Олег. Путь к себе книга третья

Через час я был в обсерватории и следил за траекторией кометы и зондов. Они стремительно приближались. Это были не просто зонды — это были «огненные стрелы», оснащённые термоядерными импульсными двигателями, пущенные с Земли. Разогнавшись до пятидесяти километров в секунду всего за четырнадцать часов, они выдерживали такое ускорение, которое расплющило бы человека, но не сталь боеголовок…

— Первый. До выхода на точку минута.

— Второй. До выхода на точку 57 секунд.

— Третий. До выхода на точку 55 секунд.

— Принято!

Я откатился на кресле от монитора к телескопу и, задрав голову, неотрывно смотрел, как мчится комета. Зондов не было видно. Я затаил дыхание. Ещё пара секунд… Две короткие яркие вспышки с интервалом в секунду, сливаясь в одну, вспыхнули на пути кометы на фоне сияющей комы! Мне показалось, что хвост кометы словно дёрнулся от энергетического импульса, а форма головы чуть изменилась… Или разыгралось воображение?

— Первый. Задача выполнена.

— Второй. Задача выполнена.

Но почему две вспышки? Должно быть три! Что случилось? Третий! Почему молчит третий?!

И тут эфир словно прорвало.

— Третий! Что у вас? Почему нет подрыва?

— Я — Третий! В зонде сильный электромагнитный импульс! Похоже, сгенерирован ядерными взрывами. Экранирование не выдержало пиковой нагрузки! Автоматика вышла из строя! Отдать команду вручную не представляется возможным!

Минута тишины в эфире казалась разверзнутой вечностью небытия, куда неотвратимо падала наша планета… Я вцепился в подлокотники кресла, не в силах расцепить руки, чувствуя, как проваливаюсь в эту бездну.

Наконец эфир ожил:

— Прошу операторов зондов и всех, кто участвует в проекте, собраться в центральном зале. Через пятнадцать минут.

Всё. Я откинулся на спинку кресла. Всё… Закрыл глаза. Вся моя какая-то нескладная жизнь пронеслась… «Прости, Фёка…» — мелькнула мысль, и я ясно представил родное смеющееся лицо с едва заметными веснушками, рассыпанными по белоснежной коже. Я мысленно прижал её к себе, утонул в длинных золотисто-рыжих волосах. Почувствовал её горьковато-мускусную сладость только что сорванной розы… Тугой комок застрял в горле. Не быть нам вместе на этом свете.

После нескольких суток сбора данных и их анализа стало ясно, что отклонение кометы всё же произошло. Хотя и не в ожидаемых параметрах. Если планировалось, что отклонение придаст комете боковое ускорение в 8,3 км/с и она с большой вероятностью пролетит около Земли на расстоянии примерно 15 000 км, то теперь при боковом отклонении в 5,5 км/с… Да ещё при воздействии на комету гравитации Земли, которое будет ощутимо при пересечении кометой отметки в 21 млн км. А это за неделю до столкновения. Никакие расчёты не могут показать точно. Остаётся только ждать. Всё равно все технические средства мы исчерпали. Только если уповать на чудо.

Следующие две недели пролетели как страшный сон — стремительный во внезапности ужаса и тягучий в вязкости кошмара.

Все дни смешались в один бесконечный день. Мониторы и цифры, цифры, цифры. Множество вариантов рассчитывалось и отбрасывалось, чтобы снова и снова приступать к расчётам.

И ничего вселяющего надежду.

Наступила последняя неделя перед столкновением. Или? Мы ждали, какое влияние на комету окажет гравитация Земли. Все тешили себя иллюзорной вероятностью, что не может гравитация значительно повлиять на траекторию движения кометы. Не может! Или может? Для нас сейчас важен каждый десяток километров!

