Олег. Путь к себе книга третья

— Так не сам. Сподручные его.

Егорий на минуту задумался и покачал головой:

— Не А как узнал, что прям сегодня к Георгию-то приезжают? Даже если не сам, а послал кого, так всё равно никто не знал! Знали-то только вы, я да Люсенька. Сами посудите!

— Сами посудите, — машинально произнёс я. И вдруг у меня сжалось в груди, а в голове бешено завертелось: я да Люсенька, я да Люсенька Сердце бухнуло и пустилось вскачь за мыслью. Я почувствовал сильную слабость. Очень захотелось сесть. Хоть прямо так, на землю.

— Чего-то с вами? — всполошился Егорий. — То покраснели, а щас прям побелели весь, даже вон губы Вам плохо, брат Олаф? Пойдёмте к вездеходу. Сядете. Я ща вас в больничку.

Он взял меня под руку.

— Люсенька — одними губами сказал я.

— Что Люсенька?

— Люсенька знала

Егорий отпустил мою руку и повернулся ко мне.

— Что Люсенька?! — лицо его потемнело, и я в первый раз увидел его злой взгляд. — Вы что? Договаривайте.

— Люсенька сказала Фивию. Она нас предала.

Егорий открыл рот и так и замер, вытаращив на меня глаза.

— Кто боготворит Фивия? Кто не подключил браслет? Кто на празднике был не рядом с нами, а крутился рядом с ним? Кто знал, когда приезжает семья Георгия, и день, и час? — Я шагнул к нему, в упор глянул в глаза и тихо сказал: — Кто был в лаборатории, когда там был взрыв?

Егорий отшатнулся от меня:

— Не может быть Но Подождите! Она же всегда дома. Когда она могла сообщить?

— У неё что, браслета нет? Да и потом, не всегда Люсенька дома не всегда.

— К подружкам? — прошептал парень.

Я кивнул.

Круглые, добрые, коровьи глаза Егория наполнились слезами:

— Как же так Люсенька

— И когда Георгий только узнал, что через два дня приезжает его семья, то сразу позвонил Люсеньке. Сказал ей об этом и попросил на радостях чем-нибудь нас угостить, чтоб отметить радость.

— Не она это! — жалобно-просительно сказал парень.

— А это мы сейчас выясним, — сказал я и пошёл к вездеходам. — Давай садись на вездеход Георгия и езжай в монастырь. Герасиму его передашь. Потом возвращайся в обсерваторию и жди меня. Никому не слова! — Я повернулся к нему. — Понял? Ни слова! А то всех погубишь.

— А вы куда?

— Я в больничку. Поговорю с ней.

— Я с вами!

— Не к чему. Она может застесняться и замкнуться. Я один.

Он удручённо качнул головой.

— Я ждать вас буду! Возвращайтесь скорей!

— Как получится, — буркнул я.

В палате она лежала одна. Белое лицо почти сливалось с подушкой. Глаза закрыты. Под глазами синяки. Рядом у постели — капельница. Медленно падали капли и стекали по прозрачной трубочке к её руке.

Я смотрел на неё и ничего не чувствовал. Ни жалости, ни обычной симпатии, ни злобы, ни ненависти Ничего. Глухо было в душе. Безжизненно. Я смотрел на девушку, словно на чужого незнакомого человека. Только один вопрос сверлил мой мозг: почему???

Она почувствовала мой взгляд и открыла глаза. Слабая улыбка тронула её губы и пропала. В глазах мелькнул испуг.

— Что случилось, брат Олаф? — едва слышно спросила она.

Я молчал.

Она попыталась сесть, но я рукой остановил её и подошёл к изголовью.

— Зачем, Люсенька?

Глаза её стали огромными, в них забилась паника. Она зажала рукой рот.

— Как ты могла? Ты знаешь, что с Георгием пропала и его семья?

Она отчаянно затрясла головой.

— Там же двое маленьких детей! Ты в какого Бога веруешь?!

