Олег. Путь к себе книга третья

Я так живо представил себе отца Окимия, что почти не поразился, когда прямо перед собой увидел слабое, едва различимое свечение силуэта человека.

Чем пристальнее я в него вглядывался, тем светлее и отчётливее он становился. Я разглядел рясу до пят, длинные волосы, окутавшие плечи светлым облаком. Такие же усы, сросшиеся с длинной до пояса бородой. Узкое лицо. Высокий открытый лоб и широкие густые брови, сросшиеся на переносице, а под ними живые, умные глаза, чуть прищуренные в ласковой насмешке.

— Отец Окимий! — я вскочил и хотел броситься к старцу, но он жестом остановил меня.

— Но как вы? Здесь?!

— Позволишь присесть рядом? — голос его, такой знакомый и почти забытый, радостно откликнулся в душе.

— Конечно! Конечно!

Я кинулся было к нему, чтобы почтительно проводить к скамье, но он снова остановил меня жестом.

Он сел, я почтительно остался стоять рядом.

Старец похлопал по сиденью, приглашая меня сесть рядом. Я сел. Отец Окимий молча смотрел на меня. Я не смел прервать его молчание. Наконец он провёл рукой по бороде (как я помню это его привычное движение!) и тихо сказал:

— Ты, Олаф, как я вижу, так и не любишь церковь.

Я молчал. Что я мог сказать?

— Помнишь наш первый разговор с тобой?

Я кивнул.

— Да Я тогда сказал, что не люблю людей, которые целью своей жизни, своей карьеры, поставили власть над другими людьми. Но это же так! — воскликнул я, прижав руки к груди. — Разве это не величайший из грехов — грех гордости?! Когда один человек считает себя вправе ставить выше другого человека? Возомнить себя и внушить другим, что он лучший, что он — представитель Бога! И потому он вправе судить жизнь другого человека, решать: отпускать или не отпускать ему грехи, накладывать наказания, при этом строя свою карьеру на своей «святости», упиваясь властью и вседозволенностью над грешными людишками!

Старец отвернулся.

— Разве я не прав? Вы посмотрите, к чему их жажда власти привела!

Отец Окимий посмотрел на меня.

— Ты считаешь, это Фивий во всём виноват? Он один сумел подбить остальных, чтобы уничтожить тебя, как препятствие на пути к настоятельству?

— А кто же ещё, отец Окимий?!

— Ты, Олаф. Ты сам.

От неожиданности я вскочил.

— Как же так, отец Окимий! Вы же знаете! Я всегда! Для людей Всю жизнь отказался от всего Как же так!

Старец сидел, смотрел в пол, кивал в такт моим словам и молчал.

Я замолчал. Он поднял на меня глаза:

— А помнишь, Олаф, как ты решил бросить всё и уйти из монастыря? Только из-за того, что к тебе непочтительно отнеслись.

— Я? Когда? — я растерялся. — Откуда вы

Старец усмехнулся и не ответил.

Я смущённо потёр лоб.

— Да. Был момент. Но я не из-за непочтительности

— Ну как же? Ты тогда ясно понял, что ты обычный человек и твоё дело — наука, а не религия и не монастырь. Почему не ушёл?

Я не смел смотреть в глаза отцу Окимию:

— Ну да Я так думал. Это просто шок. И потом как я мог предать отца Ануфрия, Харитона, Герасима и вообще всех, кто приветствовал меня как настоятеля и ждал, что я продолжу ваше дело — я вскинул голову, — как я мог вас предать, нарушив клятву, которую дал!

Отец Окимий грустно качал головой.

— Да Я виноват. Нельзя было брать клятву, которая супротив души. Ни к чему хорошему это не приведёт. Прости меня, Олаф! — старец низко склонил голову.

— Что вы! Что вы! Вы не так поняли. У нас с Георгием почти всё получилось. Мы принесли в обитель радость и постарались сделать доступным творчество. И, знаете, люди потянулись! Всё было бы хорошо. Только мы не успели. Комета. Фивий в этом прав, за грехи наши — мы не успели перейти на новый уровень сознания, объединить нашу духовность

Старец посмотрел на меня. Взгляд его был долгим и таким глубоким, словно я смотрел в бездну Вселенной. Он вздохнул и сказал:

— Ты прав в том, что не успели. Но и я прав в том, что нельзя было с тебя насильно брать клятву. Разве не близкая моя смерть заставила тебя её принять?

