Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Женщины прыснули.

— Я месяц его с себя стачивал! — мрачно продолжил Диоген. — Он ещё обиделся. Говорит: «Чтобы не потерялся».

Третий палец.

— Волхв Лесовик Тот всё пытался меня женить на русалке! Утверждал, что «союз духа леса и духа воды — великая сила». Я его убеждал, уговаривал В итоге пришлось прикинуться мёртвым и три недели лежать без движения, пока он по лесу заупокойные руны над моей «погибшей душой» читал.

Четвёртый палец.

— Скифский лучник Саргатак Лучший стрелок в степи. И самый занудный перфекционист. Мы ему вражеское войско показываем, а он: «Погодите, я тут одного увидел — у него стрела в колчане криво торчит. Непорядок. Надо исправить». И всё! Вся засада насмарку из-за одной кривой стрелы!

Пятый палец.

— Балтский рыболов Курш Молчун. Целый день молчит, только рыбу ловит. А ночью подходит и будит меня вопросом: «А духи реки говорят, что ты вчера сокровище из их русла поднял. Верни». И каким-то шестым чувством знал, где я что спрятал! Я десять лет не мог сделать тайник, чтобы этот рыболов-экстрасенс его не нашёл!

Шестой палец.

— Каменотёс Борович — Диоген посмотрел на женщин с выражением человека, пережившего катастрофу. — Силач. Решил, что лучшая защита от любой напасти — поставить каменную стену. ВЕЗДЕ. Мы идём через поле — он стену строит. Мы в лесу — он стену. Мы к Духу Места на священный холм поднимаемся — он уже там кладку ведёт! Я ему: «Борович, нам дышать надо! И врага видеть!» А он, не отрываясь от работы: «Смотри в бойницу. Я их проделал. Красиво же?»

Седьмой палец.

— Волхв Радимир Старший жрец. Умный, сильный но упрямый как камень. Если ему сон приснился — всё, план меняется. Один раз мы три дня ждали на холме, пока он «знак с неба» проверял. Знак, между прочим, оказался пролетающей уткой.

Женщины уже тихо смеялись.

Диоген медленно поднял восьмой палец.

— И наконец проводник Горхан.

Он посмотрел на них с выражением абсолютного отчаяния.

— Человек, который знал дорогу к Духу Места.

Диоген сделал драматическую паузу.

— И каждый раз умудрялся заблудиться.

Женщины уже откровенно смеялись.

— И вот с этим — Диоген развёл руками, — с этим «собранием умов» я должен был пройти испытание Духа Места.

Он тяжело опустился на стул.

— Они едва друг друга не принесли в жертву по дороге!

Он мрачно посмотрел на женщин.

— После них собрать Дмитрия Донского с компанией было как в яслях дежурить.

Он помолчал и добавил:

— Там хотя бы половина умела слушать.

Диоген замолкает, и его привычная гримаса раздражения медленно тает, словно маска, которую он носил слишком долго. Вместо неё на лице остаётся что-то другое — глубокая, древняя усталость.

Он смотрит в пустоту.

И когда снова начинает говорить, его голос становится тише, лишается всей своей привычной театральности.

— А что было до этого... — он медленно проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть паутину забытых тысячелетий. — До этого я и вспоминать не хочу. И не потому, что страшно.

Он криво усмехается.

—А потому, что надеюсь — моя же собственная память в конце концов смилостивится и заблокирует это навсегда.

Глава 7

Он впился взглядом в женщин .И в этих глазах впервые за всю беседу мелькает не притворная, а настоящая, тысячелетняя боль.

— А всё почему? — тихо продолжает он. — Всё потому, что какому-то могущественному сволочу божеству, архонту, чёрт знает кому в один «прекраснейший» момент пришло в голову устроить вселенский экзамен.

Он делает паузу.

— Каждые семь веков.

В архиве становится настолько тихо, что слышно, как где-то за стеной гудит сервер.

— Проверять на прочность силу духа целых народов. Прошёл — живи дальше. Не прошёл

Он медленно качает головой.

— И не просто смерть. Нет. Это было бы милосердно.

Он почти шепчет:

— Стирание.

Слово падает в тишину тяжёлым камнем.

— Сколько цивилизаций сколько миров было стерто с лица земли? Они исчезли так чисто, что археологи даже найти их не могут. Ни руин. Ни костей. Ни надписей. Ничего.

Он медленно проводит рукой по воздуху.

— Они просто пустое место в истории.

Женщины молчат.