Лицо её стало пунцовым. Глаза лихорадочно заблестели. Она привстала и быстро-быстро заговорила:

— Нет-нет-нет! Отец Фивий не допустит! Он поклялся! Никто не узнает вы должны — голос её слабел, прерывался, — покаяться гнев Божий отведите. Христа ради! — силы оставили её, и она упала на подушку. — Отец Фивий вы не согласитесь все погибнут отвести надо — забормотала она, словно в бреду, и затихла.

Она лежала с закрытыми глазами, грудь её тяжело вздымалась. Но вот девушка глянула на меня, из последних сил приподнялась, вскрикнула:

— Покайтесь! — и потеряла сознание.

Мертвенная, сизая бледность залила её лоб, щеки.

Я нажал на кнопку вызова на стене рядом с кроватью.

Прибежала молоденькая сестричка. Заохала, захлопотала. А я с холодным сердцем стоял и смотрел.

— Что случилось? — повернулась сестричка ко мне. — Её нельзя волновать! Она ещё такая слабенькая.

Я глянул на неё и молча вышел.

До общежития монахов на вездеходе заняло несколько минут. После того, как Фивий был лишён доступа в монастырский собор и перестал быть моим замом, он должен был перебраться из апартаментов в административном здании в келью общежития монахов. Меня это совершенно не трогало. Сам отец Ануфрий занимал келью в конце коридора общежития. А уж Фивию-то грех жаловаться.

Табличку с именем Фивия я увидел сразу, недалеко от входа. И не произнося приветственных слов, резко открыл дверь и вошёл.

Фивий сидел за столом спиной к входу.

Его келья ничем не отличалась от других. Такая же маленькая, узкая комната. Вдоль одной стены поместилась деревянная кровать, застланная серым шерстяным одеялом. У её изголовья стояла тумбочка с графином воды. На противоположной стене громоздились прибиты полки, наполненные книгами. Отличало келью от других лишь необычно большая икона, которая стояла на божнице в простенке между большим окном, выходящим в противоположную от храма сторону, и стеной с книгами. Под окном — стол и два стула. На одном из них сидел он и даже не повернулся, когда я вошёл.

Я остановился у входа.

— Олаф, тебя так и не научили, как нужно посещать кельи? — спросил он, не оборачиваясь.

Я вздрогнул, таким безнадёжно спокойным был его голос.

— Где они? — голос мой предательски охрип.

Фивий медленно повернулся и насмешливо глянул на меня холодными глазами.

— Кто они?

— Не притворяйся! — Я чувствовал, как во мне закипал гнев. Чем спокойнее был Фивий, тем сильнее колотилось во мне сердце. — Люсенька мне всё рассказала.

— Ах, Люсенька, — ухмыльнулся он. — И что она тебе рассказала? Впрочем, мне не интересны девичьи бредни.

— Фивий! Считаешь себя посредником между Богом и людьми, а сам играешь жизнями женщин и детей. Что они-то тебе сделали?

Он встал, подошёл ко мне и исподлобья в упор глянул в глаза.

Сердце моё упало, такая ненависть была в них. Но я взял себя в руки:

— Где они? Куда ты их спрятал?

— Я спрятал? — он зло захохотал. — Посмотри вокруг! Где тут спрятать можно в келье-то? А из неё мне выход заказан. Вот и сижу безвылазно. Уж всяко тебе твой Егорий докладывал.

— Может, и не лично ты. Твои пособники и по твоему же поручению! Что тебе надо?

— А ты докажи! Иди, ищи! — махнул он рукой и отвернулся.

— Я сейчас сообщу Климентию, — пригрозил я. — Он пришлёт тех, кто сможет найти.

Фивий обернулся. Лицо его потемнело.

— Может, и найдут, только не их. А их трупы, — с ненавистью прошипел он. — И никто не будет знать, отчего они погибли!

— Ты убил их?!

Он помолчал, насмешливо глядя на меня, словно испытывая моё терпение, и сказал:

— Пока нет. Но рука не дрогнет.

— Да что тебе надо?!

— Что надо? — он шагнул ко мне, и я близко увидел его глаза. Безумие плескалось в них. Я отшатнулся.

— Ты что?

