Легенды лесных троп

Они работали молча. Без споров, без жалоб, без устали. Потому что видели цель — сделать мир прекрасным.

— И долго они так жили? — тихо спросила Марфа.

— Долго, — кивнула Агафья. — Так долго, что сами забыли, когда начали. Мир рос, хорошел, наполнялся жизнью. А Волоты... они были счастливы.

И никто не нарушал их покоя.

Потому что не было никого, кто мог бы нарушить.

Кроме тех, кого боги создали следом.

Агафья замолчала, глядя на закат, который уже почти угас, оставив лишь тонкую багровую полоску на самом краю неба.

— Волоты наполнили мир гармонией и установили в нём порядок, — продолжала она тихо. — Горы встали там, где надо, реки потекли туда, куда следует, леса зашумели листвой, а звери нашли свои тропы. Всё было на своих местах. Всё дышало покоем.

Она помолчала.

— Но боги захотели большего. Им показалось, что красоты недостаточно. Им захотелось, чтобы этот мир не просто существовал, а чувствовал. Чтобы кто-то мог взглянуть на закат и заплакать от восторга. Чтобы кто-то мог обнять другого и почувствовать тепло. Чтобы кто-то мог потерять и страдать, и обретать, и радоваться.

— Так появились мы, — тихо сказала Марфа.

— Так появились вы, — кивнула Агафья. — Люди.

Она провела рукой по воздуху, будто рисуя невидимую картину.

— Боги не стали лепить нас из камня, как волотов. Они взяли мягкую глину, смешали её с утренней росой и вдохнули в неё не только душу, но и сердце. Сердце, способное любить и ненавидеть, помнить и прощать, надеяться и отчаиваться. Макошь пряла нить судьбы для каждого, Лада окропляла её любовью, а Велес шептал на ухо первые слова, чтобы человек научился говорить и делиться мыслями.

— Поэтому мы так несовершенны, — усмехнулся Матвей.

— Поэтому вы так живы, — поправила его Агафья. — Несовершенство — это не ошибка богов. Это их замысел. Если бы вы были совершенными, вы не могли бы расти. А жизнь — это и есть рост.

Она сложила руки на коленях.

— И вот, когда первые люди открыли глаза, они увидели мир, уже готовый для них. Леса, полные дичи, реки, полные рыбы, пещеры, где можно укрыться от непогоды. Волоты смотрели на них сверху вниз — и улыбались. Потому что в этих крошечных существах, которые едва доставали им до колена, они видели не угрозу, а младших братьев.

— И долго мы жили душа в душу? — спросила Марфа.

— Долго, — кивнула Агафья. — Долгие века. Волоты не мешали людям селиться у подножия гор, которые они сами создали. Люди не трогали священные рощи, где волоты проводили свои обряды. Мы жили рядом, не пересекаясь, но чувствуя друг друга.

Она закрыла глаза, будто вспоминая.

— Это было время, когда человек мог поднять голову и увидеть над собой не облака, а плечо волота, который шагал по своим делам. Время, когда дети играли у ног великанов, а те осторожно перешагивали через них, чтобы не наступить. Время, когда люди приходили к волотам за советом, а волоты слушали их песни.

— И что же случилось? — спросил Матвей.

— А то, — Агафья открыла глаза, и в них больше не было мечтательной грусти, — что люди стали умножаться. Быстро. Слишком быстро. Поначалу волоты радовались: их младшие братья растут, заселяют землю, строят города. Но чем больше становилось людей, тем меньше оставалось места для волотов. Где раньше один великан мог бродить свободно, теперь теснились десятки семей, которые рубили лес, распахивали поля, строили крепости.

Она покачала головой.

— Волоты не злились. Они просто уходили дальше, в горы, в леса, в тундру. Но и там их настигала людская жадность. Человек — существо, которое хочет большего. Ему всегда мало. И вот уже не просто места ему не хватает, он начинает завидовать. Волот может убить мамонта одним ударом — почему я не могу? Волот может перепрыгнуть реку — почему я стою на берегу? Волот живёт сотни лет — почему я умираю так быстро?

— Это неправильное сравнение, — тихо сказала Марфа.

— Это человеческое сравнение, — возразила Агафья. — Мы всегда сравниваем себя с другими. И это наша сила, и это наша слабость.

Она посмотрела на потухающую зарю.

