Олег. Путь к себе книга третья

Я сел на постель и стал ждать. Мысли всё крутились об одном: успели-таки! Это же надо было не только всё согласовать, рассчитать, но и подготовить зонды с зарядом. Молодцы! Какие молодцы! Эх, жаль, меня не было. Ничего. Сегодня же подробно расспрошу Георгия.

Дверь распахнулась, и ввалился злой Харитон.

— Что это значит?! — начал было он, и осёкся, встретившись со мной взглядом.

Я встал. Подошёл к нему и обнял.

— Спасибо, друг. Никогда не забуду. Прости. Я должен идти. Сам понимаешь.

— Но ты ещё…

Я не дал ему договорить, предупреждающе подняв ладонь.

— Пусть принесут мою одежду. Я готов выполнять все твои предписания, но я должен работать.

Харитон хотел возразить, но я опередил его:

— Это не обсуждается.

Он пристально глянул мне в глаза и набрал вызов на браслете:

— Ну, скоро вы? — недовольно буркнул.

Через несколько минут я уже был одет в свою рясу. Пока я одевался, Харитон наложил мне целую сумку всяких лекарств и витаминов.

— Дружище, — рассмеялся я, беря у него из рук сумку, — ты, похоже, в наказание за непослушание хочешь отравить. Это ж надо — столько химии наложил.

— Не зубоскаль, — проворчал он и приложил свой браслет к моему. — Отправил тебе файл, как всё это принимать. Дай слово, что будешь точно ему следовать.

Улыбаясь, я посмотрел ему в глаза и заметил тревогу.

— Обещаю, честно.

Он кивнул и хлопнул меня по плечу.

— Ладно. Ступай уже. Если что, сразу свяжись со мной. Понял?

— Куда я без тебя! Спасибо.

Он отодвинул меня и осмотрел с головы до ног.

— Погоди минуту, — сказал и быстро вышел.

Скоро вернулся с длинной тёплой курткой, похожей на пальто на искусственном меху.

— Надевай. Не лето. Тебе надо беречься от простуды и инфекции. От любой ерунды можешь слечь. Запомни: если хочешь работать — береги себя.

— Ты свою, что ли, отдаёшь?

— Не последняя. Оставь себе. А то я знаю твои поддергунчики.

— Спасибо! — сказал я, натягивая куртку.

— Пошли. Провожу тебя. Там уже вездеход ждёт.

— Да? Кто за мной?

— Увидишь.

Вездеход стоял в начале дороги, прямо напротив крыльца.

Харитон кивнул мне, мы пожали друг другу руки, и я пошёл к машине, пытаясь в окно разглядеть водителя. Но там никого не было. И тут из-за вездехода вышел рослый, похожий на медведя мужчина. И сердце радостно йокнуло, когда я заметил, что он припадает на ногу, но ещё не окончательно поверило И только когда я разглядел крупную лохматую голову, бороду лопатой и шрам, рассёкший лоб, испещрённый продольными морщинами, и всю левую сторону лица, оно радостно забилось, и я бросился к нему.

— Герасим! Вернулся?! Я думал...

— Не дождётесь, — буркнул он и обнял меня.

От неожиданности я замер: что-что, а этот суровый мужик всегда с презрением относился к подобным нежностям.

Герасим чуть отодвинулся и, нахмурившись, строго спросил:

— Сам-то как?

— Всё хорошо. Здоров.

— Вот и ладно, — угрюмо сказал он и отвёл взгляд.

Мне показалось, что глаза его странно заблестели.

— Ты что, Герасим? — шёпотом спросил я испуганно. Никогда не видел, чтобы он плакал.

— Это ты чего, — разозлился он. — Натворил делов. Перепугал всех.

— Прости. Ты же знаешь.

— Знаешь Знаю, — проворчал он. — Почему там на площади всё не рассказал? Люди же кругом.

— Я побоялся за семью Георгия.