Я непрерывно следил за кометой. Сейчас от неё до Земли уже меньше, чем половина расстояния между Землёй и Венерой. Даже невооружённым глазом видно, как она восходит с заходом Солнца и висит, светясь с колоссальной яркостью, сопоставимой с яркостью полной Луны, но светом рассеянным, словно в небе висит огромный рой светлячков. Ядро кометы и внутренняя часть комы грязно-белые, слегка желтоватые из-за отражённого солнечного света и пыли. А вокруг бирюзово-зелёное гало — свечение двухатомного углерода и циана, флуоресцирующих под солнечным ветром.

В центре комы уже можно разглядеть ложное ядро — точечный, но очень яркий свет (собственно ядро, закрытое плотной внутренней комой), похожий на автомобильную фару в тумане, но сияет это ложное ядро как несколько полных лун вместе взятых!

И два гигантских хвоста кометы.

Один — желтовато-белый, широкий, веерообразный, прогнутый по орбите кометы и направленный в сторону от Солнца. Словно комета пятится от Земли с сияющим шлейфом перед собой. Длина его достигла уже 20–30 градусов: словно 40–60 дисков Лун переплелись в яркую вытянутую туманность.

Второй — газовый — прямой, узкий, пронзительно голубой, уходящий далеко за пределы видимости пылевого хвоста. Подвижный, всё время перестраивающийся, с разрывами и волокнами, словно в небе открылся гигантский призрачный глаз…

Когда я отрывался от расчётов и поднимал взгляд к небу, то с замиранием сердца всматривался в этот глаз. Чудилось, что огромный небесный варан уставился на Землю беспощадным глазом, согнул хвост и уже резко отвёл его в сторону, чтобы нанести смертельный удар.

Но нельзя отвлекаться… Надо работать. Ещё и ещё раз проверить расчёты. Гравитация. Гравитация… Да. Незначительная, но есть. Есть! Но никто не может гарантировать, как именно пройдёт комета или пройдёт ли вообще. Вероятность расчётов почти сравнялась с погрешностью.

И всё-таки мне было ясно, что мы хватаемся за иллюзию. Комета летит прямо на нас. Мы исчерпали все возможности, и последняя надежда таяла. Что я мог сделать? Ждать чуда? Я знал, что я мог, но откладывал это на самый крайний случай. Но теперь стало ясно: мне этого не избежать. Надо снова идти в тайную комнату. Я был там дважды, и оба раза меня не приняли. В первый раз меня спас отец Окимий. В последний — спасло чудо. Но я должен. Тянуть больше нельзя. Всё равно уже. Это последний шанс.

Глава 25. Тайная комната

На деревянной двери, выкрашенной в белый цвет, под большим крестом, в треть створки, на медной табличке я прочитал: «Отец Окимий — настоятель Богоявленского уральского монастыря» и улыбнулся. Деда Анисима работа. Уж очень он любил старца, и теперь, как только я объявил, что больше не являюсь настоятелем, поспешил заменить табличку с моим именем. И правильно. Никогда не ощущал себя игуменом.

Я толкнул дверь, и она открылась. Как всегда, не заперта.

Тут было всё так же, как несколько лет назад, когда я впервые пришёл в кабинет отца Окимия. Ни пыли, ни запустения, даже запах свежий. Должно быть, дед постарался. Но всё же едва уловимая тень нежилого опустилась на всё. В этой идеальной чистоте и порядке уже не было живой атмосферы — той энергии, которая царила, когда работал отец Окимий.

Сейчас господствовала лишь тишина и свет, льющийся через большое, во всю стену окно, за которым совсем близко темнели вековые горы. Перед окном — стол настоятеля. Здесь мы часто беседовали, и я, сидя справа у стола на таком же, как у старца, жёстком деревянном кресле, частенько поглядывал на горы. Тогда они казались не просто горами, а некой несокрушимой опорой, поддержкой, которую сама природа, родившая столь духовное существо, как старец, надёжно оберегла. Сейчас, оголившиеся, они отдалились и мрачно чернели мокрым, словно пропитанным слезами горя, камнем.