— А потом случилось то, что должно было случиться. Волоты, которые дали нам мир, начали восприниматься как угроза. И люди, объединившись, восстали против своих старших братьев

Агафья вздохнула, и этот вздох был тяжелее обычного.

— Поначалу волоты не воспринимали их всерьёз. Ну, подумаешь, муравьи зашевелились — можно перешагнуть, можно отодвинуть, можно просто не заметить. Они смахивали мелкие отряды людей, как смахивают со стола хлебные крошки. Люди гибли сотнями, но на их место приходили тысячи. Волоты же были неспособны плодиться быстро — их было мало, и каждая потеря была невосполнима.

Старуха покачала головой.

— Тогда волоты начали действовать иначе. Они поняли: если не уничтожить гнёзда, муравьи будут расползаться бесконечно. И они пошли на деревни. Стирали их с лица земли, не оставляя ни одного живого. Там, где прошёл волот в гневе, оставалась только выжженная земля да пепел.

Марфа побледнела. Матвей сжал кулаки.

— И люди взмолились богам, — продолжала Агафья. — Не как рабы, не как жертвы — как дети, просящие защиты у отца. Они встали на колени перед капищами, они жгли костры, они пели песни такой силы, что разрывались облака.

— И боги услышали? — шёпотом спросила Марфа.

— Услышали, — кивнула Агафья. — Но не сразу. Боги смотрели на своих первенцев — волотов — и на своих младших детей — людей. И понимали: выбор будет страшен.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Боги полюбили людей. Они полюбили их за страсть, за горение, за то, что люди могли мечтать и умирать за мечту. Волоты были сильны, но они были спокойны. Волоты были вечны, но они были равнодушны. Они строили порядок, но не умели любить его так, как любит человек каждый камень, каждую травинку, каждый прожитый день.

— И боги сделали выбор? — спросил Матвей.

— Сделали, — ответила Агафья. — Не сразу, не без колебаний, но сделали. Они не убили волотов своей рукой — они лишь сделали их уязвимыми, смертными.

— И люди начали охоту, — тихо закончил Матвей.

— И люди начали охоту, — эхом отозвалась Агафья. — Не битву — охоту. Потому что волоты уже не были равными противниками. Они стали дичью.

Она говорила медленно, каждое слово роняя в тишину.

— Они падали в пропасти, сброшенные сотнями рук. Они задыхались в собственной крови, которую люди научились пускать из ран острыми клинками. Они уходили в леса, в горы, в болота, но люди находили их везде. Человек — существо терпеливое. Он может ждать годами, поколениями. Волот — никогда не был терпелив.

— И со временем... — Марфа не договорила.

— Со временем люди истребили волотов, — закончила Агафья. — Полностью. Так, что от них не осталось ничего, кроме костей, которые мы до сих пор находим в земле, да легенд, которые передаём из уст в уста.

Она помолчала.

— И стали люди полноценными хозяевами Яви. И начали строить города, воевать друг с другом, любить, ненавидеть, рожать детей и умирать. Просто такая у них природа. Нет ничего идеального.

— Но это жестоко, — прошептала Марфа.

— Жестоко, — согласилась Агафья. — Но справедливо по-своему. Волоты не умели делиться жизнью, и они потеряли её. Люди умеют делиться, и поэтому их много. Мы победили не силой — числом. И упорством. И жестокостью, которую сами в себе не признаём.

Матвей молчал, глядя в темноту. Марфа вытирала слёзы, которые сама не заметила.

— Вот такая история, — сказала Агафья. — Не добрая и не злая. Просто... человеческая.

Она встала, опираясь на посох.

— А теперь — бегите. Уже поздно. Родители, небось, заждались.

Марфа и Матвей поднялись, но не сразу пошли к двери. Стояли молча, переваривая услышанное.

Агафья погасила лучину, и изба погрузилась во тьму. Близнецы вышли на крыльцо. Ночь была звёздная, тихая.

— Матвей, — тихо сказала Марфа.

— М?

— А ты боишься, что мы такие же? Что мы тоже когда-нибудь... станем врагами для кого-то?

Матвей долго молчал. Потом ответил:

— Боюсь. Но боюсь не стать врагом, а не заметить, что становлюсь им.

Они пошли домой, и звёзды светили им в спины, и где-то в земле, может быть, спал последний волот и видел сны о солнце, которое он уже никогда не увидит.

