Легенды лесных троп

Но были и другие. Те, кто не кричал о себе. Те, кто тихо, в тени, помнил.

По ночам в глухих деревнях передавали из уст в уста настоящую мольбу. Не ту, что у капищ, а древнюю, на языке, который никто уже не понимал, но который чувствовали сердцем. И те, кто шептал эти слова, иногда слышали ответ. Тихий, как ветер в листве. Или не ветер? Не понять.

И вот однажды начали появляться слухи.

Сначала робкие, как шепот листвы перед грозой. Потом всё настойчивее, всё явственнее. Охотники, возвращаясь из дальних угодий, рассказывали странное: в лесу, где стоял сруб Яги, по ночам бродят огни. Не болотные, не блуждающие — ровные, золотистые, как свет лучины в тёмной избе. А один лесничий, человек трезвого ума и крепкой руки, божился, что видел саму Ягу. Сидела на поваленном дереве, гладила волка, лежавшего у её ног, и смотрела на звёзды.

— Звал? — спросила она, даже не обернувшись.

Лесничий перепугался и ушёл. Не побежал — ушёл, потому что ноги не слушались. А когда обернулся, на поляне уже никого не было. Только волк выл где-то далеко, и вой этот был не страшным, а тоскливым, будто он звал ту, кто только что была рядом.

Слухи оставались слухами — до той ночи, когда Яга сама явилась в дом старейшины деревни Велесовки. Той самой деревни, где она родилась.

Старейшину звали Добромир. Он был стар, сед, опирался на клюку, и никто уже не помнил, сколько ему лет. Но помнили другое: Добромира сама Яга принимала на свет. Его мать, умирая, шептала, что не чувствовала боли, когда рожала его. «Яга прикоснулась к моему животу, — говорила она, — и боль ушла. А ты вышел здоровый, как дуб».

Теперь у Добромира заболела дочь. Молодая, красивая, только-только сама собиравшаяся стать матерью. Болезнь пришла внезапно: жар, слабость, кашель, от которого кровь выступала на губах. Местные знахари разводили руками. Волхвы шептали, что это не хворь, а проклятие, и бессильны перед ним. Бояре присылали лекарей из городов — те тоже не могли помочь. Дочь таяла на глазах, и Добромир, глядя на её бледное лицо, готовился к худшему.

Он уже смирился. Все смирились. В доме пахло смертью — тем особенным, сладковатым запахом, который не спутаешь ни с чем.

В ту ночь Добромир не спал. Сидел у постели дочери, держал её за руку, и слёзы текли по его морщинистым щекам. В доме было тихо, только лучины потрескивали, да где-то за стеной скреблась мышь.

А потом скрипнула дверь.

Добромир поднял голову. На пороге стояла женщина. Он не узнал её — и узнал. Потому что не мог не узнать.

Та же прямая осанка, тот же спокойный, всевидящий взгляд. Та же аура спокойствия и силы, от которой хотелось не кланяться — замереть. Но не было ни морщин, которые помнили старики, ни седины, ни согбенной спины. Перед ним стояла Яга — молодая, сильная, с глазами, в которых горели звёзды.

— Ты... — выдохнул Добромир и не договорил.

Она не ответила. Подошла к столу, молча положила на него пучок трав — засушенных, но пахнущих свежестью, будто их только что сорвали. Травы были незнакомыми, Добромир никогда таких не видел.

Яга повернулась к кровати, посмотрела на девушку. Та спала, но дыхание её было прерывистым, лицо — восковым.

— Завари три щепотки на кружку воды, — сказала Яга. — Поить через каждые два часа. Через день встанет.

Голос её был тихим, но в этой тишине он прозвучал как приказ. Как приговор. Как надежда.

Добромир хотел спросить — кто она, откуда, почему здесь, но слова застряли в горле. Он только кивнул, а когда поднял глаза, на пороге уже никого не было. Только дверь чуть приоткрыта, да с улицы тянет холодом.

Он выбежал на крыльцо. Никого. Только луна висела низко, да где-то в лесу выл волк.

Утром Добромир сделал всё, как было сказано. Настой из незнакомых трав оказался горьким, но дочь пила не морщась. Жар спал к полудню. К вечеру она открыла глаза и попросила есть. А через день, как и было обещано, встала с постели.

Слух разнёсся быстро. Люди приезжали в Велесовку, смотрели на выздоровевшую девушку, вдыхали запах оставленных трав, которые не вяли, не сохли, а лежали на столе свежими, будто их только что сорвали.