— Я побоялся, — передразнил он. — Людям не веришь. Вот оно что, — и покосился на меня. — Ладно. Чего зря языком молоть. Поехали уже, — он дружески стукнул по плечу.

— Поехали! Знаешь, я ужасно рад, что ты вернулся.

— А то, как же? Митря с учёбы приедет, а меня нету. Соображать надо. Да и потом, дом у нас тут. Где ж жить, коли не дома?

— Это да.

Мы пошли к вездеходу.

— Герасим, а ты не знаешь, кто ещё вернулся? — спросил я, когда мы мчали к обсерватории.

— Так как же. Все наши и вернулися. Как Климентий-то разрешил, все и повертали. Насчёт договорников не скажу, а поселяне — все.

— Я ужасно рад. А не знаешь, Егорий как?

— Егорий-то? Да куда он без вас-то? Дожидается в обсерватории. Разругался я с ним. Хотел сам ехать. Прям до драки! — Герасим с ласковой усмешкой покрутил головой. — Вот ведь настырный.

— Вы что, подрались? — забеспокоился я.

— Да не. Куда ему супротив меня. Это я так, к слову. А нечего суваться вперёд батьки-то.

Я облегчённо вздохнул и подумал: «Надо ещё с дедом Анисимом поговорить. Извиниться. Обидел я его Простит ли?». И хлопнул себя по лбу.

— Ты чего? — удивился Герасим.

— Вот ведь я свинья! Как с Георгием поговорил о работе, кинулся в обсерваторию, а про отца Ануфрия-то и не вспомнил.

— Во-во, — усмехнулся Герасим, — делай людям добро А они о тебе тут же и забудут. Даже вот и ты.

Он неодобрительно покачал кудлатой головой.

— Да что ты, Герасим. Просто тут такое дело, спешное, — ответил я, торопливо набирая вызов отца Ануфрия.

— Оно понятно, — насмешливо протянул Герасим, — спешное дело. Куда ж без него. У всех у нас только такие дела и есть.

— Ладно, не ворчи, — сказал я и прислушался к шедшему сигналу.

Вот он прервался, и я услышал женский голос:

— В настоящее время владелец браслета ответить не может. Рекомендуем связаться с ним позднее.

— Не отвечает.

— Знамо дело. Он ещё в Элизиуме. Лечится. Не положено там.

— Не знаешь, как у него дела?

— Нормально. Наши делегацию отправляли. Сказали, что поправляется. Мне вот дали связь, чтоб все не дёргали. Я кажённый день звоню и всем сообщаю о состоянии его здоровья.

Я повернулся к нему:

— Так что ж ты раньше-то?

— А ты спрашивал? У тя всё работа. А как спросил, я и ответил.

— Ты и мне говори, когда узнавать-то будешь.

— Ладно.

Обсерватория встретила гулкой тишиной. Я поднялся к себе. Должно быть, из-за так резко навалившихся эмоций я почувствовал себя очень усталым, если не разбитым. С усилием снял куртку и присел на краешек постели, пытаясь собраться с силами. Прикрыл глаза и постарался глубоко дышать, чтобы преодолеть нахлынувшую слабость, от которой вдруг начинали подрагивать руки и закружилась голова. Несколько минут покоя, и я постепенно стал приходить в норму. Но вместе с тем откуда-то из глубины сознания вынырнуло чувство одиночества. Даже не одиночества а какой-то покинутости, заброшенности. И оно становилось тем сильнее, чем отчётливее я вслушивался в окружившую пустынную тишину. Я почувствовал, как лёгким чёрным дымом окутывает уныние, и решительно встал. Что это я, в самом деле! Раскис! Нашёл время.

Не успел я окончательно взять себя в руки, как услышал, что в дверь кто-то тихонько скребётся. Она тихо открылась, и я увидел испуганную физиономию Егория. Он осторожно заглядывал ко мне, словно опасался увидеть труп. Мне стало смешно, и, улыбаясь, я сказал:

— Здравствуй, брат Егорий! Как я рад тебя видеть! Заходи.