— А люди — продолжает он, и голос его становится ещё тише. — Люди теряют память постепенно. Сначала забывают магию. Потом — свои легенды. Потом — имена богов.

Он посмотрел на них по очереди .

— А под конец забывают, что они вообще люди.

Пауза.

— Они становятся тенями, которые сами не знают, кто они.

Он смотрит на свои руки.

— А мы сущности. Духи. Такие, как я. И такие, как вы.

Он горько усмехается.

— Мы тоже теряем память. Истончаемся. Таем.

Он делает паузу.

— И исчезаем.

Ещё тише:

— Навсегда.

Он отводит взгляд, и в голосе появляются непривычные, почти хрупкие нотки.

— И вот в самой последней из тех цивилизаций, что исчезала нашлись маги.

Он медленно говорит, будто снова видит это перед собой.

— Они всё поняли. Видели, как гаснет их мир. Как уходят боги. Как рушится память. И перед самым концом, в отчаянии они успели создать

Он слегка усмехается.

— Меня.

Он разводит руками.

— Красивого, умного, весёлого проводника.

Пауза.

— Единственного, кто должен помнить.

Он смотрит на женщин.

— Помнить всё.

Ещё тише:

— И помогать следующему миру следующей Руси пройти этот адский экзамен.

Он обводит взглядом архив, стеллажи, женщин, свои руки — словно проверяя, насколько он ещё реален.

— А ведь если я не смогу — тихо говорит он. — Если мы не найдём восмерых если они не пройдут

Он делает паузу.

В тишине слышно только гудение серверов.

— Я исчезну.

Он смотрит куда-то мимо них.

— И на этот раз некому будет даже вспомнить, что мы когда-то были.

Диоген замолчал, и в наступившей тишине повис экзистенциальный ужас вселенского масштаба.

И вдруг

— Господи, — очнулась Наталья Михайловна, птица Гамаюн, с видом человека, внезапно вспомнившего о невыключенном утюге. — И перед самым концом я не вспомню про свою баньку с наливочкой и раками! А как же пар? Как же веники? Как же посиделки после, с тяжёлыми разговорами о жизни?! Без этого и вечность не в радость!

— А у меня же брачное агентство ещё! — воскликнула Светлана Ивановна, Хумай, с настоящим ужасом в голосе. — Боже, они забудут всё, что такое любовь! И флирт! И как правильно выбирать партнёра! Люди перед смертью скатятся до случайных связей на уровне инстинктов!

— А спа-салоны? — запричитала Елена Владимировна, птица Сирин, хватаясь за лицо. — Вы хотите сказать, что в гроб я лягу неухоженной? Все забудут, что такое уход за телом и лицом! Ни масок, ни пилингов, ни массажа! Мы скатимся до до умывания росой! И лапником! Это же каменный век!

— А у меня, извините на минутку, канал для женщин! — как во сне проговорила Наталья Викторовна, птица Алконост. — «Я всё могу, я всё умею!» У меня там триста тысяч подписчиц! И они все они все меня забудут? Весь мой контент про осознанность, латте-арт и правильные аффирмации канет в небытие?! А кто им объяснит, что утреннее солнце — это не просто звезда, а возможность зарядиться энергией на день?!

Всеобщий ужас достиг апогея.

И тут на самый высокий стеллаж с воем взлетел кот.

— А Я?! — завопил Диоген, заламывая лапы. — Вы думаете только о себе!

Он обвёл комнату безумным взглядом и продолжил, загибая когти:

— Не будет 3D-фильмов, где можно досмотреть до середины и понять, что сюжет слили! Не будет баров, где я могу заказать виски со льдом и полчаса смотреть, как бармен его красиво наливает! Не будет корпораций, куда можно зайти и испортить настроение сразу сотне людей! Это ж моя любимая работа — зайти и оскорбить!

Он нервно прошёлся по стеллажу, скидывая лапой папки.

— А интернет? Вы подумали про интернет?! Где я буду троллить начинающих авторов и не начинающих?! Где буду спорить с анонимами о смысле жизни?! Где буду смотреть видосики с неудачными падениями, чтобы поднять себе настроение?!

Он задохнулся от возмущения.

— Я буду перед смертью есть мышей! СЫРЫХ! Без соуса! Без гарнира! Без хотя бы капельки вустерского соуса, который я, между прочим, пил ещё с англичанами, когда они его только придумали!

Он заголосил так пронзительно, что с верхней полки посыпалась пыль веков.