— Это она, — шептали старики. — Яга вернулась.

— Не вернулась, — отвечали другие. — Она никогда и не уходила.

— Да как это возможно? — возразил Матвей, не веря своим ушам. — Мертва же была. И давно. Это наверно Добромиру показалось. От старости. Или от горя. Глаза уже не те.

— Это лишь история, Матвей, — ответила Марфа, хотя в голосе её не было уверенности. — Не значит, что так было на самом деле.

Агафья посмотрела на них. Долго. В упор. А потом усмехнулась — не зло, не насмешливо, а так, как усмехаются старые мудрые женщины, которые видели слишком много, чтобы спорить с теми, кто не видел ничего.

— Возможно, — сказала она тихо. — Если вмешиваются боги.

Она подбросила в печь щепку, и та вспыхнула, осветив её лицо — старое, морщинистое, с глазами, в которых пряталась тьма веков.

— Видя страдания людей, Мать Сыра Земля и боги, что правят миром, вернули Ягу. Но не просто так. Был договор.

Она перевела взгляд на Марфу, на Матвея.

— Яга не увидит покоя, пока не найдёт или не обучит себе преемника. Того, кто примет её знания, её силу, её бремя. Того, кто сможет стоять на Пороге .

— И что тогда? — спросил Матвей.

— Тогда она передаст всё. Каждую траву, каждое слово заговора, каждую песню, которую пели земле. Каждый вздох, каждый шаг, каждую слезу, пролитую над чужим горем. Преемник получит не только знания Яги — он получит память всех, кто был до него. Тех, кто стоял на Пороге в разные века, в разных землях, под разными именами.

— И сколько же их было? — тихо спросила Марфа.

Агафья пожала плечами.

— Никто не знает. Может, сотни. Может, тысячи. Может, всего одна — Первая Яга, которая возвращается снова и снова, просто меняя обличья. Кто теперь разберёт?

Она замолчала, глядя на огонь.

— Но одно ясно: этот долг, эта помощь людям, эта защита Порога — они не кончатся никогда. Пока есть те, кто рождается, кто страдает, кто умирает, кто нуждается в помощи, — будет и тот, кто эту помощь принесёт.

— И где же она сейчас? — спросил Матвей. — Эта преемница?

Агафья перевела взгляд на него. В глазах её плясали отблески пламени.

— Может, она уже идёт по земле. Может, ещё спит в колыбели. А может, сидит сейчас передо мной и слушает сказку, даже не подозревая, что когда-нибудь ей придётся встать на Порог.

Марфа вздрогнула. Матвей нахмурился, что-то заподозрив, но спросить не решился.

— А если она не захочет? — спросила Марфа. — Если откажется? Если выберет другую судьбу?

Агафья улыбнулась. Улыбка была печальной, но мудрой.

— Выбор — это тоже часть дара, — сказала она. — Яга не насилует. Она предлагает. И если тот, кто достоин, откажется значит, не время. Или не тот. Или мир ещё не готов.

Она встала, опираясь на посох.

— Но одно ясно: этот долг, эта честь, эта ноша — они вечны. Как сама земля. Как реки, которые текут тысячелетия. Как лес, который умирает и возрождается снова. И пока есть те, кто помнит, пока есть те, кто передаёт из уст в уста древние сказки, пока есть те, кто слушает и верит, — Яга будет возвращаться. Всегда.

Она подошла к окну, за которым темнела ночь.

— А теперь — спите. Уже поздно.

Марфа и Матвей не спорили. Они поднялись, но не сразу пошли в кровати.

— Бабушка, — тихо спросила Марфа, — а ты ты видела её? Настоящую?

Агафья обернулась. В свете лучины её лицо казалось высеченным из камня.

— Может, видела. Может, нет. А может, она всегда рядом. Просто мы не всегда умеем смотреть.

Она задула лучину, и изба погрузилась в темноту.

Легенда 8

ЛИХО БЕДА НАЧАЛО

Летний вечер опускался на Ольховку мягкий, тёплый, полный запахов — скошенной травы, речной воды и дыма от костров. У самого леса, где деревья начинали смыкаться в тёмную стену, горело несколько небольших костров. Жители сидели вокруг них кто на траве, кто на поваленных стволах, кто просто на принесённых с собой лавках. Где-то тихо пели, где-то смеялись, где-то просто смотрели на огонь и молчали. Это был не праздник, не обряд — просто летний вечер, когда люди выходят к лесу, чтобы побыть вместе и послушать тишину.