Я провёл ладонью по лицу и приказал себе отбросить упадническое настроение. Этого только не хватало! Чего раскис? Просто осень. Какие горы я хотел теперь увидеть-то? Нельзя! Я должен отбросить чувство обречённости и поверить в себя. Иначе всё будет зря.

Я сел за стол, скользнул рукой по его гладкой и прохладной поверхности. Вспомнил день, когда он открыл мне тайну загадочной комнаты, и покосился в простенок между стеной и камином. Там, за чёрным бархатным гобеленом, находился вход. О нём я узнал задолго до откровения старца. Ещё в первое моё посещение кабинета, когда, выходя, случайно обернулся и увидел, как колыхнулся гобелен и мелькнула ряса, скрывшаяся за ним…

Я откинул голову на спинку кресла, прикрыл глаза. Два раза входил я в тайную комнату, но так и не смог установить контакт. Оба раза чуть не стоили мне жизни. В первый раз меня спас отец Окимий. Во второй — просто чудо. И вот теперь я должен войти туда снова. И неважно, погибну я или нет. Важно, что я должен! Я обязан получить ответ!

Надо сосредоточиться, вспомнить всё, что говорил мне настоятель. Как сейчас слышу его голос: «Олаф, мне удалось установить контакт с цивилизацией, существующей в более высоком диапазоне энергии, нежели у Земли. Контакты очень кратковременные. Они возможны тогда, когда я мог поднять своё энерговибрационное поле на необходимый максимум, который приближался к уровню минимальных значений диапазона существования той цивилизации. И я смог получать ценную информацию. Она была крайне необходима для моей, а впоследствии и для нашей научной работы. Олаф! Я скоро уйду. Ты должен продолжить мой контакт. Судя по тому, что ты не погиб от высшей вибрации в прошлый раз, спасая меня, есть надежда, что ты сможешь заменить меня…»

Легко сказать: «заменить». Дважды я пытался. И оба раза прикосновение не свойственной человеку вибрации едва не убило меня. Но почему? Почему отец Окимий мог, пусть на краткий миг, а я — нет?! Если один человек может, значит, на это способен и другой человек! Хотя конечно… Старец, можно сказать, святой, он способен…

И всё же я должен попробовать ещё раз. Мне нужен ответ только на один вопрос: как спасти планету? Они должны знать! Попрошу помочь.

Я решительно встал и прошёл в дверь, спрятанную за гобеленом.

Металлические ступени узкой лестницы бесконечной спиралью почти отвесно уходили в глубину горы и терялись в темноте. Тусклым, холодным, белым светом, словно в нахмуренный, пасмурный день, освещена была только верхняя площадка лестницы, но я знал, что при спуске загорятся и другие встроенные датчики, реагирующие на движение. Очень надеясь, что они исправны.

Я начал осторожно спускаться, придерживаясь за ледяные перила. Датчики не подвели. И наконец, когда уже подумал, что эта лестница, похоже, никогда не кончится, я увидел массивную дверь. Она выходила на маленькую, круглую, каменную площадку, которая была немного больше днища колодца.

Я приложил браслет к входному замку, он тихо щёлкнул, и я толкнул дверь вперёд. Она тяжело, с тихим шелестом, подалась. Открылась небольшая, выбитая в камне горы комната-ниша четыре на четыре метра и высотой не более двух. Я вошёл, и дверь тихо закрылась за мной.

Я огляделся. Здесь было всё по-прежнему. Со стены, справа от входа, смотрел на меня серым, мёртвым глазом вмонтированный в стену небольшой экран. На противоположной стороне комнаты стояли стол и стул. Второй стул — напротив экрана, в полутора метрах от него.