Он выпрямился, чуть отстраняясь, и, чеканя каждое слово, как приговор, произнёс:

— Я выдвигаю тебе, Олаф, ультиматум. Ты должен публично. На площади. Перед всей общиной! Отречься от дел твоих. Признать вашу теорию с отцом Окимием ошибочной. Закрыть обсерваторию. Уничтожить стенды эти ваши дурацкие, и чтобы браслеты у всех были как раньше! Ты должен выгнать из общины всех своих приспешников, которые помогали тебе в твоём гнусном, греховном деле: Георгия с семьёй, всех новоиспечённых преподавателей с их еретической идеей Единого университета, Егория В общем, всех пришлых, работающих по договору с монастырём, и поселенцев, на которых я укажу.

— Ты белены объелся? Соображаешь, что говоришь, или злоба затмила твой разум?

Не обращая на мой возглас никакого внимания, он продолжал:

— Ты лишишь всех должностей и полномочий монахов, которые слепо и безответственно следовали за тобой: Бориса, директора школы Кирилла с его завучем Я подготовлю полный список, и ты его зачитаешь при всех. А в конце, — он придвинулся ко мне почти вплотную и, насмешливо ухмыляясь, продолжил: — ты отречёшься от настоятельства и назначишь меня, временно до официального назначения, заместителем настоятеля и наделишь всеми управляющими полномочиями. Всеми.

Он замолчал и исподлобья смотрел на меня.

— Фивий. Злоба и жажда настоятельства любым путём затмили твой разум, — тихо сказал я, стараясь спокойно смотреть в его глаза. — Ну, хорошо, я Но кто ж тебе поверит, что отец Окимий ошибался? На кого ты рыпаешься? Даже если я скажу, как ты хочешь, то кто в это поверит? Никто! Ни монахи, ни поселенцы. Тем более Климентий и Церковный собор, у которого есть заключение учёных Наукограда о работе отца Окимия. Или ты надеешься, что до них не дойдёт? На что ты рассчитываешь?

Фивий на шаг отступил, в его глазах мелькнула растерянность.

— Фивий, верни Георгия с семьёй. Я Я готов сам отправить их в Наукоград. И всё забуду. Ты знаешь, что я не горю желанием быть настоятелем. Вернётся отец Ануфрий, и я уеду. Я давно решил, что лучше него никого нет. Всё будет как прежде. Отец Ануфрий назначит тебя своим заместителем, а потом и укажет как на своего преемника.

Фивий исподлобья смотрел на меня.

— Не-е-е-т! Не будет всё как прежде. Не будет! Забыл гнев Божий? Вон он, мчится на нас, — он ткнул пальцем в потолок. — Куда ты уедешь от него? А? Куда мы все спрячемся? Кара везде достанет грешника! Только покаянием — лицо его побледнело, и крупная капля пота скатилась по виску.

«Да он сумасшедший!»

Фивий прошёлся по келье и вернулся ко мне:

— Про Окимия ты прав. Не будем его поминать. Ты признаешь ошибочным только свой эксперимент. Этого будет достаточно, чтобы постараться всё вернуть, как было до тебя, и выгнать нехристей из обители. Это моё окончательное условие. Завтра на площади. Перед всей общиной ты покаешься. Или можешь считать, что твой друг вместе с семьёй от тебя сбежал, так ты ему надоел со своими экспериментами, — усмехнулся он. Приблизил лицо и прошептал: — Ты их больше никогда не увидишь. Никогда. И никто не увидит, — он отвернулся. — В горах много пещер, о которых никто не знает.

Он отошёл к столу. Стоял и смотрел в окно.

— Согласен? — спросил, не поворачиваясь.

Его всегда гордо выпрямленная спина чуть ссутулилась и словно окаменела.

Спазм безысходности сжал моё горло. В голове мелькали мысли:

«Что делать? Он сумасшедший. Убьёт и не дрогнет. Георгий. Альбинка. Мальчишки, — у меня невольно сжались кулаки. — Прибить его самого, гниду! Спокойно. Что изменится? Не отпустят их. Побоятся, что расскажут. Из-за страха за свою шкуру убьют. Нет выхода. Что это я? Да какая теория и эксперимент стоит жизни людей? Главное — освободить. А там посмотрим».

