Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Он обвёл всех обвиняющим взглядом, достойным прокурора на процессе века.

— Это испытание духа! Воли! И, чёрт знает, чего ещё! Даже я сам не знаю! Я должен знать! Но нет! Каждый раз, как чистый лист!

Кот спрыгнул со стула и начал нервно расхаживать по комнате, заламывая лапы.

— Всё решается в последний момент! Как в аптеке, когда стоишь и думаешь, какой пластырь взять, а у тебя температура, голова болит, и вообще непонятно, зачем ты сюда пришёл!

Наталья Юрьевна всхлипнула, и в этом звуке смешалось понимание тщетности бытия, осознание неизбежности конца и лёгкое раздражение от того, что малахит в такой ситуации бесполезен.

— Значит, наш план - «понаблюдать и присмотреться» — сказала она с горькой иронией. — Прямо, как выбирать породистых щенков. Такой милый, такой пушистый, такой перспективный...

Она скрестила руки и посмотрела в потолок.

— А потом этот щенок окажется на ледяном ветру перед глыбой Древней Силы, которая спросит его о смысле бытия.

Пауза.

— А у него в голове ничего. Ни одной мысли.

Вещуньи синхронно вздохнули. Четыре вздоха слились в один многоголосый аккорд разочарования.

— Так ладно — обречённо сказал Диоген. — Всё равно искать придётся. Если мы не найдём этих восьмерых, то я лишусь интернета, виски, возможности троллить айтишников. А это, знаете ли, не та жизнь, о которой я мечтал.

— А я лишусь подписчиц, — тихо добавила Наталья Викторовна.

— А я — брачного агентства, — вздохнула Светлана Ивановна.

— А я — спа-салонов, — почти всхлипнула Елена Владимировна.

— А я — баньки, — мрачно закончила Наталья Михайловна. — И огурцов.

— А я — возможности доказывать налоговой, что они мне должны, — усмехнулась Наталья Юрьевна.

Светочка посмотрела на них, потом на кота, потом снова на них.

— Ну что, — сказала она, вставая и поправляя юбку, — значит, идём искать богатырей.

— Так, стоп, — вдруг сказала Светлана Ивановна, подняв палец. — А начальству докладывать будем?

Внезапно наступила пауза. Такая неприятная, после которой и начинается это всё самое неприятное.

Кот скривился, точно его заставили съесть лимон целиком и без сахара.

— Ну самому главному точно надо, — Он тяжело вздохнул и как-то неуверенно поплёлся к массивному сейфу в углу архива, будто по минному полю в ластах.

— Слушайте, девочки — вдруг осторожно начала Светочка, и в её голосе послышались интонации, знакомые каждому, кто когда-либо пытался улизнуть с неприятного совещания.

Все посмотрели на неё.

— У меня там Соломон один остался. — Она закатила глаза. — А сейчас, знаете ли, коллапс в отделе. Очередь. Клиенты. Кризисы. Панические атаки — она медленно, очень медленно попятилась к двери, как будто надеялась, что её не заметят. — Вы тут с начальством как-нибудь сами.

Она уже почти открыла дверь.

— Я лишний раз не хочу при нём светиться. У меня и так от него всегда голова болит. А тут ещё и конец света — это ж такой стресс!

— А на мне, вообще-то, бухгалтерия, — быстро подхватила Наталья Юрьевна, тоже начиная смещаться к выходу. — Целая. Огромная. С налогами. С отчётами. С этими балансами. И, если уж совсем честно — она понизила голос до заговорщицкого шёпота, — это всё не относится ни ко мне, ни к моему отделу. Я здесь ни при чём. Я просто мимо проходила.

Четыре вещуньи одновременно посмотрели на них.

С выражением глубокой обиды.

И такого же глубокого разочарования.

— То есть — медленно сказала Наталья Михайловна, и всем показалось, что зазвенела сталь, из которой делают ножи для разделки баранов. — Конец света — это теперь не по вашей части? А чей же он тогда, простите?

— Мы просто оптимизируем участие, — осторожно сказала Светочка, уже почти выскользнув в коридор.

— Делегируем, — добавила Наталья Юрьевна, делая шаг за порог.

— Можем проконсультировать, — вставила Светочка. — Удалённо. По зуму. Если связь будет.