Над экраном висело распятие из тёмной меди. Я подошёл и нажал на его концы: верх — низ, право — лево. Распятие дрогнуло, выехало вперёд и вправо, открывая потайную неглубокую нишу. В ней лежала чёрная коробочка — пульт от экрана — и тонкий обруч из светлого металла. Я протянул руку, чтобы взять их, и заметил, что она дрожит. Пережитый ужас вновь оживал во мне. Я не забыл, как нестерпимо обжигал голову обруч, как ослеплял сияющий экран, а оглушительный набат колокола — вестник того, что клетки моего организма вибрируют на грани их возможностей, — потрясал моё тело, разрывал сознание. Тогда я чуть не умер: ещё немного, и клетки не выдержали бы вибрации энергии, коснувшейся меня, и были бы уничтожены…

Я опомнился. Что это я? Нельзя! Как я могу выйти на максимально возможный энергоуровень, если во мне страх?! Его энергия резко снизит мою энергию, а это подобно смерти. Надо взять себя в руки. Забыть о себе. Думать только о деле.

Я решительно взял коробочку, обруч и сел на стул перед экраном.

Стараясь дышать глубоко и медленно, я прислушался к себе и в абсолютной тишине услышал удары своего сердца. Почувствовал, как неживой холод пещеры (или моего страха?) сменяла, наполняя, живительная теплота. Глубоко вздохнув, я постарался точно вспомнить слова отца Окимия.

Так. Он говорил, что возможен только очень короткий контакт. За это время я должен успеть сформулировать мысль-посыл и получить ответ. Вопрос у меня уже есть: как спасти планету Земля от кометы? Я должен спокойно и чётко его произнести. И главное — получить ответ. Хотя бы намёк!

Я глянул на обруч.

«Это защита, — вспомнил я слова настоятеля, — пока ты не готов к прямому контакту, обруч будет создавать необходимое защитное поле, максимально снижая уровень внешней вибрации до уровня, приемлемого для тебя. Ни в коем случае не снимай его, что бы ни происходило. Дождись окончания контакта».

Я закрыл глаза, максимально собираясь. Чтобы окончательно прогнать личный страх, чётко представил последствия удара кометы. Но, не дав себе ужаснуться, со всё возраставшей уверенностью почувствовал, что я смогу. Смогу! Вот прямо сейчас не допустить катастрофы. Только нужно сосредоточиться. Отбросить все мысли. Кроме мысли-посыла. Старец мог, и я смогу! Сейчас главное — контакт. Всё остальное неважно. Ничто неважно. Даже я сам.

Я решительно надел обруч. Он металлической прохладой охватил лоб, и я направил коробочку на экран. Пуск.

Тишина. Ничего не происходило. Но вот на сером фоне экрана появились крупные хлопья, похожие на снег. Они медленно закружили в глубокой темноте экрана. Постепенно их движение убыстрялось. При этом они становились всё меньше, меньше… И вскоре закрутились спиралями серой ряби, заметались всполохами.

Я не чувствовал ничего. Только обруч. Он постепенно теплел и с увеличением скорости мелькания «снежинок» так нагрелся, что скоро почти обжигал. Когда жжение стало таким нестерпимым, что я невольно поднял руку, чтобы сорвать его, на экране серый вихрь сменился в ослепительно белым светом. Замерев, я увидел едва уловимое очертание лица, которое даже на этом фоне казалось сияющим. Я не мог смотреть на него. Глаза мои наполнились слезами, я отвёл взгляд и зажмурился. В ушах ударил колокол. Ещё минута, и я был готов с криком ужаса броситься вон. Но, стиснув зубы, заставил себя сидеть и упрямо твердить одну мысль: «Как спасти планету Земля от кометы? Помогите!». Я твердил и твердил. И вдруг мне почудилось, что я не в пещере, а на кресте. Грудь разрывается оттого, что я не могу дышать. А ноги и руки охватила жгучая боль: не шевельнуться. Внизу, на коленях, — люди. Мужчины, женщины, дети, старики. И все плачут. Острое сострадание снова ожило в памяти и охватило меня. «Бедные!» — пронеслось в голове.

