладывало вето, Лига не могла даже осудить агрессора. А если и осуждала — что дальше? Экономические санкции? Страны бойкотировали их, потому что зависели от торговли. Военные санкции? Армии у Лиги не было.

Первый смертельный удар по Лиге нанесла сама Америка. Сенат США, контролируемый изоляционистами, отказался ратифицировать Версальский договор. США не вступили в Лигу Наций — хотя именно президент Вильсон был её отцом-основателем. Без Америки Лига стала клубом побежденных и победителей без самого сильного члена. Второй удар нанесла Германия — её приняли в Лигу только в 1926 году, и она рассматривала это членство как возможность отменить Версаль легально. Третий удар — Япония. В 1931 году Япония вторглась в Маньчжурию. Китай обратился в Лигу. Лига послала комиссию лорда Литтона, которая полгода ездила по Маньчжурии, собирала свидетельства и... заключила, что Япония нарушила устав. И всё. Ни блокады, ни угрозы силой. Япония просто вышла из Лиги в знак протеста и продолжила завоевания.

Четвертый, и самый знаменитый удар — Италия в Эфиопии (1935 год). Муссолини бросил в Африку современную армию с танками, самолетами и ипритом против эфиопов с копьями. Лига объявила санкции — запрет на поставку оружия, металлов и каучука. Но санкции не распространялись на важнейшие ресурсы: нефть, уголь, сталь. Англия и Франция тайно продолжали торговать с Италией, потому что боялись толкнуть Муссолини в объятия Гитлера. Санкции провалились. Эфиопия пала. Лига Наций публично умерла именно в тот момент — все увидели, что организация бессильна против решительного агрессора.

Гитлер внимательно следил за этими событиями. Он понял главное: Лига Наций — это бумажный тигр. Её угрозы — пустой звук. Можно разрывать Версаль по кусочкам, и никто не нажмет на курок. Именно поэтому в 1936 году он ввел войска в Рейнскую демилитаризованную зону (запрещенную Версалем), а потом аннексировал Австрию, а потом — Чехословакию. Каждый раз англо-французские политики собирались в Лиге, обсуждали, осуждали — и уступали.

§5. Цепная реакция: новые стены между нациями

Версальский договор не только наказал Германию, он перекроил всю карту Восточной и Центральной Европы, создав десятки новых конфликтов вместо одного старого. Принцип «права наций на самоопределение», провозглашенный Вильсоном, на практике обернулся кровавой мешаниной.

Чехословакия была объявлена «образцовым демократическим государством». Но внутри неё жили 3,2 миллиона судетских немцев, которые не хотели быть чехами. Венгры (800 тысяч) не хотели быть словаками. Поляки (300 тысяч) не хотели быть чехами. Каждая из этих групп требовала автономии или присоединения к «материнской стране». Вместо одной Германии, которую надо сдерживать, появилось полдюжины «малых Германий» — соседних государств с ирредентистскими претензиями друг к другу.

Югославия, созданная как «королевство сербов, хорватов и словенцев», была пороховой бочкой религий (православные, католики, мусульмане) и алфавитов (кириллица, латиница). Хорваты ненавидели сербов. Сербы доминировали в армии и полиции. Македонцы требовали независимости. Венгерское меньшинство в Воеводине смотрело на Будапешт. В 1934 году хорватский националист застрелил в Марселе югославского короля Александра — и Франция ничего не могла с этим сделать.

Польша, восстановленная после 123 лет раздела, считала себя жертвой Версаля ровно настолько же, насколько Германия. Восточные границы Польши были проведены по линии Керзона в 1919 году — с огромным отступлением от «этнического принципа». В Западной Украине и Западной Белоруссии жили миллионы православных славян, которые не желали быть поляками. В 1920 году Красная армия едва не взяла Варшаву — и с тех пор советско-польская граница была линией фронта. Польша получила от Германии «коридор» к морю, разрезавший Восточную Пруссию, и порт Гдыню — ставший символом немецкой ненависти. Еще до прихода Гитлера немецкие школьники учили стихи о том, что «Данциг немецкий, коридор немецкий, и Польша должна исчезнуть».

Ирония системы: Версаль создал такую карту Европы, где у каждой страны был хотя бы один повод для войны с соседом. Германия была зла на Польшу, Францию и Чехословакию. Венгрия — на Чехословакию, Румынию и Югославию (потерявшие две трети территории по Трианонскому договору 1920 года). Болгария — на Грецию и Югославию. СССР, не подписавший Версаль (он тогда был в блокаде), считал договор заговором капиталистов против социализма. Англия и Франция, уставшие от войны, хотели одного — чтобы их оставили в покое. Именно этот запрос на покой в конечном итоге и разрушил всё, что построили в Версале.