Я молчал. Что я мог сказать? Сейчас я даже не представляю, как бы поступил, если бы не близкая смерть старца тогда и моё желание сделать всё возможное, чтобы облегчить

Старец снова покачал головой:

— Вот видишь. Нельзя ничего сделать, даже самое нужное и доброе дело, без любви к людям. Как ни старайся. А ты любишь людей, Олаф?

— Я? — поразился я. — Но причём здесь

— Притом, что ничего хорошего нельзя сделать насильно. А ты не достучался до души человека. Да и как достучишься без любви-то? — голос его звучал так печально, что у меня сжалось сердце. — Зло может поработить человека, много у него для этого всяких уловок припасено: и алчность, и сластолюбие, и страх А у тебя что, Олаф? Что ты можешь дать людям? Чем уберечь от зла?

Старец наклонился ко мне, заглядывая в глаза.

— Ничего. Зла в тебе нет. Да и любви тоже. У тебя есть только твоя работа, твоя цель Но что она людям, если она так и осталась твоей?

Я откинулся спиной на каменную стену. На мгновенье прикрыл глаза. Я понял, что отец Окимий, как всегда, прав. Да. Я не любил людей. А потому сердце, моя душа не могли вместить их, почувствовать неразрывную связь с ними. Я любил моё дело. Мою работу. Любил чувство свободного полёта мысли, когда сердце замирает от восторга предвкушения открытия и безумной радости, когда оно свершается. Эта любовь была такой поглощающей, что я не сумел разделить её ни с чем и ни с кем другим. Да. Я не любил людей. Но и не ненавидел, не презирал их! И нельзя сказать, что я был к ним равнодушен, как раньше. До монастыря. Общение со старцами, Окимием и Ануфрием, научило моё сердце состраданию. И именно сострадание заставило меня остаться в монастыре, когда закончилась моя ссылка. Именно сострадание было тем неугасимым импульсом, который подпитывал мою работу здесь, не давал уехать. Но похоже, этого недостаточно, и завтра я умру Но почему?!

— Ничто не победит зло и чувства, им порождаемые. Только любовь, — услышал я шёпот отца Окимия.

Я открыл глаза и повернулся к старцу:

— Но как же — слова застряли в горле: рядом никого не было.

Я осмотрелся. Кругом была непроглядная темнота.

Старец исчез, и вместе с ним исчезли и ярость, и бессилие. Остался только покой. И хотя в глубине сознания билась мысль, что завтра я умру, прежнего трепета я не чувствовал. И не заметил, как уснул

Спал я тревожно. Без конца просыпался в черноте безвременья моей клетки и снова падал в беспамятство сна. Где явь, где сон? Всё спуталось. Но всё заканчивается. И вот, снова открыв глаза, я зажмурился от яркого света.

— Вставайте. Пора.

Услышал я глухой голос, поднял голову и, прищурившись, увидел у открытой двери двух монахов. У одного в руках факел.

Пора. Сердце бухнуло и перевернулось. На мгновенье меня охватила такая слабость, что я не мог пошевелиться. Усилием воли заставил себя сесть.

— Где Георгий с семьёй?

— На площади.

— А Фивий?

— Там уже все. Вас ждут.

Я кивнул:

— Пошли.

У входа в пещеру нас ждал вездеход. И через несколько минут он уже загрохотал по мосту, перекинутому через ров, опоясывающий белую монастырскую стену. И я сначала с удивлением, а потом с каким-то никогда раньше не испытываемым чувством обречённости, увидел длинный ряд телег, выстроившихся на дороге, ведущей к вокзалу.

Вездеход остановился у входа на Соборную площадь. Я окинул её взглядом. Она так тесно была заполнена людьми, которые замерли в тревожном ожидании, что казалось, это не площадь, а огромное озеро с тёмной стоялой водой. Меня охватил озноб от холода, веющего от него, и пахнуло гнилостным болотным запахом. В центре площади, там, где ранее стоял наш энергостед, теперь высился деревянный крест. В полтора человеческих роста

От волнения у меня на мгновенье закружилась голова, и я чуть не упал при сходе с вездехода. Один из монахов поддержал меня.

— Осторожнее, святой отец, — жалостливо сказал мне на ухо, и я вздрогнул от неожиданности его участия.

Мы вошли на площадь.

Толпа, увидев нас, охнула и расступилась, давая дорогу: я шёл впереди, монахи сзади, по бокам.

Я не смотрел по сторонам. Прислушивался к сдерживаемым возгласам и шёпоту. Старался узнать, что людям известно, что они думают.