Я вздрогнул и очнулся. С экрана на меня смотрело лицо. Мужчина? Женщина? Я не понял. Но столько было доброты и любви в его сиянии, что я на мгновенье перестал чувствовать боль. Секунда — и лицо сменила странная, но чёткая картинка: люди, круг людей, такой огромный, будто уходящий в бесконечность бездны экрана. Они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Их руки были подняты вверх и переплетены. А в круге, поддерживаемый их руками, вдруг расцвёл огромный красный цветок, как фейерверк огня!

Почти теряя сознание, я услышал в голове отзвук мысли: «Цветок любви, обними мир, и он воспрянет».

Последним невероятным усилием перед небытием я отключил экран.

Сколько я был без сознания, я не помнил. Но хорошо запомнил круг людей, огненный фейерверк и слова, которые словно отпечатались в моём сознании: «Цветок любви, обними мир, и он воспрянет».

Но что это означало? И как могло спасти нас от кометы?!

Дни бежали с невероятной скоростью, подгоняя меня принять решение. Но какое решение? Неужели…? Я и сам был не уверен, что прав. Мне нужно было с кем-то всё серьёзно обсудить. Но с кем? С Георгием? Да, он мой друг, и я ему полностью доверяю, но что я могу ему сказать? То, что я могу предложить как альтернативный вариант спасения планеты, он просто не поймёт. Назовёт меня фантазёром. Но ведь тайная комната — не фантазия! Не фантазия и мой контакт с энергетически высшей цивилизацией. Но кто из учёных в это поверит? Только отец Окимий верил и посвятил этому жизнь. Учёные Наукограда, наверняка, не поверят. Сочтут это галлюцинацией сознания, расстроенного неудачей с зондами или находящегося под каким-либо излучением в глубине горы. А Георгий, можно сказать, взращён Наукоградом, учёный до мозга костей. Хотя… «Он же работал со мной! Поверил в теорию вибрационного развития жизни! — убеждал я сам себя и тут же опровергал: — Поверил, потому что увидел научное обоснование. Сам просчитывал и изучал факты и цифры, доказывающие это. А какие доказательства я ему предъявлю сейчас? Отведу в тайную комнату?»

Меня от такого предположения бросило в жар, сердце ёкнуло и неприятно ворохнулось в груди. «Опять подвергать друга опасности?! А если он не выдержит?» — и тут же мелькнула мысль: «Я же выдержал. И потом, я буду рядом, сразу прерву контакт, если что, как отец Окимий тогда. Нет. Бред. Я не имею права так рисковать. Опять рисковать другом?! Дважды он был на краю гибели из-за меня. Хватит. Есть ещё вариант. Да. Есть вариант. Последний». И я решительно включил личный канал связи с предстоятелем Климентием.

Долго, очень долго не было отклика. Я уже решил выйти из канала, как экран браслета моргнул, и я увидел усталое лицо Климентия. Даже не усталое, а измождённое, непривычно постаревшее лицо, с незнакомой прядью седых волос в окладистой бороде.

— Здравствуй, брат Олаф, — сказал он тихо каким-то треснувшим голосом, и глаза его печально улыбнулись.

— Здравствуй, брат Климентий. У меня к тебе серьёзный разговор. Есть время?

Взгляд его ожил, и вскинутые вверх брови резко обозначили глубокие морщины на лбу.

— Ты нашёл решение?

— Вы знаете о тайной комнате отца Окимия?

Лицо Климентия приблизилось к экрану, и он прошептал:

— Ты вошёл туда?

Я кивнул. Он откинулся на спинку кресла, тяжело переводя дыхание. Лицо его покраснело, глаза лихорадочно заблестели.

— Что? Не молчи же!