Легенда 7

Первая Яга

Вечер опускался на Ольховку мягкий, звёздный, полный той особенной тишины, какая бывает только поздней осенью, когда лето уже забылось, а зима ещё не вступила в свои права. В избе Агафьи было тепло, пахло травами — мятой, зверобоем, чем-то ещё, древним, неуловимым, от чего на душе становилось спокойно, но чуть тревожно.

Лучина горела на столе, отбрасывая пляшущие тени на бревенчатые стены, на полки с глиняными горшками, на связки сушёных грибов, висящие под потолком. Печь, натопленная с вечера, ещё хранила жар, и воздух был сухим, тёплым, почти сонным.

Марфа сидела на лавке, поджав под себя ноги, и водила угольком по шершавой бересте. На коленях у неё лежала деревянная дощечка — самодельная, отшлифованная до гладкости. Рядом — стопка испорченных пластин, где руны расползались, ломались, не желая складываться в нужный знак.

Матвей расположился у печи, на низкой скамеечке, и смотрел в огонь. Не на пламя — его уже не было, только красные угли, которые дышали жаром, то вспыхивая, то затухая. Он сжимал в пальцах сухую травинку, крутил её, ломал, бросал в печь, брал новую.

— Не спится? — спросила Агафья, помешивая угли кочергой.

— Не спится, — вздохнула Марфа, не поднимая головы. — Они уехали уже три дня назад. Обещали быть через седмицу.

— Мамка говорила, что к Новолетию вернутся, — добавил Матвей, но в голосе его не было уверенности.

— Вернутся, — спокойно сказала Агафья. — Куда они денутся?

Она подбросила в печь щепку, и та вспыхнула, осветив её лицо — старое, морщинистое, с глазами, которые видели больше, чем могли выдержать.

Марфа молчала, водила угольком по бересте, и получалось у неё плохо. Руна «Вечность» — та, что должна быть замкнутой, круглой, вечно возвращающейся к себе — распадалась на куски, не хотела складываться.

— Всё когда-нибудь кончается, бабушка, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Праздники, лето, надежды... Даже родители когда-нибудь перестанут ездить. Или мы перестанем их ждать.

Матвей сжал зубы, не оборачиваясь. Он хотел возразить, сказать, что это неправда, что родители обязательно вернутся, но слова застряли в горле. Потому что и сам он не был в этом уверен.

Агафья подошла к столу, села напротив Марфы. Взяла берестяную пластину, повертела в руках.

— Что это?

— Руна, — ответила Марфа. — Я пытаюсь нарисовать руну «Вечность». Но она не получается. Всё время съезжает, ломается. Может, потому что вечности не существует?

Она подняла на бабушку глаза — в них была не детская капризность, а настоящая боль, настоящий поиск. Вопрос, который она задавала себе не первый раз.

Агафья долго молчала. Гладила шершавую бересту, водила пальцем по неровным линиям. Потом взяла уголёк и одним уверенным, спокойным движением вывела знак — ровный, чёткий, замкнутый в круг.

— Существует, — сказала она. — Но не в том смысле, как ты думаешь. Вечность — это не когда что-то длится бесконечно. Это когда что-то повторяется, обновляется, но остаётся собой.

Марфа нахмурилась.

— Я не понимаю.

Матвей, заинтересовавшись, оторвался от печи, повернулся к ним.

— Объясни, бабушка.

Агафья откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.

— Расскажу вам одну историю, — сказала она. — Об одной женщине. О той, чья смерть стала бессмертием.

Матвей придвинулся ближе, Марфа отложила уголёк, забыв про бересту.

— Она настоящая? — спросил он.

— Более настоящая, чем ты думаешь, — ответила Агафья. — Её звали... ну, у неё было много имён. Но люди запомнили одно. Первое.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и в тишине было слышно, как потрескивают угли в печи.

— Звали её Яга.

Давным-давно, на заре цивилизации, когда первые люди только начинали ставить избы и обносить их плетнями, в маленькой деревне Велесовка, что затерялась среди глухих лесов, родилась девочка. В тот день небо было чистым, и солнце светило ярко, как будто само приветствовало её приход.

Но девочка не разделяла этой радости.

Она кричала. Не плакала — кричала, пронзительно, звонко, на весь посёлок. Повитухи, принимавшие роды, переглядывались и качали головами: никогда они не слышали такого сильного, такого отчаянного крика. Мать, обессилев, не могла унять её. Отец метался у порога, не зная, чем помочь.