§6. Невидимые нити: культура реванша

Политические и экономические условия Версаля породили мощнейшую культурную реакцию — культ реванша и жертвенности. В Германии 1920-х годов даже детские игры были пропитаны милитаризмом. Мальчишки играли не в казаков-разбойников, а в «штурм версальских цепей». Военизированные союзы — «Стальной шлем», «Викинг», «Орлы» — собирали сотни тысяч мужчин, которые маршировали в форме, стреляли в тирах и пели песни времен кайзера.

Веймарская культура была расколота. С одной стороны — прогрессивный, демократический Берлин с его джазом, кабаре, эмансипацией и Бертольтом Брехтом. С другой стороны — провинциальные города, где ветераны собирались в пивных, слушали нацистских ораторов и копили злобу. Когда инфляция уничтожила сбережения среднего класса, именно эти люди, потерявшие всё, но сохранившие униформу, стали костяком штурмовых отрядов СА. Для них «Версаль» был не абстракцией, а личным оскорблением, которое нужно смыть кровью.

Удивительно, но аналогичный процесс шел и в победивших странах — хотя и в меньших масштабах. Во Франции 1920-х годов родился культ «линии Мажино» — гигантского бетонного вала, названного в честь военного министра. Французская пропаганда убеждала народ, что линия Мажино неприступна, что теперь французские сыновья не погибнут на полях сражений. «Мы заплатили Версалем, чтобы навсегда обезвредить немца», — говорили политики. Но в этой уверенности была фатальная ошибка: французы успокоились, перестали модернизировать армию, не создавали танковые корпуса, не готовились к маневренной войне. Они строили статичную оборону — и потому проиграли за шесть недель в 1940 году.

В Англии реакция была иной: там возобладал пацифизм. Оксфордский союз в 1933 году принял знаменитую резолюцию «Ни в коем случае не воевать за короля и отечество». Левые интеллектуалы славили Советский Союз как единственную силу мира. Премьер-министр Невилл Чемберлен искренне верил, что Гитлера можно умиротворить, выполнив его «обоснованные требования» по отмене Версаля. Парадокс: Германия ненавидела Версаль за жесткость, а Англия — за то, что он вынуждает её быть мировым полицейским. В итоге Версаль не устраивал никого.

§7. Пункт 231 как интеллектуальная бомба замедленного действия

Вернемся к юридическому сердцу договора — статье 231. Её последствия оказались не только политическими и моральными, но и историографическими. В 1920–1930-е годы вышли сотни книг немецких историков, доказывавших, что Германия не виновна в развязывании Первой мировой. Они вскрывали архивы, показывали мобилизационные планы России и Франции, доказывали, что кайзер пытался остановить эскалацию в июле 1914 года. Многие из этих исследований были вполне научными — ведущие немецкие университеты направляли на эту работу лучшие умы.

Но была и обратная сторона: немецкое общество оказалось заперто в травме. «Мы не виноваты» стало национальной мантрой. Любое упоминание о немецких зверствах в Бельгии 1914 года (расстрелы заложников, сожжение библиотеки в Лёвене) отвергалось как «победная пропаганда». Любая дискуссия о том, что Германия несет хотя бы долю ответственности, объявлялась предательством. Когда Гитлер в 1935 году открыто заявил, что Германия вычеркивает статью 231, толпа на площади ревела от восторга полчаса.

Американский историк Уильям Ширер, автор классической «Взлета и падения Третьего рейха», подсчитал: если бы союзники в 1919 году потребовали только 50 миллиардов марок репараций и не включали пункт о «вине за войну», Веймарская республика, скорее всего, выжила бы. Демократия могла укорениться. Нацисты остались бы маргинальной сектой в мюнхенских пивных. Но союзники выбрали самую жесткую линию — и получили самую жесткую реакцию. Гитлер не создал реваншизм из ничего. Он лишь оседлал волну, которую за 20 лет до него создали в Зеркальном зале Версаля.

§8. Сравнение с другими послевоенными урегулированиями

Чтобы понять уникальность Версальской катастрофы, полезно сравнить её с другими великими мирными договорами. Венский конгресс 1815 года, завершивший наполеоновские войны, тоже наказал Францию — но мягко. Франция вернула захваченные территории, выплатила контрибуцию в 700 миллионов франков (сумма посильная) и... через несколько лет стала равноправным членом европейского концерта. Французский министр Талейран даже участвовал в работе конгресса на равных. Никто не требовал от французов «признания вины за революционные войны». Никто не оккупировал Париж на 15 лет. Результат: 99 лет мира в Европе (до 1914 года).

Парижская мирная конференция 1946–1947 годов, завершившая Вторую мировую, поступила ровно наоборот по сравнению с Версалем. Союзники не наказывали Германию репарациями в нереальном объеме (хотя советская зона демонтировала заводы, но это было частью холодной войны). Главное — они оккупировали Германию и провели денацификацию, переписав политическую систему с нуля. Затем последовал план Маршалла — гигантские инвестиции в восстановление западногерманской экономики. Победители поняли: униженная и обнищавшая Германия снова станет агрессором. Сильная и богатая Германия, интегрированная в Европу — не станет. Урок Версаля был усвоен. Именно поэтому современная Европейская комиссия — это анти-Версаль.