Парень радостно заулыбался и шагнул в комнату, но тут же кровь бросилась ему в лицо, и оно стало пунцовым. Он очень тихо прикрыл дверь и остановился у входа. Вид у него был такой понурый и виноватый, что он даже казался меньше ростом.

— Ты что, Егорий?

А он вдруг бухнулся на колени и заголосил:

— Простите за ради Бога, брат Олаф! Не уберёг я вас. Дозволил одному пойти в такую тревожную годину, и чуть не пропала ваша буйная головушка! И всё из-за меня! Нерадивого вашего охранителя! — он что есть силы треснулся лбом об пол.

У меня от его истошных причитаний заломило висок.

— Ты что, ополоумел? Встань немедленно! И прекрати голосить!

— Ни в жисть не встану, пока не простите сердечно!

Я подошёл к нему, поднял и обнял. Парень ссутулился и уткнулся мне в плечо.

— Друг мой! За что же мне тебя прощать? И что бы ты смог сделать? Ничего. Ты мой верный охранитель, ты всегда заботился обо мне. А что тебя не было со мной тогда Так это я сам тебе приказал. Разве ты мог ослушаться?

Егорий поднял голову, и я увидел слёзы в его глазах, и такое тепло разлилось в груди, что вмиг забылись и чувство заброшенности, и уныние.

— Правда? — с надеждой прошептал он.

— Истинный крест! — перекрестился я.

И он облегчённо, прерывисто вздохнул. Глаза его повеселели, и он, таинственно понизив голос, сказал:

— А пойдёмте, я вам что покажу!

— Что такое? Случилось что? — почему-то тоже шёпотом спросил я.

Парень взял меня за руку и потянул к двери. Но не открыл её и не вышел, а закивал на неё мне, странно подмигивая.

Ничего не понимая, я открыл дверь, вышел в коридор и замер, словно споткнувшись.

Недалеко от двери стояла маленькая худая фигурка.

— Дед Анисим!

Он было кинулся ко мне, но сдержался и чуть отвернулся, что-то пробурчал в окладистую пегую бородёнку, топорщившуюся растрёпанным веником:

— Вот ведь Линза, всё у него не слава Богу, — почудилось мне.

Я засмеялся и быстро подошёл к нему.

— Прости, Христа ради! Обидел я тебя.

Он покачал головой.

— Не со зла. Кто бы мог подумать, что Люсенька Сам понимаешь.

Он печально, протяжно вздохнул:

— Запуталась наша деваха, — и, глянув мне в глаза, попросил: — Ты не держи на неё зла. Она сама себя наказала. Так переживает, аж почернела вся, — он сокрушённо покачал головой. — Что ж поделать? Влюбилась.

Я кивнул.

Дед переступил с ноги на ногу и, потупившись, сказал:

— Что ж. Пойдёмте на кухню. Я обед приготовил. Соскучились, небось, по домашнему-то? — и лукаво глянул.

На нашей маленькой кухоньке было всё так же. Только без Люсеньки и Георгия. Отчего мне она показалась большой и неуютной. Даже вкусные ароматы борща, струившиеся из-под крышки большой кастрюли, стоящей посередине стола с половником, прислонённым к её краю, не будили в предвкушении чего-то восхитительно-волшебного особого аппетита.

Дед суетился у плиты. Егорий расставлял тарелки. Оба бледные, притихшие. Да Здорово нас подкосили последние события.

— Ну! Благослови, Господь, пищу нашу! — дед перекрестился и принялся разливать по тарелкам пахучую густоту. — Кушайте, кушайте. Сейчас сметанки. Егорий, слышь, глянь там, в холодильнике-то.

Парень нехотя встал и поплёлся к холодильнику.

Дед удивлённо смотрел на него.

Егорий открыл дверцу. Засунул внутрь голову.

— Чего ты тама? Заснул, что ли?

Егорий выглянул и смущённо потёр ухо.

— Так, нету сметанки-то.

— Как это нету? Я тока целую банку принёс!

— Ну так, когда это было

— Как когда? Вечер днём. Вот когда.