И только когда мать, отчаявшись, вынесла девочку на улицу, крик стих. Младенец затих, уставившись в небо, в листву деревьев, в бескрайний лес, который начинался сразу за околицей.

Так и назвали её — Яга. Кричащая. Та, что не молчит.

С ранних лет за ней начали замечать странности. Не пугающие — удивительные.

Когда Яге было два года, родители взяли её с собой в лес за грибами. В чаще на них выскочила стая волков — голодная, злая, с горящими жёлтыми глазами. Отец выхватил топор, мать прижала ребёнка к груди, готовясь к худшему. Но волки не напали. Они замерли, потом один за другим опустились на брюхо, а вожак, огромный седой зверь, подошёл к Яге и лизнул её в щёку. Девочка рассмеялась и потянулась рукой к его шерсти.

В три года она начала говорить. Но не слова — она шептала названия трав, которые никогда не видела. «Это — зверобой, от боли в животе», — говорила она, протягивая матери пучок жёлтых цветов. «Это — полынь, от лихого глаза». Мать, сама знахарка, проверяла — и каждый раз оказывалось, что дочь права.

В четыре года она уже не просто указывала травы — она лечила. К ней приходили соседи. У кого ломило спину — Яга давала корень лопуха, велела заварить и пить по утрам. У кого гноилась рана — она находила подорожник, мяла его и прикладывала к больному месту, приговаривая непонятные слова.

— Откуда ты это знаешь? — спросил её однажды отец.

— Земля говорит, — ответила Яга. — Трава говорит. Всё говорит, если слушать.

В пять лет она впервые заговорила с деревом. Старая берёза, что росла у околицы, сохла, и никто не мог понять почему. Яга подошла к ней, прижалась щекой к шершавому стволу и прошептала: «Пей, корни тяни». И берёза ожила, зазеленела новой листвой.

Люди дивились и боялись. Но больше всё же уважали. Говорили: «Это не просто девочка. Это посланница богов».

В семь лет Яга спасла село от мора. Когда люди падали и умирали, она ходила между избами, раздавая настои, в которых никто не мог опознать травы. Она прикасалась к лбам больных, шептала, и жар спадал. Умерли не все — многим, очень многим она вернула жизнь.

Старейшины собрали совет и решили: Яга будет знахаркой деревни. Хотя ей было всего семь лет.

— Ты не как все, — сказал ей старый волхв. — Ты больше, чем все. Ты — дар.

Казалось, она знает намного больше, чем кто-либо на земле. Не от книг — книг тогда почти не было. Не от старших — старшие сами приходили к ней за советом. Она знала потому, что память земли открывалась перед ней, как раскрывается бутон на рассвете. Травы шептали ей свои имена, реки пели о бродах, а ветры приносили вести из таких далей, куда птица не залетала.

К двадцати годам о ней знала вся округа. К двадцати двум её выбрали старостой деревни Велесовка — не за силу, не за богатство, а за мудрость, которая была старше самой деревни.

Женщина-староста — неслыханное дело в те времена. Но никто не посмел перечить. Потому что когда Яга говорила, даже самые старые и сварливые мужики замолкали и слушали.

К ней приезжали рожать со всей округи и из дальних городов. Говорили, что она принимает роды безболезненные для матери, а дети рождались здоровые, как богатыри, с крепким криком и ясными глазами. Иные шептали, что Яга что-то шепчет животу, когда женщина мучается, и боль уходит, будто её и не было. Сама же она отмахивалась: «Не я, травам спасибо. Вода — живая. Каждое семя знает, как расти».

У неё лечились и простой люд из окрестных деревень, и знатные бояре из городов покрупней. Княжеские гонцы скакали днями и ночами, чтобы привезти Ягу к больному вельможе. И она ехала — не за платой, не за почестями, а потому что не умела отказывать. Говорили, что она могла остановить кровь одним прикосновением, вытянуть хворь из костей заговором, а от лихого глаза оберечь простым наговором на воду.

Однажды к ней привезли умирающего воина — стрела пробила лёгкое, и лекари разводили руками. Яга опустилась на колени, положила ладони на грудь раненого, и, как потом рассказывали очевидцы, из её рук пошёл золотистый свет. Воин застонал, открыл глаза и вскоре пошёл на поправку. Когда его спросили, что он видел, он ответил: «Морена стояла у порога, но Яга закрыла дверь».