— Идёт! Идёт!

— Ой, бабоньки! Какой бледный!

— Гляньте, шатается. Болен, видать, шибко.

— Потому и собрали. Не просто так всё.

— Что-то будет.

— Что, что. Всеобщая молитва у креста ща будет. Вот что.

— Фивий, всяко, заменит. Вон нашего-то как шибает.

— Да чего вдруг-то? Молодой такой.

Мы подошли к ступеням храма. На верхней ступени уже стояли бывшие члены монастырского собора: всклокоченный Тихон — эконом; толстый и хитрый Сидор — куратор поселений; высокий и худой Хрон — хранитель склепов; наш регент — маленький, круглый Ион; коренастый Тит — агроном и ветврач; старец Спиридон с мелко трясущейся головой — хранитель библиотеки и заведующий мастерскими — плечистый, коренастый Пётр.

Среди них я не увидел никого, кого назначил сам.

Впереди всех — Фивий с верным Фистой, выглядывающим из-за его спины.

Я поднялся по ступеням.

Фивий шагнул ко мне. Почтительно склонил голову и сказал:

— Благослови, брат Олаф!

Я вздрогнул. Благословить?! На что? На изгнание моих друзей и соратников? На мою смерть?!

Секунду я смотрел на него в замешательстве. Словно увидел его впервые: передо мной стоял постаревший монах, худой, ссутулившийся, словно носивший где-то в глубине себя застаревшую, но острую боль, с заметной сединой в волосах и с исступлённым взглядом воспалённых, красных глаз от лопнувших сосудов. Но больше всего меня поразили появившиеся у него длинные морщины, вертикально прорезавшие щёки.

И такая острая жалость к нему охватила меня, что я на минуту забыл о себе. Перекрестил его и громко сказал:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь. Благословляю тебя на сие дело, да будет оно во славу Божию и на пользу братии», — и осенил его крестным знамением.

Фивий поклонился мне в пояс и отошёл.

Я шагнул к монахам, стоящим за ним, и благословил их. Они поклонились, и я повернулся к площади.

С высоты подножья храма вся площадь была как на ладони. Сейчас я видел не общую безликую массу. Я отчётливо видел каждого из них. На кого бы я ни бросил взгляд: на женщину, мужчину, ребёнка — я вдруг отчётливо видел только его, словно стоял рядом и заглядывал прямо в глаза. Я чувствовал то, что чувствовал каждый из них. Растерянность, удивление, печаль, любопытство, страх десятки чувств нахлынули на меня. Моё сердце звучало в унисон с их сердцами, и мне показалось, что сейчас оно разорвётся. Но нет. Оно только стало таким огромным, что поняло и приняло каждого. И необъятное чувство печали и сострадания накрыло всё.

Я прикрыл глаза. Надо сосредоточиться.

«Где же Георгий?» — мелькнула мысль.

Я ещё раз окинул взглядом площадь, стараясь сосредоточиться на одном. И увидел, что площадь была поделена на две части. Одна, меньшая её часть, расположилась почти у выхода с площади. Как раз там, где была дорога к вокзалу, на которой выстроились телеги. Там сгрудились люди в гражданской одежде, их плотным кольцом окружали монахи. Я пригляделся и увидел Егория, он на полголовы возвышался над остальными. Стоял и исподлобья поглядывал вокруг. На меня, похоже, принципиально не смотрел. Рядом с ним — Георгий. На руках он держал сына. Второй мальчик прижимался к ногам матери. Вот он стал приседать, наверное, устал стоять на ножках. Альбина хотела подхватить его на руки, но не смогла поднять. Обессилела от переживаний. У меня сжалось сердце. И тут Егорий подхватил малыша как пушинку и прижал к груди. Альбина благодарно уткнулась ему в плечо. Комок сдавил мне горло. Я попытался разглядеть лица дорогих мне людей, но слёзы застили глаза, и я отвернулся. На мгновенье зажмурился, чтобы прогнать их.

— Пора, — шепнул Фивий и протянул мне свиток.

Я взял его, а он взмахнул рукой. По площади пронёсся свистящий звук и сразу пропал — включили громкоговорители.

Я развернул бумагу, и первое, что мне бросилось в глаза, — текст моего раскаяния.

— Братья и сестры! — зачитал я. — Сегодня особый, важный день для нашей обители. Вы все знаете, какая смертельная угроза нависла не только над нами, но и над всем человечеством. Мы стоим на пороге смерти! И во многом это моя вина!