— А философия?! — продолжал Диоген, уже не останавливаясь. — Кто будет цитировать меня самого, если никого не станет?! Я столько лет вкладывал мудрость в головы людей, а теперь всё прахом?!

— Диоген Винсентович, успокойтесь — попыталась вставить Наталья Викторовна.

— Не могу я успокоиться! — взвизгнул кот. — Пусть все уйдут в небытие, но Диоген должен быть вечным!

Он внезапно замер.

Потом медленно поднял голову.

— Стоп

Глаза его загорелись.

— Точно! Нужно выдолбить на скалах мои афоризмы!

Он оживился.

— Огромными буквами! Чтобы через миллионы лет их нашли!

Он торжествующе поднял лапу.

— Следы динозавров же находят в камне!

Но вдруг кот сник.

— Нет не получится.

Он медленно сел, уставившись в пол.

— Слишком мало времени. Я не успею За такой короткий срок выдолбить всё. Всю мою философию жизни. Всё, что я понял за тысячи лет

Он трагически вздохнул и растянулся на стеллаже.

— Всё. Я остаюсь здесь. Я никуда не иду. Буду лежать на этом стеллаже и ждать своего конца. И конца всего мира.

И в этот самый момент дверь с грохотом распахнулась.

В архив ввалились Наталья Юрьевна со Светочкой.

— Ой, девчонки, привет! — бодро сказала Светочка. — Мы к вам! А вы чего такие?.. Что у вас тут происходит?

Наталья Юрьевна оглядела комнату внимательнее и прищурилась.

— Мы вообще-то хотели вас сегодня после работы позвать посидеть. Чай, пирожные, разговоры А вы чего сидите как на поминках?

Четыре птицы тяжело вздохнули.

Переглянулись.

И начали объяснять.

Говорили все сразу, перебивая друг друга, всплескивая руками и пытаясь перекричать общий ужас происходящего.

Светочка медленно опустилась на стул.

— Что опять уже? — прошептала она. — Господи девочки ну почему вы не вспомнили?

Наталья Юрьевна закатила глаза.

— Я так и знала! — раздражённо сказала она. — У вас в архиве всегда полный бардак и безответственность. Всегда!

Она огляделась.

— И где этот ваш Диоген? Диогеша долбанный где ходит?

Птицы молча подняли головы.

И одновременно указали пальцем вверх.

На стеллаж.

Там, трагически раскинувшись между папками с пророчествами, лежал огромный чёрный кот.

— Он — тяжело вздохнула Наталья Викторовна.

— Отказывается, — добавила Светлана Ивановна.

— Отказывается слезать оттуда, — закончила фразу Наталья Михайловна.

— И спасать мир, — мрачно уточнила Елена Владимировна.

Светлана Ивановна, птица Хумай, тихо всхлипнула.

— Я не знаю — прошептала она. — Я просто не знаю, что нам теперь делать.

— Баюн, ну пожалуйста спустись к нам.

Вот уже полчаса вещуньи стояли посреди архива, задрав головы к самому верхнему стеллажу, откуда трагически свешивался пушистый чёрный хвост. Он покачивался в такт сквозняку, словно маятник, отсчитывающий последние минуты человечества.

— Отстаньте — глухо донеслось сверху. — Не хочу. Зачем. Нет смысла Всё равно всё пропало.

Хвост лениво дёрнулся и снова повис, как сухая лапша на ветру.

— Диоген Винсентович, ну мы же серьёзно! — взмолилась Наталья Викторовна. — Там конец света, между прочим!

— А мне какая разница? — философски заметил голос сверху. — Я и без конца света чувствую себя достаточно несчастным. Зачем мне лишний раз расстраиваться?

В это время Наталья Юрьевна со Светочкой сидели у стола и молча наблюдали за этим представлением, попивая чай с таким видом, будто это не предсмертная агония мира, а обычный понедельник.

Ещё минут пять.Потом десять.Стеллаж скрипел. Хвост болтался. Вещуньи вздыхали.

Наконец Наталья Юрьевна тяжело вздохнула, поставила чашку с таким стуком, будто поставила ультиматум, встала и решительно сказала:

— Всё. Хватит. Переходим к тяжёлой артиллерии.

Вещуньи синхронно повернулись к ней, как четыре подсолнуха к солнцу.

— В смысле? — насторожилась Гамаюн.

Наталья Юрьевна спокойно повернулась к Светочке и посмотрела на неё долгим, многозначительным взглядом.