У одного из костров, чуть поодаль от остальных, сидели трое.

Марфа и Матвей устроились на мягком настиле из сухой травы и еловых лап, который сами же и натаскали. Марфа сидела, обхватив колени руками, и смотрела на огонь. Матвей лежал на спине, положив руки под голову, и глядел в небо, где уже зажигались первые звёзды.

Чуть поодаль, на широком, гладко обструганном стволе старого поваленного дерева, сидела Агафья. Она опиралась на посох, и в свете костра её лицо казалось вырезанным из старого дерева — спокойное, мудрое, чуть грустное.

Рядом с костром лежал узелок с недоеденным хлебом и глиняная кружка с водой. Никто не торопился говорить. Тишина была ровной, как дыхание спящего леса.

— Смотри, — сказал вдруг Матвей, указывая в небо. — Звезда упала.

Марфа проследила за его рукой, но не увидела ничего.

— Наверное, привидилось, — сказала она.

— Хм, может и так, — усмехнулся Матвей.

Снова тишина. Только ветер шевелил листву, да огонь тихо потрескивал. Марфа всё смотрела в огонь, будто искала в нём ответ.

— Я всё думаю о том человеке, — начала она, не отрывая взгляда от пламени.

— О каком? — спросил Матвей, лениво поворачивая голову в её сторону.

— Которого мы видели, когда возвращались с папой и мамой с реки. Тот, что сидел на дороге, — уточнила Марфа. — Весь в лохмотьях и грязи, и смотрел так... не знаю. Пусто.

— А-а, — протянул Матвей. — Я тогда подумал, что это неведомое животное. Даже испугался на мгновение. Думал, сейчас на нас прыгнет.

Марфа не отреагировала. Её взгляд был прикован к углям, и голос её звучал тихо, будто она говорила не с братом, а с самой собой.

— Просто я думаю... он ведь вряд ли сам выбрал такую жизнь. Кто в здравом уме сотворит с собой такое? Своими руками откажется от дома, от семьи, от того, что у него было?

— Ну, — пожал плечами Матвей, — я бы точно себя до такого не довёл.

Агафья молчала. Она сидела неподвижно, опираясь на посох, и слушала. Ей было интересно. Не как взрослой, знающей ответ, а как старой, мудрой женщине, которая наблюдает, как дети пробуют понять мир. Она не вмешивалась, не поправляла, не подсказывала. Она давала им пространство.

— Ведь наверняка у него есть семья, — продолжала Марфа. — Дети, может. Дом, ремесло, работа. И как можно всё это бросить? Как можно оказаться на дороге, в грязи, без цели?

Матвей сел, обхватив колени руками.

— Может, он с ума сошёл? — предположил он. — Или его выгнали? Или он что-то сделал, и его наказали?

— А может, он просто потерял всё, — тихо ответила Марфа. — По одному. Сначала дом, потом семью, потом работу, а потом и надежду. И он просто перестал бороться.

Она помолчала, потом обернулась к Агафье:

— Бабушка, а такое бывает? Человек, который когда-то был сильным, уважаемым, может дойти до такого? Или это всегда слабые, ленивые, те, кто не хочет работать?

Агафья медленно перевела взгляд с огня на детей. В её глазах, подсвеченных пламенем, мелькнуло что-то — не осуждение, не удивление, а скорее тихое, глубокое понимание.

— Бывает, — сказала она. — И чаще всего это не слабость. И не лень. Это — выбор. Иногда человек сам не замечает, как начинает выбирать не то, что нужно, а то, что хочет. Или то, что ему кажется, что он хочет.

— А он сам не видит? — спросил Матвей.

— Не видит, — ответила Агафья. — Потому что путь вниз начинается с малого. С одной маленькой мысли. С одной маленькой зависти. С одного «почему у других есть, а у меня нет?». И если эту мысль не остановить, она начинает расти. А когда она вырастает, человек уже не замечает, что с ним происходит.

Марфа подняла на Агафью глаза.

— А можно его спасти? — спросила она. — Того человека? Если он потерял себя, можно его вернуть?

Агафья долго молчала, глядя на пламя. Потом сказала:

— Можно. Но только если он сам захочет. Если он ещё помнит, кем был. Если в нём осталась хотя бы искра.

Марфа замолчала, обдумывая её слова. Матвей снова лёг на спину, глядя на звёзды. А Агафья подбросила в костёр сухую ветку и начала свой рассказ.