О ней слагали легенды при её жизни. Певцы-сказители ходили от села к селу и пели о чудесной знахарке, которая лечит зверей и людей, говорит с ветром и врачует саму землю. В этих песнях Яга становилась то лесной богиней, то дочерью Перуна, то вещей девой из древних сказаний.

Сама же она не любила этих песен.

— Не богиня я, — говорила она. — Просто человек. Который слушает.

Старостой она правила твёрдо, но справедливо. При ней в Велесовке не голодали, не воровали, не ссорились без причины. Если случался спор, Яга выходила на площадь, и одно её слово решало всё. Даже самые заядлые сутяги опускали головы.

А по ночам она сидела на крыльце и смотрела на звёзды. И ей казалось, что звёзды смотрят в ответ.

Она брала на себя все обряды в деревне. Не потому что хотела власти или почестей — просто никто другой не мог. Не мог так, чтобы боги услышали. Не мог так, чтобы земля отозвалась.

Она встречала новую жизнь в Яви — и провожала её в Навь. Самое трудное, самое важное, самое страшное.

В те времена усопших хоронили не в земле, как сейчас, а в небольшом срубе в лесу, на окуренных стволах деревьев высоко над землёй. Домовины ставили на высоких пнях, чтобы зверьё не добралось, чтобы земля не давила, чтобы душа могла легко покинуть тело и уйти по стволу в корни а от туда в Навь туда, куда ей было нужно. В некоторых глухих деревнях этот обычай жив и поныне.

Яга сама выбирала место для каждого.

Она не хоронила безлико. Она знала: чью душу надо проводить песней, чью — молчанием, чью — слезами, а кого и вовсе провожать не нужно, ибо не умер человек, а ушёл сам, по своей воле. Она шептала имена, зажигала лучины, раскладывала по углам сруба травы, которые помогали душе не заблудиться в пути. И после её обрядов мёртвые больше не беспокоили живых. Ни стонами, ни видениями, ни тоской, что тянется из-за грани.

Люди замечали: в деревнях, где Яга провожала усопших, не было «навьих». Не было ночных криков, не было теней на околице, не было тех, кто возвращается, потому что не могут уйти. Старухи шептали: «Избранна богами». Но Яга отмахивалась:

— Не «избранная» . Просто знаю, как надо.

В тридцать пять лет она покинула родную Велесовку. Собрала нехитрый скарб — травы, посох, глиняную плошку, — и ушла. Никто не знает, что ей тогда двигало. Может, чувство ответственности перед миром, который задыхался без её помощи. Может, понимание, что в других концах земли есть те, кто ждёт. Может, просто не могла стоять на месте, когда рядом кто-то страдал.

Долго её никто не видел, а потом стали приходить вести из дальних мест.

Её видели в Новгороде, на Торговой стороне, где она лечила купцов и принимала роды у жён ремесленников. Её видели в Пскове, где она отпевала умерших во время мора, и после её молитв мор отступил. Её видели в Киеве, на Подоле, где она спорила с волхвами о толковании знамений и, как говорили, оказалась права.

Её видели в Чернигове, где она останавливала кровь у раненого княжеского дружинника. Её видели в Смоленске, где она предсказала засуху и велела копать новые колодцы — и колодцы дали воду. Её видели в Ростове, в Муроме, в Рязани — везде, где была нужда, где требовалась помощь, где никто другой не мог.

Говорили, что однажды она дошла до самого Китеж-града, города, что не всякому открывается. И что там, в его стенах, она узнала что-то, чего не знали даже боги. Но это уже не легенды, а слухи, а слухам верить не стоит.

Одно было ясно: куда бы она ни пришла, там становилось легче. Роженицы рожали без мук, мертвецы не возвращались, больные вставали с постелей, а споры улаживались без кровопролития.

Имя её передавали из уст в уста, и постепенно оно обрастало новыми смыслами. Где-то её звали Ведогонь — за то, что она ведает путь. Где-то — Матерь сыра земля — за то, что лечит корни всего живого. Где-то — Хранительница порога — за то, что встречает и провожает.

Но самым первым, самым древним именем оставалось то, которое дали ей при рождении. То, от которого захлёбывались младенцы.

Яга.