— Свет, слушай он же твой бывший муж. Ты же прекрасно знаешь его слабые места. Ну в быту. И не только. — Она сделала паузу и добавила веско: — Давай ты его уговоришь.

Светочка медленно нахмурила брови, и в этом движении было столько эмоций, что хватило бы на целую трагедию Шекспира.

— Ты сейчас предлагаешь мне переспать с моим бывшим? Ради спасения мира?

Елена Владимировна фыркнула так, что с соседней полки слетела папка с надписью «Пророчества средней тяжести».

— Почему «предлагает»? Она тебе прямо говорит. Без обиняков. Как есть. Дипломатия, знаешь ли, иногда требует жертв.

— Слушай, ну хватит ерепениться, — поддержала Наталья Михайловна тоном завуча, уставшей от двоечников. — Конец света вообще-то на носу. Не до сантиментов сейчас. Там не только мы, там люди, там банька моя, там огурцы солёные пропадут!

Светлана Ивановна задумчиво вздохнула, глядя куда-то в пространство, где, видимо, висели все дороги, ведущие к катастрофе.

— Знаешь, Светик если бы была моя воля спасать мир таким способом — она пожала плечами с видом умудрённой жизнью женщины, — мы бы все переспали ещё по одному разу со своими бывшими.

— Вот именно, — хмыкнула Наталья Викторовна, поправляя идеальную причёску. — А с некоторыми и не по одному. Я свой список уже мысленно составила, если что.

Светочка медленно оглядела их всех.

По очереди. Долго. Пристально. С таким выражением лица, будто записывала каждую в блокнот для последующей мести.

— То есть вы мне это говорите после всего, что он натворил? После того, как он гулял, врал, обещал исправиться и снова принимался за старое? После того, как я из-за него чуть не ушла в монастырь, но вовремя поняла, что дороги любят меня больше, чем мужчины?

В ответ — четыре абсолютно каменных лица. Ни один мускул не дрогнул. Даже вещуньи умели быть жестокими, когда дело касалось выживания.

Светочка тяжело вздохнула так, что, кажется, по всем дорогам мира пробежала лёгкая дрожь.

Потом встала. Поправила юбку. Собрала волю в кулак.

И, растолкав вещуний плечом (те даже не обиделись — слишком было не до того), подошла прямо под стеллаж.

Подняла голову.

Взгляд упёрся в болтающийся хвост.

— Диоген — сказала она спокойно, с интонацией, от которой у нормальных людей подгибались колени. — Вискас хочешь?

Наверху воцарилась тишина. Такая, что было слышно, как пыль оседает на фолиантах.

Пауза. Долгая. Тягучая. Как ириска в зубах.

— Это нечестно — наконец обиженно донеслось сверху. — Предлагать высшему существу, философу с четырёх тысячелетним стажем, другу Сократа и собутыльнику Ван Гога, дешёвую еду для бездомных котов — это унизительно. Ты понимаешь, да? УНИ-ЗИ-ТЕЛЬ-НО.

— Я просто знаю, что ты его под пиво любишь, — невозмутимо сказала Светочка, даже не меняя интонации. .

Снова тишина.

Но хвост перестал болтаться.

Через несколько секунд сверху раздался осторожный, подозрительный голос:

— А с чем он?

— С курицей, — ответила Светочка. — Как ты любишь. Нежная, сочная, с подливкой. И пахнет так, что даже я, будучи твоей бывшей, вспомнила наши лучшие годы.

— Не хочу, — упрямо сказал кот, но голос его почему-то звучал на полтона выше.

Пауза.

— Хорошо — сказала она, делая вид, что собирается уходить. — Тогда валерьянку хочешь?

И тут со стеллажа медленно, величественно, с чувством собственного достоинства, но с явным интересом в глазах свесилась чёрная морда.

Усы топорщились. Глаза горели жёлтым огнём. Но в них читалась борьба между гордостью и инстинктами.

— Света — подозрительно прищурился кот. — Ты валерьянку с собой носишь специально для меня?

— Не для тебя, — спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Благодаря тебе. После нашей совместной жизни у меня теперь в каждой сумке есть запас. На случай нервного срыва.

Наверху снова обиженно фыркнули.

— Не хочу.

Но морда со стеллажа почему-то так и не исчезла. Наоборот — свесилась ещё ниже.

— А валерьянка она с чем? — вдруг спросил кот почти жалобно.

— С мятой, — улыбнулась Светочка, зная, что дело сделано. — И с любовью. Хотя ты этого и не заслуживаешь.