— И малахит подбросим, — пообещала Наталья Юрьевна. — Для защиты. Но присутствовать физически перед начальством лишний раз ну вы понимаете, у нас же KPI, отчёты, квартальные показатели

Четыре вздоха слились в один многоголосый хор разочарования.

И только Диоген лениво, по-философски усмехнулся.

— Я так и думал, — сказал он спокойно, даже с каким-то мрачным удовлетворением.

Он открыл дверцу сейфа. Внутри что-то глухо щёлкнуло.

— Когда начинается настоящий апокалипсис, деньги и мозги всегда уходят первыми. — Он покосился на уходящих женщин с выражением человека, который только что доказал свою правоту. — Это закон природы.

Светочка возмущённо махнула рукой напоследок.

— Неправда! — и они с Натальей Юрьевной скрылись за дверью.

— Правда, — подтвердил кот, не оборачиваясь.

Он отодвинул папку с грифом «ВЕЧНОЕ», нащупал на задней панели потаённую кнопку и нажал её.

Потом тяжело плюхнулся на стул с таким видом, будто только что подписал собственный смертный приговор, оставил завещание и составил список неотложных дел на текущее тысячелетие.

Вещуньи мгновенно собрались.

Вытянулись.

И выстроились в стройную шеренгу, как провинившиеся школьницы перед директором, только вместо бантиков — крылья за спиной, а вместо дневников — тысячелетние фолианты.

Через несколько секунд воздух в углу комнаты начал густеть.

Сначала слегка. Потом сильнее.

Потом пространство свернулось в тугую спираль, и посреди архива возник седой старец в белых одеждах. В нём чувствовалась немыслимая мощь и древность, а от его сурового взгляда у нормальных людей подгибались колени, а у нелюдей - всё остальное.

— Я не понял — прогремел он.

Голос его звучал перекатами грома, мог сносить крыши и валить деревья.

— Когда это подчинённые начали вызывать начальство? — Он говорил тоном прокурора на процессе. — Вы думаете, у меня дел мало? Вечность, между прочим, сама себя не упорядочит. Там миры балансируют, души распределяют, кармы пересчитывают

Он смолк, давая осознать масштаб катастрофы.

Вещуньи, не сговариваясь, дружно зашептали:

— Чаю хотите?

— С малиновым вареньем!

— И ватрушки домашние есть

— Только сегодня утром испекли!

Старец на секунду опешил.

— То есть — произнёс он с недоумением. - Вы вызвали меня попробовать ваши домашние заготовки?

Наталья Викторовна уже открыла рот, чтобы подтвердить, но Диоген жестом остановил её.

Он даже не поднял головы, продолжая сидеть на стуле с видом мученика, но голос его прозвучал чётко и веско:

— Дух проснулся, — коротко сказал он. — Семь веков прошло.

Мощь в комнате сгустилась до состояния желе. До такого, что хоть ложкой ешь.

— ЧТО?! — голос старца прозвучал как удар хлыста. — Уже?

Он резко повернулся к Диогену, и от этого движения белые одежды взметнулись, создавая эффект присутствия где-то на горе Синай.

— Почему раньше не доложили?!

На лице Диогена мелькнуло что-то среднее между «я сейчас умру, но красиво» и «а давайте я всё объясню, и вы меня простите».

— Так я пытался.

Он развёл руками с выражением полной беспомощности.

— Семь раз на кнопку нажимал.

Кот задумчиво почесал ухо, делая вид, что вспоминает детали.

— Вы, наверное, в медитации были. Глубоко. Я и рукой по панели барабанил. И ногой стучал. И хвостом махал. — Он вздохнул. — А вы, видимо, в нирване и не слышите ничего.

Старец медленно начал темнеть лицом. Так темнеет небо перед грозой, когда уже понятно, что без зонта не обойдёшься.

Диоген же продолжал спокойно, с видом человека (ну, кота), который уже зашёл слишком далеко, чтобы остановиться:

— А потом подумал вдруг технические неполадки.

Он деловито закивал, подтверждая сам себе гениальность этой мысли.

— Стал проверять проводку. А проводка в сейфах, сами знаете вековая. Ещё при царе Горохе тянули. Я семь метров кабеля перебрал, пока понял, что дело не в этом.

Кот поднял лапу и начал загибать когти.

— Потом надо было составить акт о неисправности. В трёх экземплярах. Согласовать с техническим отделом. Потом с отделом безопасности. Потом с архивным надзором. — Он виновато пожал плечами. — Вы же сами учили: без бумажки мы ну, а с бумажкой всё, как положено.