Версаль совершил роковую ошибку: он был слишком суров, чтобы быть принятым, но слишком мягок, чтобы по-настоящему обезвредить Германию. Он не уничтожил немецкую промышленность (как союзники сделали бы в 1945-м). Он не оккупировал Германию на поколение (Рейнскую область оккупировали лишь до 1930 года). Он оставил немецкий народ целым — но взбешенным. И этот взбешенный, хорошо образованный, технически развитый 70-миллионный народ в центре Европы через 20 лет дал власть человеку, который поклялся разорвать Версаль в клочья.

§9. Цена вопроса: цифры и человеческие судьбы

За сухими формулировками договора стояли миллионы судеб. Возьмем, к примеру, судетских немцев — 3,2 миллиона человек, оставшихся в Чехословакии. До 1918 года они были подданными Австро-Венгрии и не считали себя «меньшинством». Внезапно они оказались гражданами государства, где чешский язык стал единственным официальным. Судетские немцы потеряли работу в госаппарате, школы на родном языке закрывались, университетские профессора немецкого происхождения увольнялись. В 1930-х годах 97% судетских немцев голосовали за нацистскую партию Конрада Генлейна — не потому, что любили Гитлера, а потому, что Гитлер обещал вернуть их в Германию. Когда в 1938 году аншлюс Судетской области произошел, эти люди встречали немецкие танки цветами. В 1945 году их всех депортировали — кто выжил, потерял всё.

Или возьмем Данциг (Гданьск) — вольный город с 95% немецкого населения, но под управлением Лиги Наций, с польской администрацией на вокзале и в порту. Немецкий мальчик по имени Гюнтер Грасс, будущий нобелевский лауреат по литературе, вырос в этом городе. В своей книге «Жестяной барабан» он описал, как из-за статуса «вольного города» его отец- немец не мог получить нормальную работу, как поляки и немцы жили бок о бок, ненавидя друг друга. 1 сентября 1939 года первый выстрел Второй мировой войны прозвучал именно в Данциге — на полуострове Вестерплатте.

Версальский договор, задуманный как акт правосудия, стал актом отсроченного самоубийства европейской цивилизации. Он создал три поколения немцев, которые росли с мыслью: «Всё, что нас окружает — фальшивка. Границы фальшивые. Республика фальшивая. Долги фальшивые. Настоящая Германия — та, которая была до 1914 года, и мы её вернем». Сорок лет спустя после подписания договора, в 1959 году, французский президент Шарль де Голль, сам ветеран Первой мировой, скажет: «Версаль был слишком мягким для того, что мы хотели, и слишком жестоким для того, что мы получили. Это был не мир, а перемирие на двадцать лет». Он ошибся на один год: перемирие продлилось ровно двадцать лет и два месяца — с 28 июня 1919 года по 1 сентября 1939 года.

§10. Резюме главы: как 1919 год привел к 1939-му

Подводя итог, мы можем выделить пять ключевых механизмов, благодаря которым Версальская система превратилась в машину для производства Второй мировой войны.

Первый механизм — унижение элит. Офицерство, чиновничество, профессура, судейство — те, кто формирует общественное мнение в любой стране, — почувствовали себя лично оскорбленными. Они стали искать «виноватых» внутри (евреев, социалистов) и снаружи (Францию, Польшу). Умеренные демократы потеряли авторитет. Радикалы приобрели его.

Второй механизм — экономическая нестабильность. Гиперинфляция, а затем Великая депрессия 1929 года превратили Германию в инкубатор экстремизма. Когда люди голодают, они голосуют за того, кто обещает хлеб и силу, а не за либеральные ценности. Нацисты получили 37% голосов на выборах 1932 года именно на волне безработицы (6 миллионов безработных).

Третий механизм — двойные стандарты. Союзники требовали от Германии разоружения, но сами не разоружались. Они провозглашали право наций на самоопределение, но отказали в нём немцам Австрии и Судет. Эта лицемерная риторика позволяла нацистам всегда выглядеть борцами за справедливость в глазах немецкого обывателя.

Четвертый механизм — отсутствие гарантий. Лига Наций не смогла остановить ни Японию, ни Италию, ни Германию. Безнаказанность породила эскалацию. Когда Гитлер в 1936 году ввел войска в Рейнскую область, его генералы дрожали от страха — французская армия была в пять раз сильнее. Если бы Франция тогда ответила силой, Гитлер пал бы. Но Франция не ответила. И Гитлер понял: можно идти дальше.

Пятый механизм — отсутствие позитивной альтернативы. Версаль не предложил Европе объединяющей идеи. Он разрушил старые империи (Габсбургов, Гогенцоллернов, Романовых), но не построил ничего взамен, кроме кабинета в Женеве. Европа осталась без арбитра, без полицейского, без общей экономической системы. В этой пустоте самым громким голосом оказался голос национализма.