Морда задумалась. Хвост дёрнулся раз, другой...

—А в кафе со мной пойдёшь? — неожиданно спросил сверху голос, и в нём вдруг проскользнуло что-то почти детское, неуверенное.

Светочка замерла. Медленно подняла бровь. Очень медленно. Так медленно, что это движение можно было снимать для документального кино о женском недоверии.

— В кафе? — переспросила она с интонацией, в которой смешалось всё: удивление, подозрение, лёгкое любопытство и многолетний опыт общения с этим котом. — С тобой?

Она на секунду задумалась, и на её лице отразилась сложная внутренняя борьба. Воспоминания о прошлых обидах схлестнулись с остатками тёплых чувств.

— Если ты победишь — начала она осторожно, как человек, ступающий на тонкий лёд.

— И нет, — перебил её сверху Диоген так быстро, будто ждал этого момента. — Так не пойдёт. В любом случае пойдёшь.

Светочка скрестила руки на груди, и в этом жесте было столько достоинства, что хватило бы на целую королевскую династию.

— Почему это?

Сверху донёсся тяжёлый, очень тяжёлый вздох. Так вздыхают коты, которые понимают, что без драматизма их не воспринимают всерьёз.

— Потому что если всё-таки в этот раз я проиграю — голос кота стал неожиданно тихим, почти неслышным, и в нём проступило что-то такое, отчего у женщин за спиной Светочки одновременно ёкнуло пять сердц. — Я хочу перед концом, чтобы ты меня наконец спокойно выслушала.

Пауза. Длинная. Тягучая. Вязкая, как мёд, который забыли в погребе на тысячу лет.

— Без всяких вот этих твоих: «А ты врёшь, как всегда», «Тебе веры нет», «Диоген, ты опять всё перекрутил». — Он помолчал, и в тишине было слышно, как скрипнула стеллажная полка под его весом. — Просто сядешь. И спокойно меня выслушаешь.

Тишина в архиве стала почти осязаемой. Даже пыль перестала оседать.

— Тогда — добавил он уже совсем глухо, и в этом «тогда» поместилось всё: тысяча лет надежд, разочарований и чего-то такого, чему названия нет. — Может, я и слезу.

Светочка медленно обернулась.

Пять подруг за её спиной стояли навытяжку и синхронно начали жестикулировать с такой интенсивностью, что, кажется, создали небольшой сквозняк:

Соглашайся! — Наталья Викторовна изобразила руками умоляющий жест.— Давай! — Елена Владимировна энергично закивала.— Быстро! — Наталья Михайловна топнула ногой, забыв, что она в архиве, а не в своей бане.— Ради всего святого! — Светлана Ивановна всплеснула руками и чуть не сбила с полки папку с предсказаниями.-Ну, же..-хмуро на нее смотрела хозяйка медной горы

Светочка посмотрела на них. Потом снова на стеллаж, откуда всё ещё свешивался пушистый хвост, но теперь уже не безжизненно, а с лёгким, надежд подобным подрагиванием.

Потом тяжело вздохнула. Так тяжело, что, наверное, где-то на перекрёстке миров задумался ветер.

— Ну — она помедлила ещё секунду, наслаждаясь моментом абсолютной власти над ситуацией. — Хорошо.

Хвост на стеллаже дёрнулся.

— Ладно, — повторила она, и в её голосе проскользнула едва заметная теплота, которую она тщетно пыталась спрятать за многолетней обидой. — Уговорил. В кафе так в кафе. Но если ты опять закажешь самый дорогой виски и оставишь меня с чеком...

—Я тебя умоляю, — оживился голос сверху, и в нём снова появились знакомые кошачьи нотки. — У меня теперь своя зарплата. И вообще, я философ, а не альфонс.

И стеллаж жалобно скрипнул под тяжестью спускающегося кота, который, судя по звукам, всё ещё пытался сохранить остатки достоинства.— Так. Нам нужен план, — властно заявила Наталья Михайловна тоном, каким обычно разгоняют волонтёров по больничным палатам. — Сидеть и ждать — себе дороже.

— Нужен, — поддержала её Наталья Юрьевна, глядя на Диогена и прикидывая, сколько малахита уйдёт на строительство убежища, если всё пойдёт по одному месту.

— Ой, предлагаю так, — оживилась Елена Владимировна, открывая блокнот с такой решимостью, будто собиралась составить иск к мирозданию. — Оставляем по очереди одного на дежурстве, а остальные ходят по этажам. Присматриваются. Вынюхивают. Выслеживают. Как в лучшие времена, когда мы ещё не были привязаны к этим дурацким стеллажам.