Он закатил глаза, и в этом движении было столько боли, сколько бывает у котов, которые занимаются отчётностью, вместо того, чтобы спать на солнышке.

— В общем, акт дописал. Осталось только печать поставить и подпись. И вот пока искал печать

Кот поднял глаза на старца, всем своим видом показывая:

«Я не виноват, это всё бюрократия».

— Он и проснулся.

Хитрый прищур.

— Я же не виноват, что будильник у Духа Места безотказный.

— В общем, —произнёс старец — Ты просто профукал.

Он сделал паузу. Тяжёлую. Многозначительную.

— Ты профукал Духа Места.

Диоген с видом мученика прикрыл глаза.

— Ты для чего сюда поставлен? — продолжал старец, повышая голос, и с каждым словом воздух в комнате сжимался от страха. — Следить. Ждать. Предупреждать. У тебя особый статус! Иммунитет к корпоративной системе! Ни отчётности, ни планёрок, ни проверок!

Он резко махнул рукой, и с ближайшего стеллажа слетела папка с надписью «Пророчества, не сбывшиеся по техническим причинам».

— А ты

Он перевёл взгляд на вещуний, и этот взгляд был страшнее любого проклятия.

— А ВЫ?!

Четыре птицы разом втянули головы в плечи. Даже крылья, казалось, слегка съёжились.

— Вы куда смотрели?

— А что мы? — осторожно начала Наталья Михайловна, стараясь говорить максимально миролюбиво, как будто это могло помочь. — У нас дел полно Архив целый Папки, фолианты, запросы

— Какой архив? — перебил старец тоном, не терпящим возражений. — Я слышал, вы занимаетесь чёрт знает чем, только не архивом. У вас тут, по моим данным, марафоны желаний, брачные агентства и юридические консультации. А пыли на фолиантах уже столько, что можно археологические раскопки проводить!

Птицы переглянулись.

— Ну да — тихо сказала Светлана Ивановна с видом нашкодившего ребёнка.

— Но вы поймите — вступила Наталья Викторовна, пытаясь придать голосу хоть каплю убедительности. — Нам сейчас очень сложно.

Старец медленно прищурился. Как удав, который уже выбрал себе жертву и теперь просто наслаждается моментом.

— Сложно?

Елена Владимировна развела руками.

— Помните, как раньше? Нами восхищались. Нам приносили дары. Нас воспевали. Люди смотрели на небо и видели там нас, и спрашивали совета.

Наталья Викторовна кивнула, погрустнев от воспоминаний ещё больше. — А мы вещали, пророчили, направляли.

Наталья Михайловна мрачно добавила:

— А сейчас что? Сейчас максимум, что у нас спрашивают — это гороскоп на вторник. И то, если повезёт. А чаще просто: «Наталья Викторовна, а как там моя карма? Мне «лайков» не хватает».

Светлана Ивановна глубоко вздохнула:

— Вы понимаете мы зависимые.

Старец моргнул. Впервые за весь разговор на его лице появилось выражение искреннего недоумения.

— В смысле?

— В прямом, — сказала она. — Мы зависим от веры. От внимания. От человеческого восхищения. Это наша пища. Наш наркотик. Наша... ну, вы понимаете.

Наталья Михайловна грустно добавила:

— Ничего этого больше нет. Совсем. Люди перестали верить в чудеса. Они верят в интернет, в «лайки», в карьерный рост. А мы... мы остались без подпитки.

Елена Владимировна нервно поправила очки.

— Психика у нас сломанная. Мы пытаемся адаптироваться, но выходит... ну, как выходит.

— Мы недополучаем того, что должны получать при рождении, — тихо сказала Наталья Михайловна.

— Нам приходится выживать, — закончила Наталья Викторовна и зачем-то посмотрела на свои руки.

Старец подумал несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Диогена. Потом - снова на птиц.

Потом медленно сказал:

— То есть, вы хотите сказать что, вместо того, чтобы следить за судьбой мира, предупреждать о катастрофах и направлять человечество...

Он окинул взглядом архив, заваленный древними фолиантами, папками с заклинаниями и чашками с недопитым чаем.

— Вы лечите свою профессиональную травму?

Тишина.