— Расскажу вам дети одну историю, — начала Агафья, и голос её стал глубже, будто он шёл не из горла, а из самой земли. — Про простого человека с непростой судьбой.

Она помолчала, глядя на огонь, и Марфа и Матвей замерли, боясь пропустить хоть слово.

— Давно жил в деревне Дубинки простой мужик по имени Степан. Деревня та славилась мастерами-ремесленниками, чьи работы ценились на всю округу. Кто-то славился гончарным кругом, кто-то — плотницким топором, а кто-то — кузнечным молотом. И Степан был одним из них.

Жил он в небольшой, но крепкой избе, срубленной из доброго леса, с резными наличниками на окнах и широким крыльцом, где по вечерам сидела его семья. Изба стояла на краю деревни, у самого леса, и по утрам туда заглядывало солнце, а по вечерам — тишина.

В доме его всегда пахло хлебом, сушёными травами и свежей стружкой. Жена, Марья, была тихой, работящей женщиной, которая умела и печь, и прясть, и песню спеть, когда работа спорилась. А маленький сын, Егорка, бегал по двору босиком, ловил кузнечиков и таскал отцу в мастерскую кривые гвозди, которые Степан потом выпрямлял и откладывал в особый ящик — «на удачу».

Степан был кузнецом. Не таким, как Кузьма, который ковал громовое железо и знался с духами гор, а простым, деревенским кузнецом. Он ковал подковы, серпы, гвозди, лемехи для плугов. Работа его была добротной, крепкой, но почему-то изделия не пользовались особым спросом на базарах. Другие кузнецы — те, у кого язык был острее, а товар чуть ярче, — продавали больше, торговались лучше, возвращались домой с полными кошельками. А Степан привозил с базара лишь несколько монет, которых едва хватало на самое необходимое.

Зарабатывал он мало. И это грызло его изнутри.

Соседи видели, как он старается, как тает от стыда, когда приносит домой почти пустой мешок. Они знали, что за его спиной — добрая, отзывчивая семья, которая никогда не отказывала в помощи другим. Поэтому они помогали сами — кто чем мог. Соседка Агафья, та, что жила через два дома, приносила свежий хлеб, ещё тёплый, с хрустящей корочкой. Младший брат жены, плотник, сам пришёл и починил прохудившуюся крышу, не взяв ни гроша. Бабы скинулись яйцами и мукой, мужики подбрасывали дров.

Степан принимал эту помощь с благодарностью, но на душе у него было тяжело. Он не мог смотреть в глаза жене, когда она, не жалуясь, резала хлеб и делила его на всех, оставляя себе самую маленькую горбушку. Он видел, как сын, Егорка, играет с деревянной лошадкой, которую сам ему вырезал, и думал о том, что мальчишке нужны настоящие сапоги, а не лапти с заплатками.

По ночам он ворочался, глядя в тёмный потолок, и думал: «Почему у других получается, а у меня нет? Чем я хуже?» Думал, и не находил ответа. Только тишина, только скрип половиц, да дыхание спящей жены рядом.

Его тревога росла, как тень перед закатом, тревога и обида на мир, который не замечает его труда. В один из вечеров, после очередного базарного дня, когда в его мешке звенело всего лишь несколько медных монет, Степан не пошёл домой. Он брёл по дороге, ведущей из деревни, и в голове его, как осы, жужжали горькие мысли. Он не мог заставить себя войти в избу. Не мог смотреть в глаза жене, которая ждала его с надеждой, что сегодня он принесёт больше.

Он уже повернул обратно к лесу, когда сзади раздался хриплый голос:

— Милый человек, окликнул он Степана.

Степан остановился, но не обернулся.

— Что тебе? — спросил он устало.

— Подскажи мне, — продолжил странник, приближаясь, — где я могу найти кузнеца, который сможет обработать кусок металла и превратить его в меч для моего господина?

Степан повернулся. Перед ним стоял низкий, сгорбленный старец, одетый в тёмный, потёртый плащ. Один его глаз смотрел ясно и живо, а второй был скрыт под чёрной повязкой. Губы его были тонкими и растянуты в неестественно кривую улыбку. Степан решил, что перед ним, должно быть, старый воин, потерявший глаз в бою.

— Он хорошо заплатит, — произнёс дед хриплым голосом, и слова эти, как крючья, зацепились за сознание Степана.

— Зачем искать, — ответил Степан, чувствуя, как внутри него что-то шевельнулось. — Я могу сделать такой меч.