— Да. Вошёл. До этого два раза заходил и неудачно, один раз с отцом Ок…

Климентий снова подался вперёд, к экрану:

— Прошу тебя, Олаф! Потом поделишься воспоминаниями. Сейчас скажи только: удалось? Какой их ответ?

Я кивнул.

Климентий чуть не зарычал на меня, но я от растерянности (не видел я никогда таким всегда спокойного и выдержанного предстоятеля) онемел. Видимо, по моему лицу он понял моё состояние, глаза его вдруг потеплели, и он улыбнулся кончиками губ, отчего лицо его переменилось, и я увидел перед собой прежнего настоятеля.

Я опомнился, провёл по лбу ладонью и сказал:

— Контакт получился.

И рассказал всё, что произошло.

Несколько минут он сидел задумчиво и смотрел на свои руки с переплетёнными пальцами, лежащие перед ним на столе. Только большие пальцы, быстро-быстро вращающиеся вокруг друг друга, выдавали его волнение. Наконец он пробормотал: «Цветок любви, обними мир, и он воспрянет», — он поднял на меня глаза: — Как думаешь, что это означает? Всеобщую молитву?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Но не думаю, что это молитва. Сами посудите. Как я понимаю — тесно сидящие силуэты людей в огромном круге — это человечество. Круг как символ сплочённости, единства, неразрывного целого. Что может так сплотить человечество? Реальная угроза. Да. Она есть. И более чем реальная… Но молитва? Сколько сегодня верующих людей? Даже перед лицом неминуемой смерти? Извините, конечно… — я глянул на Климентия.

Он задумчиво оглаживал бороду.

— Да, ты прав, — тихо сказал он. — Да и верующие… Единой молитвы нет, и вряд ли может быть, чтоб у каждого из души. А тут, похоже, нужен единый посыл. И должен быть он такой сильный, способный слившись устранить угрозу.

Я кивнул. И мы замолчали, обдумывая ситуацию.

— Ладно, — Климентий поднялся. — Будем думать.

— Вы скажите им?

— Да. Доложу. Но пока не очень рассчитываю на успех. Сейчас все ждут влияния на комету сферы Хилла. Ты же в курсе?

— Да. Мы обсуждали с Георгием. Гравитация Земли начнёт влиять на комету примерно за 1,5 млн км. Тогда сможем рассчитать, на сколько — с учётом погрешности, конечно, — постепенно накапливающийся эффект воздействия гравитации Земли сможет повлиять на траекторию полёта кометы, отклонённую двумя термоядерными взрывами.

— Именно. Скажу больше: уже заложена программа, которая включит таймер отсчёта до момента столкновения или минимального сближения Земли с кометой. Он сработает, когда будет просчитано влияние гравитации. Жди. Таймер отразится у всех в браслетах.

— Хорошо. Но имейте в виду! 1,5 млн км от Земли — это примерно 12 часов до удара! А если гравитация сыграет с нами злую шутку и только подтолкнёт комету к нам? И, скорее всего, так и будет! Иначе они бы мне сказали. Прошу! Обдумайте наш последний шанс! Как и когда это лучше сделать? Наверное, надо собрать всеобщий конгресс землян, и на нём…

— Конечно, Олаф. Мы всё обдумаем. Спасибо тебе, брат Олаф! Храни тебя Господь!

— Храни тебя Господь, брат Климентий!

Предстоятель вышел из канала связи.

Оставалось ждать. Время летело стремительно. Я почти не спал. Вот и сегодня: только задремал, как, вздрогнув всем телом, очнулся — мне вдруг почудилось, что меня отчаянно зовёт Фёка. Сел на постели, пытаясь отдышаться. А может, уехать? Здесь я сделал всё, что мог. Хоть взглянуть, обнять напоследок… Невыносимо захотелось позвонить ей. Я начал набирать вызов и опомнился. «Чего это я? Ночь. Спит, наверное. Напугаю только. Утром», — решил я. Но оставаться на месте было невозможно, и я решил пойти на кухню выпить чая. Надел подрясник и вышел.