Я поднял глаза и посмотрел на людей. Почувствовал их ужас, он тоской ударил в мою грудь, и мне вдруг почудилось, что это именно я виноват. Не смог. Не успел. Подвёл всех.

Я опустился на колени и прочитал молитву:

— Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя.

Я увидел, как Фивий и монахи упали на колени, а за ними и вся площадь. И тогда я чётко увидел Георгия в окружении гражданских Увидел так близко, будто он был рядом и его белое лицо наклонилось надо мной. А его губы прошептали:

— Зачем? Что ты делаешь? Почему? Опомнись! Остановись!

Я закрыл глаза. Я не мог его видеть.

— Владыко Господи Иисусе Христе, Боже наш, едине имущий власть оставляти грехи человекам отпусти ми вся моя согрешения, вольная и невольная, явленная и тайная, словом, делом, помышлением Очисти мя от всякия скверны плоти и духа Прости меня, Господи, что согрешил гордыней, и повёл по дороге гордыни обитель, мне доверенную Тобою в управление. Каюсь в свершённых изменениях вековых заповедей Твоих. И сердце моё болит от содеянного. Прости меня, Господи, грешного! Дай силы исправить всё греховно свершённое во славу Твою и на благо обители. Не отверни лица Твоего от меня, грешного, и от обители нашей, которая и виновата лишь в том, что пошла за мной, как предписывала ей Церковная наша иерархия. Прими, Господь Иисусе Христе, моё покаяние, и моё раскаяние, и мои слабые сподвиги к искуплению грехов своих.

Я закрыл глаза и перекрестился. Горячая молитва сотен людей накрыла площадь, словно она превратилась в огромный Храм.

Я поднялся. Люди, видя это, тоже стали вставать с колен.

— Братья и сестры! Примите и вы моё раскаяние. Сейчас перед вами я хочу не только покаяться, но и искупить свой грех. Слушайте моё решение.

Первое. С сегодняшнего дня я отменяю обновлённый устав обители и возвращаю устав прежний, как истинный. Все нововведения отменяются. Все браслеты действуют, как и раньше, без подключения их к энергостенду.

Я обернулся к Фивию. Отключили ли?

Тот понял, что я хотел спросить, и кивнул.

Я кивнул в ответ.

— Второе. Все мои решения по должностным назначениям также отменяются. В должностях и в составе монастырского собора восстанавливаются все, кто были мною отстранены.

Я услышал радостные возгласы соратников Фивия. Глянул на него. Злая улыбка скривила его губы. Я отвернулся и продолжал.

— Третье. Я снимаю с себя полномочия настоятеля монастыря. И до назначения Христианской Церковью нового настоятеля, назначаю брата Фивия заместителем настоятеля. Со всеми полномочиями настоятеля. О чём подготовлено решение, которое будет всем разослано для ознакомления.

Четвёртое. Я изгоняю из обители всех, с кем заключал от лица монастыря договоры, и кто помогал мне, и поддерживал меня в моём грехопадении. Прошу брата Фивия огласить список тех, кто должен покинуть нашу обитель сейчас же.

Я отступил и подал Фивию свиток. Было выше моих сил назвать имя Георгия и всех, кто был мне дорог.

Фивий понял, хмуро кивнул, взял свиток.

— Хорошо, брат Олаф! Я зачитаю ваше решение. По мере того, как имена будут названы, вы будете препровождены на телеги и отправлены на вокзал. Поезд прибывает через три часа. Билеты всем забронированы до места жительства каждого, которое было указано в договоре. Ваши вещи, которые вы не успели собрать, будут вам высланы сегодня же транспортной экспедицией. С этой минуты вход для вас на территорию обители запрещён навсегда!

И он зачитал список.

Фивий называл имена. К людям подходили монахи и помогали погрузиться на телегу. Со стороны казалось, что их просто запихивали в телеги, которые, после того как заполнялись, трогались с места. Так они и потянулись из монастыря: одна за другой, растянувшись почти на километр.

Люди на площади повернулись, провожая изгнанников взглядами. И так тихо переговариваясь, что ни слова, ни чувства их не долетали до меня. Или это сердце моё замкнулось от горя?

Вот и последняя телега скрылась за поворотом.

Фивий обернулся ко мне и отдал свиток.

Я развернул его и прочитал: «Покаяние на кресте».

Я взглянул на толпу. Проводив изгнанников взглядами, все обернулись ко мне и замерли в ожидании.