— Ну так я того.

— Что того? — дед развернулся к нему и прищурил глаза. — Сожрал!

— Почему сразу сожрал? — обиделся Егорий. — Я тока чуток с булочкой.

— Тьфу, орясина!

— Чего сразу орясина-то? — забормотал парень. — Вам хорошо. Вы в монастыре сидели. А я , сами знаете, стока дней не евши. Пока разрешили вернуться. И потом В гостевом домике сами знаете

Дед Анисим недовольно покрутил головой.

— Ладно. Ешь уже.

И, смотря, как Егорий быстро-быстро орудует ложкой, жалостливо добавил:

— Подлить чутка?

Парень радостно закивал.

Дед крякнул и долил его тарелку до краёв:

— Давай погуще тебе. Ты, вон, какой бугай вымахал. Конечно, тебе есть хорошо надо.

И обернулся ко мне:

— Давайте и вам добавки. Борщ хорош сегодня получился. Уваристый.

— Спасибо, дед Анисим, я уже сыт.

Я отодвинул тарелку. Подождал, когда они закончат есть. Егорий собрал грязную посуду и понёс в мойку мыть.

А я сказал:

— Я что хотел. Дед Анисим, Егорий. Я теперь, должно быть, не буду настоятелем. После того, что случилось, не знаю, останусь ли в монастыре.

Егорий плюхнулся на стул и удивлённо вытаращился. А дед задумчиво оглаживал бороду и на меня не смотрел.

— Так что я даже и не знаю, в силе ли теперь должность моего помощника и охранителя.

— А кто тепереча? — глянул на меня дед.

— Думаю, отец Ануфрий. Кому же, как не ему, настоятелем-то быть.

Дед довольно крякнул:

— И то дело! Только бы скорее поправился, родимый!

— Сегодня Герасим мне сказал, что у него всё хорошо. Идёт на поправку. Только браслет ему пока не дали, берегут покой. Хотел я с ним поговорить, да не получилось.

— Это ясно! Какое там, — кивнул дед. Взял со стола кастрюлю с остатками борща и поставил на плиту. Обернулся ко мне и прищурился:

— Сам-то как знаешь? Что тепереча делать будешь?

— Сейчас у нас у всех одна проблема — комета. Надо что-то придумать, чтобы не допустить столкновения её с Землёй.

— Так-то оно так, — закивал дед и задумчиво погладил бороду. — Значитца, покеда тут будете, в обсерватории работать? Так я понимаю?

— Да. Я уже связывался с Георгием. У нас есть план действий. Надо будет попробовать. Надеюсь, всё разрешится благополучно. До возвращения отца Ануфрия и до решения проблемы с кометой останусь пока здесь. А там видно будет

— Понятно, — кивнул дед Анисим. — То-то я гляжу, что отец Климентий какого-то варяга своего из Элизиума к нам прислал управлять делами. Объявил, что временно, до отца Ануфрия. Я и прикинул, что отстранили тебя-то. Ну и за дело. Ты ж перед всем народом такое нёс. Святых выноси.

— Дед Анисим, — разозлился я, — и ты туда же! Климентий же всё объяснил! В чём моя вина-то?

— Ну да, ну да. Объяснил. Тока кто ж теперь поверит тебе, когда ты говоришь одно, а на самом деле, глядь, и другое!

— Дед Анисим! — я встал.

— Ну да, ну да, — закряхтел он, подвигая стул к столу. — Я что? Ничего. Вы ступайте, отдохните после обеда-то. Я тут пока приберу с Егорием. Да овощи надо почистить к ужину. Слышь, Егорий?

Парень, всё это время смотревший на меня во все глаза, отмер и испуганно перевёл взгляд с меня на деда и опять на меня.

— А я как же? Куда мне тепереча? И должности нет

— Пока её никто не отменял. Вы с дедом Анисимом будете со мной в обсерватории, как и раньше, до приезда отца Ануфрия. А там он разберётся. Если ты не против, конечно?