— Хорошо, Фивий. Я согласен. Завтра. На площади я отрекусь от всего, что делал.

Он резко повернулся ко мне.

— Не просто отречёшься, а покаешься перед людьми и перед Господом!

— И покаюсь, — кивнул я. — Отпусти их. Я даю слово.

— Хе-хе, слово — это хорошо. Но отпущу я их завтра. Пусть они, как и все, слышат твоё покаяние. Пусть думают, что это ты, — он ткнул мне в грудь пальцем, — велел всё так устроить, чтобы публично раскаяться.

Я отпрянул.

«Хочет унизить, опорочить не только перед общиной, но и перед другом. Сволочь. Чёрт с ним! Главное, чтоб живы остались».

— Хорошо. Завтра, так завтра. Я согласен.

— Согласен? Очень хорошо, — Фивий медленно приближался ко мне, как дикий зверь перед прыжком к жертве. — Но это ещё не всё. Не за этим я всё это затеял, н-е-е-е-т. Ты не просто публично раскаешься! Ты принесёшь искупительную жертву перед Богом!

Я отступил.

— Ты навлёк на всех беду. Ты её и отведёшь своим искуплением. Своей жизнью!

— Ты хочешь убить меня?

— Ты сам себя убьёшь! Сколько раз я просил и предупреждал тебя?! Ты надеешься после покаяния и освобождения семьи Георгия доложить обо всём Климентию? Чтоб меня арестовали? А самому продолжать своё греховное растление общины? Не выйдет! — он покачал пальцем перед моим носом. — Я не такой дурак. Не допущу. И не надейся. Ты заплатишь за всё! За все свои грехи! Я отведу угрозу. Никто не способен отвести, кроме Бога! Я — избранный, — он вдруг затрясся, — Искупительная жертва! Покаяние великого грешника! Ты этот грешник! Ты должен быть распят на кресте! — губы его сжались и скривились в злую улыбку. — Радуйся! Тебе выпала огромная честь. Ты, подобно Иисусу Христу, который взял на Себя наши грехи, ты смертью искупишь грехи и свои, и общины, в которые ввёл сам!

Я смотрел на бледного, дрожащего словно в лихорадке Фивия, в его безумные глаза, и ясно понял, что только моя смерть может удовлетворить его. Нет. Он не хочет ни смерти Георгия, ни кого ещё. Он хочет, чтобы умер я. И он пойдёт на всё.

Ледяной холод сковал мою грудь, мои мысли, всё во мне. «Умереть? Вот так! Прямо завтра?! Нет!»

— Ну! Ты готов?!

Горло моё сдавил спазм, и я не мог отвечать.

«Надо что-то делать. Это невозможно! Надо потянуть время. Я не хочу умирать!!!»

— Я должен быть уверен, что они у тебя. Что не блефуешь, — сказал я и не узнал свой голос, таким глухим он был.

Фивий хмыкнул и подошёл к полке. Из-за книг достал шкатулку. Поставил её на стол и открыл, кивнув мне, чтоб я посмотрел.

Я подошёл.

В шкатулке лежали четыре браслета. Один большой, другой поменьше и два совсем крошечных

— Я должен их увидеть. Может, они мертвы, а ты снял браслеты с их трупов.

— Завтра увидишь. На площади, — сказал он, пряча шкатулку. — Зачем мне их убивать? Они — моё оружие против тебя.

Он повернулся ко мне и нетерпеливо спросил:

— Говори быстрее, согласен или нет.

«Надо выиграть время. Впереди ночь. Придумаю что-нибудь», — подумал я и сказал:

— Согласен.

— Хорошо. В подтверждение своего решения, сделай объявление по общине об общем сборе на Соборной площади. Завтра в полдень. Сейчас при мне.

Чуть поколебавшись, я развернул экран своего браслета и набрал текст:

«Внимание всем! Монахи, иноки, послушники! Поселенцы и работающие по договору! Всем следует быть завтра в полдень на Соборной площади для важного объявления! Присутствие каждого обязательно. Исключение для тяжелобольных и немощных. Настоятель Богоявленского уральского монастыря брат Олаф».