Старец кивнул, медленно достал из-за пазухи кусок металла и протянул его кузнецу. Металл был тёплым, почти горячим, и отливал тусклым золотом. Степан взял его в руки, повертел перед глазами и почувствовал, как тяжесть камня наполнила его ладонь. Такого металла он не видел никогда в жизни. Он был плотным, гладким, и казалось, что внутри него пульсирует какой-то неясный свет.

— Через три дня к тебе придёт человек и заберёт меч, — сказал старик. — Справишься?

Степан не сразу нашёлся с ответом. Он смотрел на металл, и в голове уже роились мысли: как его плавить, как ковать, какому закалу подвергнуть.

— Успею, — наконец выдохнул он и поднял глаза, чтобы уточнить детали.

Но перед ним была пустота. Старик исчез. Только ветер гулял по дороге, да вдали, у самого леса, мелькала тень, которая быстро растворилась в сумерках.

— Хм… — усмехнулся Степан, пряча металл за пазуху. — Быстро однако ушёл.

Он ещё раз взглянул на дорогу, потом развернулся и побрёл в сторону кузницы. В груди у него ворочалось странное чувство — смесь любопытства, надежды и чего-то ещё, чему он не мог найти названия.

Три дня Степан не выходил из кузницы. Он не спал почти, не ел, только пил воду, которую жена приносила ему к порогу. Он раздувал горн, бил по металлу, снова нагревал, снова бил, пытаясь найти тот самый нужный изгиб, ту самую твёрдость, которой требовал этот странный, золотистый кусок металла.

Металл не слушался.

Он был плотным, тягучим, но при этом неподатливым — словно имел собственную волю и не хотел подчиняться чужим рукам. Степан злился, менял температуру, пробовал разные молоты, даже сбегал к старым кузнецам из соседней деревни, чтобы спросить совета. Те пожимали плечами, качали головами, но ничего путного не советовали. «Не наш металл», — говорили они. «Чужой. Не берись, Степан, не берись».

Но он взялся. И к концу третьего дня у него получился меч. Не идеальный, не тот, о котором он мечтал, но добротный, крепкий, с ровным лезвием и удобной рукоятью, обмотанной старой кожей. Он стоял, сжимая его в руке, и чувствовал, как внутри него поднимается что-то — не гордость, а скорее облегчение. Сделал. Сумел.

Но на четвёртый день никто не пришёл. На пятый — тоже. На шестой Степан уже не ждал, только поглядывал на дорогу, но она была пуста. Ни странного деда, ни посыльного, ни обещанного вознаграждения.

Силы и время были потрачены зря. А впереди был базарный день, а в его закромах — лишь несколько подков да горсть гвоздей.

Он махнул рукой и решил: меч — на продажу. Вместе с тем, что успел сделать за последние дни. Гвозди, петли для дверей, несколько серпов — всё, что осталось от привычной работы.

Он отнёс товар на базар и выставил на свой скромный лоток. И сам не заметил, как вокруг начали собираться люди. Сначала зеваки, потом — настоящие ценители. Меч переходил из рук в руки, его взвешивали, пробовали на изгиб, прикидывали в бою. Какой-то купец предложил за него неплохие деньги, потом другой — больше. Степан растерялся. Он не ожидал такого интереса.

В ту пору через деревню проезжал отряд солдат княжеской дружины. Впереди, на вороном коне, ехал воевода — крепкий мужчина с сединой в бороде и цепким, изучающим взглядом. Он остановился у лотка, взял меч в руки, повертел, взвесил, провёл пальцем по лезвию, и лицо его дрогнуло.

— Хорошая работа, — сказал он. — Где взял?

— Сам сковал, — ответил Степан, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Воевода посмотрел на него с интересом, потом назвал цену — такую, от которой у Степана перехватило дыхание.

Они ударили по рукам. Меч перешёл к воеводе, а Степан получил мешочек с монетами, который весил больше, чем вся его прошлая выручка за полгода.

Он не мог поверить. Смотрел на монеты, пересчитывал, и внутри него росло что-то новое — не просто радость, а ощущение, что он наконец-то сделал что-то важное.

Вечером он вернулся домой, и впервые за долгое время у него за спиной был не пустой мешок, а тяжёлый, полный. Он положил монеты на стол, и жена, увидев их, прижала руки к груди.

— Господи, Степан... откуда?

Он ничего не ответил. Просто взял маленького Егорку на руки, улыбнулся и сказал:

— Мы сегодня идём на базар. У тебя будут новые сапожки.