Я открыл дверь в кухню и замер. У окна, задрав к небу окладистую пегую бородёнку, топорщившуюся встрёпанным веником, стоял дед Анисим. Такой маленький и худой, словно ребёнок. Он не слышал, как я вошёл. «Слаб стал на ухо», — вспомнил я его жалобы. И такое острое сочувствие защемило душу, что я тихо подошёл и обнял его.

От неожиданности он вздрогнул всем телом и в сердцах сказал:

— Тьфу, нечистая сила, напугал. Почто так крадёшься-то, словно ворог?

Я смутился.

— Прости, дед Анисим! Не хотел напугать. А ты чего не спишь?

Он отошёл к столу и взялся за чайник.

— Дак какой сон в мои годы? Да и заснёшь тут, — он кивнул на окно, — когда такие страсти творятся, прости нас, Господи!

Я взглянул на небо. Там кучились невероятно яркие, огромные облака, словно серебро расплавили и плеснули в небо.

— Всё небо так и сверкает, так и горит. И чем дальше, тем сильнее. Жуть смотреть!

— Да, — кивнул я, — это метеорная пыль из хвоста кометы входит в верхние слои нашей атмосферы.

— Ну да, ну да, — закивал дед. — Вам, учёным, виднее. А только, когда это видано, чтоб тени-то были двойные? Ты только поглянь: одна жёлтая, от Луны, а другая истинно серая прозелень! Прям оторопь берёт глядеть. Видать, от кометы энтой. А на саму-то ужо и смотреть нельзя. Что твой бесовский глаз. Так и ярится, так и крутит, так и бурлит. И след от неё вона — на полнеба уже. Что вы, учёные, только там себе думаете?!

Да… Комета уже начала отбрасывать жуткие бирюзово-серые тени. И ядро её уже можно разглядеть в деталях: даже без телескопа видно выбросы джетов (газовых гейзеров), вращающихся вместе с ядром.

Я отошёл от окна и сел к столу.

— Ничего, дед Анисим, не переживай. Сейчас есть надежда, что комета пройдёт рядом с Землёй. Ты же слышал про термоядерные взрывы, которыми изменили её движение?

— Слыхать-то слышал. Как не слышать? Об этом только и говорят, — дед насыпал в заварочный чайник зелёного чая и сыпанул горсть ягод брусники. — А ещё говорят, что может её Земля-то наша и притянет. Комета-то маленькая, ежели с Землёй-то сравнивать, — он взял толкушку и вопросительно поднял кустистые брови, глядя на меня.

— Скорее наоборот, — ответил я, разглаживая ладонью скатерть, — гравитационное притяжение пропорционально массе притягивающего тела, и у Земли оно на много порядков сильнее.

— Ась?

— Земля — очень массивное небесное тело, а комета — лишь небольшое ледяное тело, — пояснил я.

— Сказанул! Небольшое тело. Ты на небо-то глянь, — дед принялся ожесточённо мять бруснику.

Я вздохнул:

— Но, конечно, и скорость. Комета пролетает мимо Земли с огромной скоростью, поэтому может не упасть, а проскочить мимо. Гравитация Земли лишь слегка искривит её путь, но не сможет полностью остановить или резко изменить направление движения.

— Ну да, ну да, — покрутил дед головой, бросил в заварник несколько листьев брусники и заварил крутым кипятком. Накрыл чайник полотенцем.

— Ща заварится. Может, пока покушаете?

— Ночью-то? А что у тебя?

Он усмехнулся и пошёл к холодильнику. Открыл дверцу и, обозревая свои припасы, почесал затылок.

— Хочешь гречу с грибами? Она и холодная хороша. Али бутерброды можно нарезать. С овощами или с сыром. Могу салат настругать: помидоры с огурцами и луком в сметане.

— А ты чего будешь?