И только Диоген, который всё это время сидел на стуле и наблюдал за происходящим, тихо пробормотал:

— Вообще-то, звучит как очень точный диагноз. Я бы даже сказал — клинический.

Старец медленно оглядел всех присутствующих.

Птицы стояли перед ним с виноватыми лицами. Четыре пары глаз смотрели в пол с таким усердием, что на паркете скоро должны были появиться обугленные пятна. Крылья за спиной были сложены максимально скромно, даже как-то пристыженно.

Диоген сидел на стуле и делал вид, что происходящее его совершенно не касается. Он с интересом рассматривал собственный коготь на левой лапе, будто тот содержал в себе все тайны мироздания и требовал немедленного изучения.

Старец тяжело вздохнул.

По его лицу было видно: он прекрасно понимает, что высказывать здесь что-либо бесполезно. Что эти создания уже тысячу лет живут своей жизнью, и никакие реприманды не заставят их измениться. Что они как погода: можно ругаться, можно негодовать, но дождь всё равно пойдёт тогда, когда захочет.

Светлана Ивановна осторожно кашлянула.

Это было такое деликатное, почти неслышное «кхм», но в тишине архива оно прозвучало как гром среди ясного неба.

— Может чайку?

Старец снова вздохнул.

— А покрепче чего-нибудь есть?

Вещуньи мгновенно ожили.

Это была не просто реакция — это был взрыв энтузиазма, достойный лучших времён, когда им ещё приносили дары и воспевали гимны.

— Есть!— Конечно есть!— Наливочка!— Сто лет стоит, дожидается!

— Вам какую? — засыпали они его вопросами, окружив со всех сторон, как заботливые внучки любимого дедушку. — Малиновую? Абрикосовую? Клубничную? Вишнёвая особенно удалась в этом веке!

— А может, с мёдом? — добавила Наталья Викторовна. — У меня есть рецепт, ещё от прабабушки, она говорила, что от стресса лучше всего...

— С мятой можно! — перебила Елена Владимировна. — Мята успокаивает!

— А есть на травах! — вставила Светлана Ивановна. — Там такой сбор, что любой негатив как рукой снимает!

Старец устало махнул.

— Да какая разница

Перед ним тут же появился гранёный стакан.

Откуда он взялся — осталось загадкой. То ли из воздуха материализовался, то ли одна из птиц держала его за пазухой на случай чрезвычайных ситуаций.

Стакан наполнили до краёв густой рубиновой наливкой. Жидкость переливалась в свете архивных ламп, обещая забвение и временное облегчение.

Старец посмотрел на стакан.

Потом взял его.

И одним глотком осушил.

Даже не поморщился. Только прикрыл глаза на секунду, прислушиваясь к внутренним ощущениям.

Птицы переглянулись.

И тут же налили второй.

— Этот, кстати, покрепче, — шепнула Наталья Михайловна. — На спирту, семьдесят градусов. Для особо тяжёлых случаев.

Он молча взял стакан.

И снова выпил.

После второго стакана старец поставил посудину на стол, провёл рукой по лицу и чуть расслабился. Хотя бы настолько, чтобы перестать испепелять окружающих взглядом.

— Так, — наконец сказал он. — Я так понимаю, что у вас по богатырям нет никакой конкретики? Сколько у нас дней осталось?

Диоген пожал плечами и вздохнул. — Точно не скажу. Он раскачивается по-разному. — Кот почесал за ухом, вспоминая прошлые разы. — Думаю, может быть дней десять. Может, меньше. Но точно не больше.

Старец нахмурился. Брови сошлись на переносице.

— Понятно. Богатырей по всей стране искать бесполезно — не успеем, да и по Москве мы не уложимся. — Он задумался, глядя куда-то сквозь стены. — Хорошо. Значит, на стороне искать не будем. Воспитаем в своём коллективе.

Он прищурился, и в его глазах мелькнул огонёк, какой бывает у начальников, когда они придумывают очередной гениальный план, который подчинённым будет стоить массы нервных клеток.

— Я организую группу по проверке поведения сотрудников на рабочем месте. Вы все войдете туда. Руководителя я назначу.

— А почему не я?! — возмутился Диоген, подскакивая на стуле. — Я же эксперт!

Старец посмотрел на него исподлобья, как обычно смотрят на особо ретивых сотрудников, которые уже достали, но уволить жалко.