Ребёнок захлопал в ладоши. Марья, не веря, пересчитывала монеты, и в её глазах стояли слёзы — не от горя, от облегчения.

Ужин в тот вечер был сытным. На столе — горячий хлеб, топлёное молоко, кусок сала, даже горшочек с мёдом, который Степан купил в тот же день. Егорка сидел на лавке, болтал ногами в новых сапожках, и улыбка не сходила с его лица. Марья смеялась, и в её смехе не было ни тревоги, ни усталости — только свет.

Степан сидел напротив, и в груди его разливалось тепло, которого он не чувствовал уже много лет. Счастье. Настоящее, густое, как мёд.

Через два дня к Степану пришли дружинники. Их было трое — крепкие, молчаливые, с мечами у поясов. Один из них, старший, шагнул вперёд и, не тратя времени на приветствия, сказал:

— Воевода остался доволен мечом. Он хочет больше. Много больше. Ты готов ковать для нас оружие? Мы заплатим хорошо.

Степан не стал спрашивать, сколько. Он уже знал, что ответит.

— Готов, — сказал он.

Сделка состоялась. С этого дня Степан перестал быть просто кузнецом из Дубинок. Он стал кузнецом для княжеской дружины.

Каждое утро он вставал затемно, разжигал горн и ковал до тех пор, пока не начинали неметь руки. Мечи, кинжалы, наконечники для стрел, кольчужные звенья — он брался за всё, не отказывался ни от одного заказа. Работа кипела, искры летели, и вскоре слава о его оружии пошла далеко за пределы деревни.

Со временем он разбогател. Деньги текли рекой, и Степан уже не считал, сколько в его мешке монет. Он построил новый дом — просторный, с высоким крыльцом, резными наличниками и стеклянными окнами, каких в Дубинках ещё никто не видел. Рядом с домом появился скотный двор — коровы, овцы, куры, даже пара лошадей. Жена больше не знала, что такое считать крошки, а Егорка, уже подросший, ходил в сапогах из доброй кожи и рубахах, которые не требовалось штопать.

Степан был доволен. Он чувствовал себя наконец состоявшимся человеком. Но внутри, в самом дальнем углу его души, уже начинала прорастать странная, тихая тревога. Он не замечал, что его взгляд стал холоднее, что он всё реже садится за стол с семьёй, а жена и сын перестали задерживать его у порога. Он не замечал, как постепенно, шаг за шагом, его жизнь превращается из тёплого дома в холодное, чугунное одиночество, в котором слышен только стук молота и звон металла.

Со временем Степан перестал замечать, что его жизнь изменилась не только внешне. Он перестал помогать деревенским жителям, считая себя теперь выше их. Раньше он мог подковать коня соседу за краюху хлеба, починить серп вдове без платы. Теперь он лишь отмахивался от просьб: «У меня нет времени, я работаю на дружину». Люди перестали стучать в его дверь, а потом и здороваться с ним, проходя мимо.

Всё чаще в свободное время он прикладывался к стакану. Сначала — по вечерам, чтобы снять усталость. Потом — днём, чтобы настроиться на работу. Потом — по утрам, чтобы заглушить голос внутри, который шептал, что он теряет что-то важное. Он не замечал, как из его жизни уходило то, что когда-то было самым дорогим. Как жена перестала встречать его у порога. Как Егорка перестал бежать ему навстречу.

Однажды, в тёплый полдень, когда Степан стоял у горна и правил клинок, дверь кузницы скрипнула. На пороге стоял маленький Егор. Он сжимал в руках деревянную лошадку, которую Степан вырезал ему года три назад. Лошадка была потёртой, с отбитым ухом, но Егор не расставался с ней.

— Пап, — позвал он робко.

Степан не обернулся.

— Пап, посмотри, я принёс твою лошадку. Она сломалась. Починишь?

— Некогда, сынок, — ответил Степан, не отрывая взгляда от металла. — Я работаю.

— Пап, ну пожалуйста, — Егор подошёл ближе, протягивая лошадку. — Я буду сидеть тихо. Ты только посмотри.

Степан резко обернулся. В его глазах мелькнула досада, которую он даже не попытался скрыть.

— Я сказал, некогда. Иди к матери. И не мешай.

Егор замер. Лошадка дрогнула в его руках. Он хотел что-то сказать, но только сжал губы и, опустив голову, вышел из кузницы. Степан проводил его взглядом, уже чувствуя укол совести, но он заглушил его привычным усилием.