И когда её спрашивали, не тяжело ли ей одной, она отвечала:

— Легче, чем тем, кто один в толпе. А я никогда не одна. Со мной земля. Со мной лес. Со мной те, кого я спасла. И те, кого провожала. Они все — со мной.

И шла дальше.

Говорят, что свой последний кров она нашла в деревне Весточки, что затерялась среди лесов на границе с топями. Почему именно там — никто не знал. Может, потому что когда-то давно она спасла эту деревню от мора. Может, потому что там был свой, особенный покой. Может, потому что сама земля там тоньше, а небо ближе.

Ей было восемьдесят три года. Невиданный возраст для тех времён. Да и для нынешних — редкость. Восемьдесят три — это когда внуки уже старики, а правнуки сами имеют внуков. Но Яга не сгибалась, не жаловалась, не пряталась от ветра. Глаза её оставались ясными, руки — твёрдыми, а голос, когда она шептала заговоры, — молодым.

Она умерла не от болезни, не от старости. Просто однажды утром не проснулась. Лежала на лавке, укрытая вышитым одеялом, и на лице её застыла спокойная, почти счастливая улыбка. Будто она увидела во сне то, что искала всю жизнь.

Весть разнеслась быстро. Люди шли со всей округи — из Ростова, Суздаля, Мурома, Новгорода. Шли даже те, кто никогда не видел её, но слышал о ней от своих отцов и дедов. Шли с плачем, с причитаниями, с цветами и травами, которые она так любила.

Провожали всем миром.

Для неё сделали богатый сруб в лесу — не простой, из вековых дубов, с резными наличниками и крышей, покрытой серебряной стружкой. Расходы оплатили местные бояре, те, чьи жены рожали без мук, чьи дети выживали в болезнях, чьи отцы уходили без мучений.

Три дня сруб окуривали редкими травами волхвы — те, кто сами учились у неё. Дым поднимался к небу густой, сизый, пахнущий полынью, зверобоем и чем-то ещё, древним, забытым. Говорят, в эти три дня ни один зверь не приблизился к лесу, ни одна птица не пролетела над избой. Даже лес затих, будто знал: провожают не просто знахарку — провожают Хранительницу.

Когда сруб закрыли, и тело Яги исчезло в его глубине, над поляной разнёсся стон. Люди плакали — не стыдясь, не закрываясь. Плакали женщины, которых она вытащила с того света. Плакали мужчины, чьи раны она залечила. Плакали старики, чьи родители когда-то лежали на её руках. Плакали дети, которые не понимали, почему плачут взрослые, но тоже плакали.

Скорбь была великая. Но время шло, и пустота, которую оставила Яга, начала заполняться слухами, кривотолками и самозванцами.

Уже через год после её ухода по деревням заходили странницы, называвшие себя Ягой. Вдова с ребёнком, что выучила пару заговоров; старуха, помнившая Ягу молодой и пытавшаяся подражать её голосу; молодая знахарка, чьи травы иногда помогали, а иногда — нет. Они приходили, требовали уважения, даров, платы. Но всё рушилось, когда они начинали лечить или принимать роды.

Женщины мучились в схватках, дети рождались слабыми, больные не вставали. А мёртвые — о, мёртвые не хотели уходить. После похорон, которые проводили самозванки, в деревнях начинались странные вещи: стоны по ночам, тени на околице, скрежет под полом. Тоска, которой раньше не было, поселялась в домах, и люди не могли избавиться от чувства, что кто-то незримый бродит за их спинами.

Люди быстро понимали: это не Яга. И прогоняли их. А иных и побивали — за надругательство над памятью той, кого они почитали.

— Если бы это была она, — говорили старики, — мы бы знали. Земля бы запела. Вода бы засветилась. А тут — тишина. Значит, чужая.

При жизни Яга не оставила потомков. Ни сына, ни дочери. Говорили, она сама выбрала этот путь — не связывать себя семьёй, чтобы не отвлекаться от служения. И все, кто назывался её кровными родственниками, не имели какого-либо дара. Кузены, племянницы, внучатые племянники — они пытались лечить, но травы под их руками вяли, заговоры рассыпались, а роженицы кричали от боли, как и сотни лет до них.

Толпа была беспощадна. Самозванцев выводили на площадь, забрасывали гнилыми овощами, а то и камнями. Те, кто славил своё «родство» с Ягой, быстро затыкались и уходили в тень. Имя, которое при жизни прославляли, после смерти стало проклятием для тех, кто осмеливался его украсть.