— Да потому, что от тебя уже изжога у всех началась! — отрезал старец таким тоном, что, казалось, стены слегка покрылись инеем. — Жалобы на тебя летят тоннами. От людей, от нелюдей — от всех подряд! Пишут, что ты доводишь их до белого каления и только этим целыми днями и занимаешься.

Диоген сделал изумлённое лицо.

Он с трагизмом прижал руку к груди и обвёл верных вещуний умоляющим взглядом, в котором читалось: «Спасайте, я ничего такого не делал, я просто работал».

— Это зависть! — патетически воскликнул он, и голос его дрожал, как у оперного певца в последнем акте. — Чёрная зависть к моим выдающимся талантам! Ко мне, между прочим, люди за мудростью приходили, мои подчинённые не дадут соврать! А тут вдруг жалобы!

Вещуньи, как по команде, дружно закивали с абсолютно невинными выражениями лиц. Четыре ангельских лика, четыре образца преданности и честности.

— Он работает, не покладая рук, — уверенно заявила Наталья Михайловна, глядя старцу прямо в глаза с такой искренностью, что ей бы в театре играть.

— Без выходных и отпусков, — подхватила Светлана Ивановна, и в её голосе звучала такая забота, будто о родном сыне.

— И отгулы не берёт, — добавила Елена Владимировна. — Мы ему говорим: «Диоген Винсентович, отдохните», а он: «Работа - прежде всего».

— С больничными вообще беда. Мы его силком к врачу отправляем, — заключила Наталья Викторовна, сокрушённо качая головой.

Старец медленно перевёл взгляд с одной на другую.

Потом на третью.

Потом на четвёртую.

Потом снова посмотрел на кота.

Диоген тем временем принял вид затравленного мученика — жертвы жестоких корпоративных интриг, несправедливо обиженного начальством и вообще непонятого гения.

Старец покачал головой. —— Так разговаривать с вами больше я не хочу. Жду отчётов каждый день.

Он поднял палец, и палец этот светился угрозой. От него исходило слабое белесое сияние, будто сам Творец установил там лампочку-напоминание.

— Каждый! День!

Палец ткнулся в сторону Диогена, потом в сторону птиц, потом снова в кота.

— И будем молиться Творцу.

— И ещё, — голос его стал тише, но от этого только весомее. —Когда вы войдёте в группу. Будете тихо и незаметно сканировать и выявлять богатырей. — Он обвёл взглядом архив, будто уже видел там будущих кандидатов. — Это дело приобретает приоритет. Идёт под грифом «секретно». В мире и так обстановка нестабильна. Не хватало нам ещё паники перед концом света.

Он перевёл дыхание и прищурился.

— Я надеюсь, об этом никто, кроме вас, не знает?

В архиве повисла тишина.

Очень напряжённая.

Четыре птицы и один кот дружно замотали головами. Так усиленно, что, кажется, создали небольшой сквозняк.

— Никто! — слишком быстро сказала Наталья Михайловна.— Абсолютно! — подхватила Светлана Ивановна.— Мы вообще молчим всегда! — добавила Елена Владимировна.— Как рыбы! — закончила Наталья Викторовна.

А Диоген просто мотал головой, стараясь не встречаться со старцем взглядом.

В голове у каждого при этом промелькнуло одно и то же: «Светочка и Наталья Юрьевна ну они же свои и никому не расскажут ничего почти наверноеможет быть»

Старец молча взял со стола третий стакан наливки и махнул его разом.

Поставил стакан.

И тут произошло неожиданное.

Вместо того, чтобы дематериализоваться обратно к себе, как обычно, с эффектным исчезновением и лёгким туманом, старец вдруг развернулся и направился к двери.

Совсем как обычный человек.

Он просто вышел в коридор.

Подошёл к лифтам.

Нажал кнопку.

И стал стоять, сердито глядя на мигающие цифры, как обычный начальник, смертельно уставший от подчинённых.

Из архива за ним наблюдали в полной прострации.

Четыре пары птичьих глаз и одна кошачьих смотрели на закрывающиеся двери лифта с выражением людей, которые только что видели чудо и теперь не знают, как с этим жить.

— Он вышел, — прошептала Светлана Ивановна с благоговейным ужасом в голосе.

— В дверь, — кивнула Елена Владимировна, поправляя съехавшие от удивления очки.

— И уехал в лифте, — добавила Наталья Викторовна. — Как обычный как обычный

— Смертный? — подсказала Наталья Михайловна.