Помедлив, нажал кнопку общей рассылки.

У Фивия звякнул сигнал сообщения. Я взглянул на его торжествующее лицо и ясно почувствовал, что настаёт мой последний день.

Я повернулся и пошёл к двери.

— Иди, иди! — засмеялся Фивий вслед.

Я открыл дверь и опешил: три большие фигуры в чёрных рясах загородили выход. Один из них — Хрон — смотритель склепов, высокий худой монах. Двух других, почти на голову выше Хрона и вдвое толще его, чьи капюшоны были низко надвинуты на лица, я не узнал.

— Дайте пройти настоятелю! — прикрикнул я.

Они не тронулись с места. А позади я услышал дребезжащий, как разбитое стекло, смех Фивия.

— Ха-ха! Дайте уважаемому настоятелю пройти! Брат Хрон, покажи дорогу, дабы не заплутала такая важная особа. Она нам завтра очень будет нужна. Ха-ха-ха.

Я обернулся.

— В чём дело Фивий? Мы же обо всём договорились?

— Договорились! Конечно, договорились, — довольно закивал он. — Вот на радостях я и хочу выполнить твою просьбу. Напоследок, так сказать. Ты же хотел увидеть Георгия и его семью? Воля настоятеля — закон, — он снова засмеялся, да так, что весь заколыхался.

И тут же смех его резко прекратился, он шагнул ко мне:

— Я даже нижайше прошу дозволить и мне проводить дорогого настоятеля. Почту за честь! — рот его искривился в усмешке.

Он первый вышел из кельи.

— Пойдём, брат Хрон, проводим брата Олафа к его друзьям. Выполним последнюю волю, — и, кивнув головой, чтобы все следовали за ним, пошёл вперёд.

На полшага за ним – Хрон. А за мной, справа и слева, два молчаливых монаха.

Мы вышли за монастырские ворота и пошли по основному тракту. Где-то через полчаса, свернули по хорошо утоптанной тропинке, которая сначала извивалась между задними дворами домов поселенцев, а потом побежала между длинными грядами полей, занимавших всю северо-восточную часть равнины вокруг монастыря. Но быстро с неё свернули и повернули южнее, по едва приметной заросшей дорожке, ведущей к полого поднимающейся горе, поросшей смешанным лесом.

Я вспомнил! Сердце тревожно бухнулось и упало: я знал, куда мы идём.

«Склепы! Вот куда никто никогда не придёт. Только Хрон — хранитель этого места. Я бы никогда не догадался, что в склепах!»

Мы подошли к горе. Известняк вперемежку с глиной и камнями, испещрённый рытвинами и провалами, опоясывал ей отвесным пятиметровым поясом, до половины укрытым густым кустарником, который рос под горой. А уже над этим поясом почти отвесно вверх уходила гора.

Мы пошли вдоль кустарника. Вскоре он закончился, и мы вышли к каменным ступеням, ведущим к пещере. Зев её темнел чуть выше середины известкового пояса. Но туда не пошли, а прошли чуть дальше и остановились у широкой и низкой двери, спрятанной в кустарнике. Во всю её высоту было прибито деревянное распятье.

Хрон достал большой ключ и вставил его в замочную скважину. Заскрежетал замок, и дверь с трудом поддалась. Открылся тёмный проём в пещеру. Из него пахнуло холодом, землёй и сыростью.

Монах снял со стены потухший факел и зажёг его. Пошёл вперёд.

Фивий достал из кармана рясы фонарь. Его луч скользнул по стенам пещеры. Тени зашевелились и бросились врассыпную, прячась в закоулки, куда не доставал свет.

Я невольно остановился, осматриваясь, и почувствовал ощутимый толчок в спину. Пошёл вслед за Хроном и Фивием.

В пещере было сухо, и можно было идти в полный рост. Узкая, чуть меньше метра, вначале, дальше она расширялась.

Из глубины пахнуло холодом. Мы шли, в абсолютной тишине раздавался только хруст камешков под ногами — известняк вперемешку с глиной. Такими же были и стены, все испещрённые выбоинами.