— Конечно! — обрадовался он.

— Вот и хорошо. Я в лаборатории. Георгий ждёт. Буду с ним работать онлайн.

— Как? — почти хором спросили они.

— Будем на связи. Обсуждать и корректировать работу по браслету.

— Ну, корректируйте, корректируйте, — старательно выговаривая слова, закивал дед Анисим. — Лишь бы в пользу.

Я направился к выходу.

— А только всё равно я вас одного никогда теперь отпускать не буду! Как хочите! — крикнул мне в спину Егорий.

Я обернулся и улыбнулся:

— Безусловно, Егорий. Только вместе.

Парень довольно кивнул.

— Ладно, я в лабораторию, — сказал я и вышел.

Глава 24. Глаз из бездны

В лаборатории царил полумрак, разгоняемый лишь мерцанием экранов. Тишина. Только тихое гудение систем охлаждения и редкие щелчки реле. Я включил общий свет и растерянно остановился у стола. Вроде всё как обычно: аппаратура работала исправно… но почему-то возникло острое чувство заброшенности. Словно я не в своей лаборатории, которая за столько лет стала мне родным домом, а в давно позабытом человеком помещении, где брошенные приборы по инерции продолжали что-то вычислять. Неужели за месяц всё может так измениться? Не внешне, конечно, но энергетически: ушёл человек — ушла жизнь, остался лишь мёртвый гул машин.

Я огляделся, вдыхая привычный лёгкий металлический запах и ощущая нежилой, неприятный душок. И увидел целую кипу распечатанных данных, которые исправно выдавало оборудование всё это время. Подошёл ближе и понял, что меня беспокоило, — запах пыли слежавшихся бумаг. Никогда в лаборатории такого не было. Но всё произошедшее с нами случилось так внезапно, что мы не отменили программу распечатки ежедневных отчётов. Отчёты доверху заполнили специальный лоток и белым шлейфом потянулись на пол. Мигала сигнальная лампочка, словно сердитый красный глаз.

Подошёл и набрал команду приёма данных, услышал довольное жужжание и лёгкий шелест упавшего шлейфа. Монитор приветливо мигнул зелёным. Я поднял распечатки и отнёс к столу. Тридцать дней, как установка исправно выдавала отчётные данные.

Я бегло их просмотрел. Если учесть, что по нашим с Георгием приблизительным расчётам, когда комета только вынырнула из-за Солнца, до удара её о Землю оставалось 2 месяца, то теперь только тридцать дней. Это бесконечно мало! Но и очень много для нашего предложения по термоядерному отклонению. Что могло произойти? Если мне не изменяет память, первоначально наши расчёты строились на предположении термоядерного взрыва на расстоянии 500 000 км от Земли. Похоже, что-то пошло не так.

Я подошёл к главному монитору, коснулся сенсора, надеюсь, меня уже подключили к общему каналу… Да. Передо мной развернулась трёхмерная модель кометы, построенная по данным лидара и мультиспектральных камер. Рядом бежали строки телеметрии от трёх межпланетных зондов, полураскрытым веером летевших навстречу комете. Уже завтра они должны подлететь на достаточное расстояние от кометы, чтобы самоподорваться.

Пробежал глазами анализ ситуации со дня запуска. Двадцать дней назад. Двадцать дней назад был произведён запуск. Почти четырнадцать часов разгона зондов и выход на свободное инерциальное движение. Комета и зонды двигались навстречу друг другу. Лоб в лоб. Встречная скорость кометы существенно сокращала расстояние. Встреча должна произойти на расстоянии 45 млн км от Земли.

Что-то пошло не так…

Я сел за стол и набрал вызов Георгию.

— Привет, дорогой! — заулыбался друг на дисплее моего браслета. — Вижу, вижу, ты уже в лаборатории. Как ты?

— Со мной всё в порядке, спасибо. Сам как? Как твои? Мальчишки после стресса оправились?

