Олег. Путь к себе книга третья

— Так кто ночью ест-то, — хмыкнул дед, — только ежели начальство, от нервов. Я так, чайку с брусничкой. Поясницу чего-то прихватило. Может, продуло.

— Ну, сделай мне пару бутербродов с сыром, пожалуйста.

Пока дед нарезал бутерброды, пока ждали, когда заварится чай, я всё думал, как мне сказать, что я хочу съездить к Фёке. «Съездить», — невесело усмехнулся я про себя, — три дня осталось, может, до конца. Я и вернуться не успею. Хотя к чему уж и возвращаться…

— Мне сегодня Фёка приснилась. Моя жена, — решился я наконец.

— Как жена? Вы ж вроде, когда развелись! Ещё до твоего пострига, — поразился дед.

— Да. Развелись. По глупости.

— Жалеешь? — прищурился на меня дед.

Я молчал.

— Жалей не жалей, а ты обет дал монашеский! — он ткнул указательным пальцем в потолок. — Не может быть у тебя никаких жён. Или в расстриги иди, — сказал и неодобрительно покачал головой.

— Ты не понял, дед Анисим! Не то что жена, как жена. А близкий, родной человек. Сам видишь, что творится. Повидаться бы. Может, в последний раз.

Дед задрал бородёнку к потолку и задумчиво почесал шею.

— Оно-то так, по-человечьи, понятно. Но как повидаться-то? Ежели по браслету только. Оно, конечно, можно. Только зря это. Только душу разбередишь, — он махнул рукой. — А ехать… так тебе как монаху надо у начальства разрешения спрашивать. А ты ща вроде как один в обсерватории. А вдруг чего срочно понадобится? Время-то какое! — он покрутил головой.

Снял полотенце и разлил по чашкам душистый чай.

— Перемогни. Ежели всё обойдётся, так решишь, как быть дальше. А если нет… так что уж тепереча. Исполняй, что должон, до конца, раз взялси. Это твой крест. Тебе его и нести. Таково моё слово. А там, как сам знаешь…

«А там, как сам знаешь», — крутилось у меня в голове, когда я шёл в обсерваторию. На душе было муторно, и лестница показалась непреодолимо длинной. Да… Нельзя мне уезжать из обсерватории. Как объясню Климентию? Общине? Сбежал? Струсил? Хотя от кометы не спрячешься. А если нужен будет общий посыл? А я уверен, что он будет нужен! Как без меня? Они же за мной пошли. Если бы не Фивий! А тут вдруг всё и всех бросил и уехал. Нет. Нельзя. Надо до конца. Да и что я раскис? Надо взять себя в руки. Хуже всего — ждать!

Остались сутки. Последние сутки перед… Перед чем? Никто не мог точно сказать, что произойдёт. Сейчас комета летит на расстоянии около 3 млн км. Начало воздействия гравитации — через 1,5 млн км. Надо ждать. Ждать! Опять ждать, чтобы получить более-менее достоверный ответ.

Я смотрел в окно. В общине все забросили работу и толпились на улице. Даже у обсерватории собирались кучками и, заслонившись руками, смотрели в небо на комету. Я тоже глянул и зажмурился. Ядро её превратилось в маленькое солнце, и на него уже невозможно было смотреть прямо, невооружённым глазом. Кома её уже видна и днём, как огромное туманное облако с ярким центром…

От неожиданного вызова я вздрогнул. Давно со мной никто не связывался по браслету. С Георгием у нас общий канал связи. Кто бы это? Егорий!

— Здравствуй, Егорий.

— Здравствуйте, брат Олаф! Извиняйте, я не хотел вас тревожить. Знаю, что вы очень заняты с этой кометой, но тут, понимаете, такое дело.

— Какое дело? Что случилось? — забеспокоился я отчего-то.

— Да не, не волнуйтеся. Всё хорошо. Только к вам приехали!

— Кто приехал? Георгий?!

— Не, не Георгий.

— Да говори толком!

— Барышня приехала какая-то. Говорит, ваша родственница.

— Какая родственница? А что не позвонит, вот как ты сейчас?

— Чего-то не хочет. Говорит: сюрприз. А то по браслету вы её, может, и прогоните. А как увидите, так, может, и не прогоните. Чудная такая.

У меня сжалось сердце, прыгнуло в горло, а потом рухнуло в желудок и там сжалось и задрожало, словно маленький замёрзший котёнок.

— Где она? — хотел спросить я, но вместо голоса услышал какое-то сипение. Я прокашлялся и спросил:

— Где она?

— Ну так в гостевом. Меня за вами прислали. Я у двери жду в вездеходе. Выходьте уже!

— Иду! — бросил я и кинулся к дверям.