Несколько шагов и за первым поворотом начинались ниши склепа. Слева и справа. Я невольно бросил взгляд в первую. Она была очень тесная и похожа на промоину. Из неё выступал конец гроба, не поместившийся полностью.

Мы шли по узкому проходу между нишами, в которых темнели гробы, закрытые крышками. Вот и последняя. Самая маленькая, гроб из которой полностью выходил в коридор.

Мы осторожно протиснулись. Дальше тупик. Вернее, проход делал такой крутой поворот, что казалось, дальше стена.

Я было притормозил, но мои надзиратели подтолкнули меня, и я завернул за угол, встал как вкопанный, несмотря на тычки.

Прямо за поворотом начинался широкий, прямой и длинный коридор. Здесь, наверное, смог бы и вездеход проехать. Справа и слева от него были выдолблены проёмы, за толстыми решётками.

Хрон подошёл к одному из них и посветил факелом.

Я увидел клетку размером два на два метра. На каменной скамье, на противоположной стороне от решёток, под слабо чадящим факелом, который едва освещал половину клетки, сидели и лежали люди.

Я пригляделся. И не удержался от вскрика!Георгий бледный, похудевший, с обострившимся большим носом над поникшими усами, вскинул голову и, прищурившись, вглядывался в меня. Узнал. Хотел было кинуться ко мне, но на его ногах лежал ребёнок и, по-видимому, спал.

Георгий осторожно приподнял его и прислонил головой к жене. Альбина, которая держала на руках другого ребёнка, повернула голову. И я снова чуть не закричал: нельзя было узнать в это постаревшей женщине с провалившимися глазами и растрёпанными волосами, нашу красавицу Альбину.

Георгий бросился к решётке. Он что-то хотел сказать, но, похоже, спазм сдавил его горло. Он закашлялся. Отдышавшись, он дёрнул решётку и закричал:

— Не поддавайся, Олаф! Мы с тобой! Держись.

От его крика проснулись мальчишки и заплакали.

Фивий осветил мощным фонарём клетку, ослепляя их. Альбина пыталась прикрыть глаза детей руками, удержать, но они вырывались. Рвались к отцу.

— Папа! — крикнул один из них, тот, кто спал на коленях Георгия.

— Сашенька, не надо, сыночек, — едва расслышал я дрожащий голос Альбины.

— Вот, брат Олаф! Ты пожелал увидеть, так называемых, своих друзей, — ехидно сказал Фивий. — Как видишь, живы и здоровы. Я сердечно благодарю тебя, — он отвесил мне низкий поклон, — что ты, осознавая свой грех и искупая вину, приказал доставить их сюда. Завтра, как вы и решили, отправите их назад в Наукоград.

Я был так поражён, что онемел.

— Не беспокойся! Всё сделали в точности, как ты велел. Все живы и здоровы. Пойдёмте, я покажу, как их кормят. Мы предусмотрели даже детские блюда.

Не давая опомниться, меня грубо, но незаметно в темноте потащили дальше.

Я оглянулся на Георгия. Он стоял, как громом поражённый.

Меня проволокли до конца коридора и за новым поворотом бросили в такую же клетку. Только факела, даже чадящего, здесь не было.

Фивий подошёл к решётке и, ухмыляясь, сказал:

— Думал меня обхитрить? Неужели считаешь, что у меня не хватит ума себя обезопасить? Ничтожный грешник, — он презрительно плюнул. — Покайся! Завтра твой последний день!

Он резко повернулся к монахам:

— Снимите с него браслет. Ему он теперь не понадобится, — и пошёл обратно.

Монахи забрали мой браслет и поспешили за ним.

Я погрузился в полную темноту. «Вот и всё». Мороз продирал по коже, словно меня уже зарыли в могилу. Ощупью нашёл каменную скамью и сел. Я не понимал, что больше раздирало мою душу: то, что я стал предателем в глазах Георгия или то, что завтра я умру. Я пытался молиться, но слова вылетели у меня из головы.

«Завтра я умру. Пусть. Не смогу, если Георгий».

Я не выдержал, слёзы бессилия заскользили по щекам.