— У нас всё хорошо, не переживай. Они с Альбиной прошли курс реабилитации в нашем медцентре в Наукограде и теперь чувствуют себя героями. Хвастаются всем друзьям, рассказывая, как они были в заложниках. Даже подбегали ко мне с вопросом: «А когда мы опять поедем в монастырь?» Представляешь?

— Да уж. Хорошо, что всё обошлось.

Мы помолчали.

— Георгий, ты изменил наше предложение о воздействии на комету? Что-то пошло не так? — наконец спросил я.

Он смущённо покрутил кончик уса и ответил:

— Да. Я не учёл одно важное обстоятельство. Теоретически всё правильно. Но практически… Чтобы отклонить комету на таком расстоянии, нужен чудовищно мощный импульс. Мы просто физически за такое короткое время не смогли подготовить подобный заряд. Надо было срочно менять расчёты по фактическому наличию топлива. Теперь, надеюсь, мы продумали всё. Смотри!

Он наклонился над браслетом, и через минуту я услышал сигнал поступившего документа.

— Я тебе сбросил техзадание. Обрати внимание, что отклоняющий импульс работает не мгновенно, у него накопительный эффект на оставшееся время подлёта кометы к Земле. Исходные: после удара до столкновения с Землёй останется 21 день, это приблизительно 1 814 400 секунд. Для нас необходимым и достаточным будет, если комета промахнётся хотя бы на 15 000 км. На это у нас были необходимые ресурсы. Мы исходили из этого. Завтра зонды подлетят до расстояния в несколько сотен метров от её поверхности, и мы произведём термоядерные взрывы. Рентгеновское и нейтронное излучение мгновенно испарит верхний слой льда и пыли, создав реактивную тягу. Она и придаст комете боковую скорость, приблизительно 8,3 км/с. С учётом допустимой погрешности — как раз то, что нужно для её прохождения мимо.

— Уверен?

Георгий кивнул:

— Мы перепроверяли и в обсерватории Наукограда, и на экспертной комиссии, которую созвал Совет Земли. Если не будет никаких нештатных ситуаций, то должно получиться.

— А что может пойти не так? Какие варианты рассматривали?

Георгий замолчал и отвернулся.

— Извини, — сказал я, — понимаю, конечно, это космос. Быть уверенным на все сто тут нельзя. Будем надеяться, что всё пройдёт как задумано.

— Будем надеяться, — кивнул Георгий.

— Чем я могу помочь?

— Сейчас уже всё зависит не от нас, дорогой. Конечно, мы будем следить за ходом, и если что, постараемся скорректировать… Но сам понимаешь.

Я согласно покачал головой.

— Ладно, Георгий. Не буду отвлекать. Я на связи. Увижу, как пойдёт. Если что нужно от меня, сразу свяжись.

— Хорошо. Отдыхай пока. Завтра всё решится. А там… Будем думать.

— До связи! Привет твоим.

— Передам, дорогой, — улыбнулся Георгий, — до связи.

Было за полночь, когда я ушёл к себе. Но лечь спать так и не смог: всё мерил шагами небольшую спальню, пытаясь заглушить тревогу. Наконец не выдержал и пошёл в обсерваторию. Мельком окинул взглядом мерно работающее оборудование лаборатории и по узким скрипучим ступеням лестницы поднялся в обсерваторию.

На рабочем компьютере активировал режим «Наблюдение» и услышал, как тихо зашелестели разъезжающиеся створки купола. Чуть слышно заработала система вентиляции, перемещая по помещению холодный горный воздух, хлынувший в открытый проём, чтобы избежать резкого влияния внешней температуры на оборудование. Остро запахло прелыми листьями и мокрой землёй.

Я смотрел вверх. Купол медленно разворачивался. Вот она! Прямо надо мной. В щель между створкой купола и телескопом я увидел комету. Яркая, ярче Венеры в максимуме, она туманным диском размером с полную Луну неслась к Земле. На небе была чётко видна её полупрозрачная «голова» с яркой точкой внутри — ложное ядро. И два хвоста, уже закрывающих значительную часть неба: один желтоватый, изогнутый — пылевой, другой — голубой и прямой как меч — ионный.