— От двадцати до сорока лет, — уточнила Светлана Ивановна, профессионально окидывая взглядом дверь, как будто за ней уже выстроилась очередь кандидатов, готовая к кастингу на главную роль в спасении мира.

— Так ага ищем харизму, внутренний стержень, — добавила Светочка, поправляя причёску. — Чтобы не сломался, когда Дух Места его спросит — она запнулась и повернулась к коту,—А о чём его спросит, кстати?

Все взгляды одновременно повернулись к Диогену, как четыре прожектора на сцене, освещающие главного виновника торжества.

— Кстати, да! — встрепенулась Наталья Викторовна. — А как вообще происходит этот экзамен? Какие вопросы задаются? Может, мы их заранее подготовим? Устроим тренировку коучинг марафон желаний, только наоборот! «Как не провалить конец света за 10 дней»!

Диоген тяжело вздохнул.

В его глазах мелькнула тень тысячелетнего страдания. Такая тень обычно появляется у существ, которые уже видели, как цивилизации рушатся, и понимают, что люди даже к этому умудряются подходить с наивным энтузиазмом.

— Всегда по-разному, — буркнул он с тоской, закатывая глаза. — Никогда не было одного и того же. То лабиринт, то загадки.

Он почесал затылок и добавил мрачно:

— Но дело даже не в этом. Я не помню.

Все замерли.

— В смысле — не помнишь? — уточнила Наталья Михайловна, и в её голосе послышались нотки паники, с которой обычно спрашивают «Как это — забыла паспорт дома?».

— Эта скотина стирает мне память, — продолжил кот, уже почти обиженно, и в его голосе зазвучали нотки многовековой несправедливости. — Напрочь. Все вопросы. Все задания. Все испытания. Как будто я ему флешка перезаписываемая.

Он развёл лапами с таким трагизмом, будто только что потерял последнюю надежду на пенсию.

— Я знаю только одно: нужны особенные люди. Столпы. Богатыри. Но что именно им придётся проходить, я не знаю. Может, их попросят горы свернуть. Может, заставят три дня не есть. Может, устроят экзамен по выживанию в офисе без кофе. Всё может быть!

В комнате воцарилось молчание.

Тяжёлое. Как перед грозой. Как перед осознанием, что контрольная будет не по билетам.

— Значит — грустно произнесла Наталья Михайловна, и в её голосе послышалось то самое разочарование, с которым она когда-то узнала, что её любимый рецепт солёных огурцов не работает в другом тысячелетии. — Шпоры сделать не получится.

— Не получится! — взвыл Диоген, снова запрыгивая на стул для драматического эффекта, и стул жалобно скрипнул, но выдержал — видимо, привык. — Потому что это не ЕГЭ по истории, где можно зазубрить даты! Это не экзамен в ГИБДД, где можно скачать билеты! Это вообще не про знания!

Он обвёл всех обвиняющим взглядом, достойным прокурора на процессе века.

— Это испытание духа! Воли! И чёрт знает чего ещё! Даже я сам не знаю! Я должен знать! Но нет! Каждый раз как чистый лист!

Кот спрыгнул со стула и начал нервно расхаживать по комнате, заламывая лапы.

— Всё решается в последний момент! Как в аптеке, когда стоишь и думаешь, какой пластырь взять, а у тебя температура, голова болит, и вообще непонятно, зачем ты сюда пришёл!

Наталья Юрьевна тяжело вздохнула, и в этом вздохе смешалось всё: понимание тщетности бытия, осознание неизбежности конца и лёгкое раздражение от того, что малахит в такой ситуации бесполезен.

— Значит, наш план «присмотреться» — это мило — сказала она с горькой иронией. — Прямо как смотреть на щенков в витрине. Такой милый, такой пушистый, такой перспективный...

Она скрестила руки и посмотрела в потолок, будто там был написан ответ.

— А потом этот щенок окажется на ледяном ветру перед глыбой древней силы, которая спросит его о смысле бытия.

Пауза.

— А у него в голове ничего. Ни одной мысли.

Вещуньи синхронно вздохнули. Четыре вздоха слились в один многоголосый аккорд разочарования.

— Так ладно — обречённо сказал Диоген.— Всё равно искать придётся. Потому что если мы не найдём этих семерых, то я лишусь интернета, виски, возможности троллить айтишников . А это, знаете ли, не та смерть, о которой я мечтал.