Я хотел сказать и не смог. Спазм сжал горло. Я прокашлялся.

— Братья! — хрипло сказал я. — Мой грех так велик, навлёк не только на нашу обитель, но и на всю нашу Землю такой гнев Господа, что не искупить его только словами покаяния. Я принял добровольное решение принести искупительную жертву Господу нашему Иисусу Христу.

Толпа ахнула:

— Что ты, отец родной!

— Да как же так можно-то?!

Со всех сторон послышались беспокойные возгласы.

Я молчал.

И тогда Фивий вышел вперёд. Он протянул руку и указал на небо, на комету, которая уже была хорошо видна.

— Видите! — закричал Фивий и затряс пальцем. — Вот она! Кара Божья! И не минует никого наказание Господне за грехи тяжкие! Только искупительная жертва, завещанная нам самим Иисусом Христом! Его искупительная жертва оплатила грехи людские. И брат Олаф готов пойти этим путём, дабы искупить свой великий грех! Кто вправе помешать ему? Противиться его воле, оставив грех сей неискуплённым, не предотвратив смертельную угрозу не только для обители, но и для всей нашей планеты?

Люди молчали и не шевелились, словно парализованные страхом. Я смотрел на них, пытался уловить их взгляд, и не мог. Они отводили глаза, словно стыдясь встретиться со мной взглядом. Бледные, испуганные лица. С каждым произнесённым словом Фивия всё больше сутулились их тела, словно ужас непомерным грузом обрушился на их плечи. Многие часто-часто крестились.

И вновь непереносимая печаль охватила меня, заглушив смертную тоску. Несчастные, тёмные, забитые люди. Они верили всему, что бы ни прокричал Фивий. Почему? Словно беспомощные дети перед всемогущим властелином, который вправе решать их судьбу, их жизни. Острая жалость сдавила грудь. Жалость и безнадёжность Чем я мог им помочь?

И я решился. Мои друзья были в безопасности. Ничто не могло теперь меня остановить.

— Только попробуй! — услышал в затылок свистящий шёпот Фивия, почувствовавшего, что со мной творилось. — Я недаром зарезервировал билеты через три часа. Тогда всё будет кончено. А если нет, то никто никуда не уедет. Останется тут навечно. В склепах на всех хватит места. И для тебя!

Я покрутил головой, пытаясь избавиться от жгучего жара дыхания Фивия. А он продолжал шипеть:

— И что ты скажешь людям после своих распоряжений? Уверен, что тебя поддержат? Они же сами распнут тебя!

Он отошёл в сторону и зычно сказал:

— Брату Олафу нужна ваша помощь! Слаб человек и в последнюю минуту может не совладать со своими чувствами, отказаться от задуманного великого искупления. Кто готов помочь ему совершить великое искупление, угодное Господу нашему Иисусу Христу? Кто сможет проводить брата Олафа на его голгофу?

Люди отпрянули от ступеней лестницы и в испуге замерли.

Но вот от них отделился один, второй, третий К ним присоединились монахи. И вот уже группа человек в двадцать стояла рядом со мной.

Не глядя мне в глаза, они взяли меня под руки.

— Не бойся, брат Олаф!

— Мы рядом будем!

— Мы поможем, ежели что. Исполним твою великую волю на благо всех нас!

— Не оставь же и ты нас в молитвах своих, когда будешь восседать подле Отца нашего!

Бережно, словно больного или ребёнка, они свели меня вниз по ступеням, и мы направились к кресту.

Руки мои раскинуты в стороны и привязаны так, что я не могу выдохнуть. Я едва смог подтянуться на руках, чтобы выдохнуть, как услышал удар о железо, и острая боль пронзила запястья, стопы. Меня приколачивали к кресту гвоздями. Теперь любая попытка изменить положение, чтобы выдохнуть, приносила раздирающую боль, от которой я почти терял сознание. Ужас сковал моё тело. Каждый выдох приносил мучение, но не дышать я не мог!

В промежутках между мучительными выдохами я смотрел на людей, на коленях стоящих вокруг. Читал в их глазах ужас и смертную тоску, но никто, никто! не издал ни возгласа против смертельного истязания. Такое смирение перед ужасом было страшнее мук. Как они с этим будут жить? Все эти люди? Вчера подходили, чтобы я благословил их, а сегодня убивают меня. Почему ни тени сомнения не закралось в их сердца? В этом их вера? Несчастные Они не знают радости жизни Фанатики

Опора на ноги, резкая боль и мучительный выдох.