Я невольно поёжился, почему-то вспомнив безумные пророчества Фивия о гневе Божьем. Зрелище располагало…

Подошёл к монитору, на котором цепочками плясали данные непрерывного мониторинга в оптике, инфракрасном и радиодиапазонах. Вывел трёхмерную модель кометы по данным приближающихся зондов. И чётко увидел вращающееся сердце кометы. Опасное, неспокойное. Рождающее джеты-«гейзеры», формирующие арки выбросов вещества, собирающих пыль и газ, испаряемые с поверхности ядра.

Я, не отрываясь от монитора, смотрел, как медленно, но неотвратимо ползла комета к яркой жёлтой пульсирующей точке. Месту подрыва. И хотя сами зонды увидеть было нельзя, импульсы работающего на них оборудования давали чёткий сигнал их местонахождения. Этот сигнал, преобразованный в три красные метки на экране, неуклонно двигался навстречу комете.

Я быстро набрал команду на экране, и на нём высветилось: «До цели одиннадцать тысяч семьсот восемь секунд. Отсчёт пошёл».

Ещё три часа пятнадцать минут и восемь секунд… Я откинулся на спинку кресла. Надо ждать. Теперь всё, что остаётся — ждать. Через три часа решится судьба Земли. Наша судьба… Я посмотрел наверх. Через раскрытый купол светили далёкие равнодушные звёзды. А если что-то пойдёт не так? Тогда всё закончится. Для нас. Но не для этого бездонного космоса. Он даже не заметит… Была планета, и нет планеты. Сколько таких зарождается и исчезает в беспредельном пространстве?

Я тряхнул головой. Что за дурацкие мысли? Мы не простая планета и не можем вот так погибнуть! Не зря же природа вложила в нас столько усилий! Всё не просто так! Или можем? Тревожное чувство тяжело зашевелилось в груди. Предчувствие? Ерунда! Я постарался отбросить его: просто страх самосохранения. Любой в такой ситуации стал бы нервничать.

Я, чтобы не поддаваться этому чувству, набрал Георгию. Ну и что, что ночь? Уверен, все, кто задействован в миссии, не могли уснуть сегодня, и, как я, не отходили от мониторов.

— Привет, Георгий!

— Привет, дорогой. Тоже не спишь?

Голос друга был тихий и усталый.

— Уснёшь тут. Как там у вас? Все штатно?

— Всё нормально. Не переживай.

— Ты где?

— В обсерватории Наукограда. Держим руку на пульсе. Через два часа всё решится.

— Да. Хорошо.

— Подключу тебя в общий канал связи.

— Спасибо.

— Картинки не будет, только голосовая связь. Ты сможешь слышать переговоры, но говорить сможешь только со мной.

— Я понимаю.

— Извини. Руководство так решило. Чтоб не отвлекать операторов зондов. А в курсе ты должен быть, как член команды. Если что — предложить решение.

— Да что там можно предложить, если что? — с горечью сказал я.

— Прекрати. Что за пессимизм, дорогой? Лучше настройся на результат.

— Прости.

— Центр — операторам зондов. Час на отдых. Слежение перехватили, — услышал я вдруг чёткий голос. — Отдохните, ребята, впереди трудная работа.

— Слышал? — спросил Георгий.

— Угу.

— Тоже, наверное, не спал. Иди, отдыхай. Через час будь на связи.

— Хорошо. Сам-то? Голос у тебя…

— Я тоже передохну чуток. Столько суток фактически без сна…

— Давай. До связи.

— Давай.

Я отключился. Включил таймер и спустился в библиотеку. Большое кресло у незажжённого камина надёжно и мягко приняло меня в свои объятия. Но сон не шёл. Нервы были напряжены, и мне захотелось что-то сделать, чтобы их успокоить. Может, почитать? Я пошёл было к полкам, но вдруг ощутил прямо зверский аппетит. И отправился на кухню.