Она сидела за столиком у окна лицом к двери и сразу вскинула на меня глаза, как только я открыл дверь. Ждала. Увидела меня и встала. Бледная, похудевшая до невозможности. На маленьком лице — лишь огромные глаза цвета молодой травы да упрямый подбородок. Я смотрел на неё и не мог пошевельнуться. Не верил: она или не она? Сейчас! Тут!

Она протянула ко мне руки и одними губами позвала:

— Миленький!

Я услышал её. Так она всегда меня звала. Родная! Единственная! Я бросился к ней и прижал к себе. Она дрожала, а я гладил её по голове и тихо-тихо говорил:

— Ну что ты? Что ты? Что ты?

«Заклинило меня, что ли?» — мелькнуло в голове, я невольно улыбнулся и взял себя в руки. Чуть отстранил её от себя, всматриваясь.

— Похудела-то как, — сказал я, с наслаждением вдыхая родной запах. И вдруг увидел до боли родные, чуть заметные веснушки на её нежной бледной коже и задохнулся от нежности.

— Я вся испереживалась. Куда еду? Как ты меня встретишь? Захочешь ли…

— Ну что ты! — опять вырвалось у меня.

Она прижалась ко мне.

— А помнишь тогда? Ты ведь выгнал меня. Я понимаю: всё-таки здесь монастырь. А я женщина…

— Не говори ерунду. Ты же знаешь… А потом, когда я приехал к тебе… Ты простила. Помнишь?

— Помню. Потому приехала. Думаю, хоть увижу, обниму. А там и умирать не страшно.

— Не думай так! Всё будет хорошо. Я уверен. Тем более теперь, когда ты… — я так обнял её, что она пискнула.

— Ой, прости!

Позади нас послышался кашель. Мы отпрянули друг от друга, и я обернулся. Рядом стоял монах-повар и смотрел на нас весёлыми глазами.

— Это… Это родственница ко мне приехала. Навестить. В такое страшное время хочет быть рядом. У неё нет никого, кроме меня.

Монах понимающе кивнул:

— Может, барышня пообедать хочет? Да и вы бы покушали! У нас сегодня отменное заливное из судака и грибной суп.

Я вопросительно глянул на Фёку.

Она отрицательно затрясла головой и шепнула:

— Пошли к тебе. Можно?

— Подожди. Я больше не настоятель, а обычный монах, — также тихо ответил я, — мне надо позволения спросить у теперешнего настоятеля. Он хоть человек временный, но всё же, — и, увидев, как её глаза наливаются слезами, быстро добавил: — Так положено. Чистая формальность. Сейчас поедем ко мне в обсерваторию. Хочешь пока чаю?

Она кивнула и по-детски добавила:

— Если есть, с пирожком.

Я обернулся к монаху. Тот чуть поклонился ей:

— Сейчас принесу. Пирожки тоже сегодня отменные: с картошкой и луком и с яблоками.

Повернулся и исчез на кухне.

— Ты посиди, а я пойду, переговорю с настоятелем.

— А можно я с тобой? — подскочила она.

— Ну что ты, как маленькая, — улыбнулся я. — Я быстро!

Она кивнула и села.

— Прости, я так долго тебя не видела, что, кажется, если не буду рядом, то ты снова пропадёшь.

Я поцеловал её в голову и вышел на крыльцо.

Секунду собирался с духом и соединился с Филимоном. Именно его прислал Климентий в монастырь и назначил временно исполняющим обязанности настоятеля до выздоровления отца Ануфрия. После его назначения я с ним ещё не разговаривал. Сначала лежал в больничке. Хотя я краем сознания помнил его приход туда, но очень смутно. Потом вплотную занялся кометой.

Филимон ответил сразу.

— Здравствуй, брат Олаф! Рад тебе! Как ты? Как здоровье?

— Спасибо, брат Филимон, всё хорошо. У меня к тебе большая просьба.

— Конечно, всё что смогу.

— Ко мне родственница приехала. У неё никого нет, кроме меня. Понимаешь, в такое время… Хочет быть рядом с родным человеком.

— Родственница, — задумчиво протянул Филимон.

Я поколебался и решительно добавил:

— Моя бывшая жена. Мы расстались, но остались близкими людьми. Я бы хотел её поддержать, тем более сейчас. Если дозволишь, она поживёт у нас в обсерватории. В комнате Люсеньки. Пока всё не закончится.

— Понимаю, — вздохнул Филимон. — Конечно, пусть поживёт. Осталось несколько дней…

«Сутки», — хотел поправить его я, но не стал.

— Спасибо, брат Филимон!

— Как там дед Анисим с Егорием?

— У нас всё хорошо. Если можно так сказать сегодня…

— Мда… Ну, храни вас Господь!

— Храни вас Господь, брат Филимон.