Вдох.

Опора на руки, пронзительная боль и мучительный выдох.

Вдох.

Опора на ноги, резкая боль и мучительный выдох.

Вдох.

Опора на руки, пронзительная боль и мучительный выдох.

Вдох.

Всё, я больше не могу

Я поднял голову к небу. Где же твоя любовь, Господи?!

Солнце спряталось за облако, не вынеся моих мучений. И вдруг из-за него вылетел огненный шар и замер. Сияние его ослепило. Я зажмурился, но исцеляющая, блаженная теплота, исходящая от него, окутала меня, и я открыл глаза. Шар дрогнул и полетел ко мне. Контуры его менялись. Что-то поразительно знакомое проявлялось Мгновение, и я увидел милое лицо моей Фёки! Она! Всё ближе, ближе. Золотисто-рыжие волосы искрились, и их кончики защекотали мою шею.

Я обнял жену и прижался лицом к её маленькой упругой груди. Вдохнул чуть сладковатый аромат родного тела и задохнулся от наслаждения.

— Фёка

Она тихо засмеялась и отстранилась. Я потянулся к ней, а она легко полетела вверх к небу.

— Иди! Я жду тебя

Я оттолкнулся от креста и взлетел вслед за нею, и сами небеса засмеялись вместе с нами.

— Ой! Кончается! Кончается! — где-то вдалеке услышал я, но мне было уже всё равно, что там происходит

Я летел за Фёкой и никак не мог догнать её.

— Подожди! — крикнул я.

Она обернулась. Сияние пламени охватило её.

— Я жду тебя — донеслось до меня сквозь вихрь света огненного шара.

Я рванул вперёд.

Огненная бездна раскрылась передо мной. Я замер, не решаясь её коснуться.

— Я жду тебя — едва слышно донеслось из глубины.

И я шагнул внутрь.

Свет. Чистый белый свет

Я растерянно озирался, пытаясь увидеть мою Фёку

И тут я увидел чуть светящийся контур человека. Фёка? Я шагнул навстречу, и в этом свете я разглядел знакомую маленькую, худую, сгорбленную фигурку

Отец Ануфрий! Улыбаясь, он шёл ко мне с протянутыми руками. Его лицо сияло такой добротой, что я кинулся к нему. Он обнял меня. Прижал к себе. Покой и радость охватили меня. Каждая клетка наполнилась такой жаждой жизни, что я потерял сознание

Глава 22. Покушение

Сознание возвращалось медленно.

Где-то вдалеке я слышал обрывки фраз, но не понимал их смысла. Не мог отличить, мужской это был голос или женский. Словно кит, выныривая из воды, чтобы глотнуть воздуха, в этот самый миг не обращает внимания на сам воздух: его запах, движение, теплоту Секунда — и он снова погружается под воду. Так и я: едва цеплялся сознанием за происходящее вокруг и снова, и снова погружался в небытие

В редкие минуты сознания одна мысль билась в голове: «Где я? Что со мной?». Я попытался пошевелиться, но не мог. Темнота окружала, мягко обволакивала, стирая всё, что было.

— Состояние критическое. Но надежда есть, — вдруг отчётливо услышал я голос и открыл глаза.

Белый потолок надвинулся так низко, что я увидел извилистую трещинку, лёгкой паутинкой протянувшуюся прямо надо мною.

— Олаф! Олаф! Ты слышишь меня?

Я перевёл взгляд и увидел круглое лицо лысого человека, с тревогой смотрящего на меня голубыми глазами.

«Харитон, — хотел улыбнуться я, но почувствовал, что моё лицо не слушается меня, застыв маской, — что со мной?» — хотел спросить, но не смог произнести ни звука. Страх выполз, как зверь из логова, и вцепился когтями в сердце. Оно рванулось и забилось гулко и неровно.

— Ну что ты! Что ты! Успокойся, — Харитон погладил мою руку, бессильно лежащую поверх одеяла.

Я опустил взгляд и увидел, что к рукам тянутся какие-то проводки.

Я вопросительно глянул на Харитона.

— Всё хорошо. Ты обязательно выздоровеешь. Надо немного набраться терпения.

«Выздоровею? Я заболел?»

— Брат Олаф, как ты?

Я перевёл взгляд и увидел дородного мужчину. Встретившись со мной взглядом, он улыбнулся, но в светлых карих его глазах плескалась тревога. Брат Климентий! Я попытался приподняться и обессиленно рухнул.