— Ну да.

Наталья Михайловна всплеснула руками.

— Наливка, что ли, слишком крепкая оказалась? Может, я туда чего лишнего добавила? У меня рецепт старинный, там такие травки

Диоген несколько секунд молча смотрел на закрывшуюся дверь.

Потом медленно подошёл к столу.

Налил себе полный стакан наливки.

И выпил залпом.

— Всё, — сказал он.

Пауза.

— Начинаем работать.

Он обвёл взглядом притихших вещуний.

— Ищем богатырей.

Так начались их мытарства.

Глава 8

За обедом Гриша буквально изводил Нарэка, практически вися у него на хвосте:

— Ну когда же у меня сформируется этот ваш иммунитет? Когда я уже буду видеть своих «клиентов» без этих вот дурацких очков? Я чувствую себя слепым котёнком, ищущим маму.

Нарэк лишь разводил руками.

— У всех по-разному, — равнодушно пожал он плечами. — У меня, например, через три недели после трудоустройства открылось. Как раз бабушка из Армении приехала погостить. Ну и прихватила с собой помимо тонн сладостей, кое-кого ещё.

Нарэк тяжело вздохнул, смахнув невидимую пылинку с рукава, словно стряхивая само воспоминание.

— Хорошо, я сейчас уже ко всему привык. А тогда Боже, ты только представь картину. Вся семья за столом, улыбки до ушей, чай пьём, варенье едим. Тётя Гоар уже в третий раз предлагает добавку, мама счастлива, бабушка довольна. А я один сижу бледный, как полотно, и вижу, как из её дорожной сумки выползает это этот Алышкер. Такой джинн-хулиган, пакостник низшего ранга.

Он на секунду закрыл глаза.

— Вылазит, потягивается, смотрит на меня и, наглец, показывает язык! Да ещё и бормочет гадости под нос, без умолку. Причём, исключительно мне, остальные-то его не видят! А потом хвастаться начал: «Я, — говорит, — в 1898 году целую партию вина в подвале у твоего пра-пра-деда проклял! Всё уксусом стало! Вот это была пакость! А в 1903-м я его любимый коньяк на три дня заколдовал — увидеть его можно было только левым глазом! Он до самой смерти так и не понял, почему!»

Нарэк тяжело вздохнул.

— «А в прошлом году, — продолжает, — я твоему дяде в автомобиль дохлую мышь засунул! Он три недели машину перебирал и мыл! Я от смеха чуть не лопнул!» И хохочет, гад, своими глазами-угольками сверкает. У него даже иронии никакой нет. Он искренне считает, что это великие подвиги!

— И пошло-поехало, — продолжил Нарэк. — Крови мне попил Носки прятал — причём всегда один. Второй оставлял, чтобы я надежду не терял. На клавиатуру компа садился, когда я сообщения писал — специально на кнопку «отправить», чтобы разослалось всем контактам подряд. Соль с сахаром постоянно путал! Я от него, пока он в гостях был, чуть не завыл.

— Интересно — заинтригованно протянул Гриша. — Наверное, ты с армянскими духами как-то по-особенному работаешь? Своих же, земляков, понимаешь с полуслова?

— Не-е-ет! — Нарэк так искренне и громко рассмеялся, что чуть не поперхнулся. — Как раз наоборот, близко не подпускаю!

Он увидел абсолютно растерянное лицо Гриши и поспешил объяснить:

— Понимаешь, наши армянские духи, стоит им только узнать в тебе земляка, сразу начинают: «Брат, брат, помоги!». А по их хитрющим, сладким рожам сразу видно, что за словом «брат» у них прячется простое: «Лох!»

Он хмыкнул.

— Причём, они этого даже не скрывают. Просто улыбаются шире и начинают припоминать, что твой прадед в позапрошлом веке был должен соседу три мешка муки. В принципе, все вредные духи считают людей лохами. Но от своих знаешь, как-то особенно горько и обидно это слышать. Особенно когда этот «брат» сидит в твоём любимом кресле, жрёт твой сыр из холодильника и по сто раз рассказывает, как он полвека назад пролил тёткино вино, а тётка до сих пор думает, что это кошка виновата.

Гриша на секунду задумался, переваривая услышанное, и пришёл к выводу, что, в принципе, слышать слово «лох» от кого бы то ни было, действительно, всегда неприятно.

Даже от мифологического существа.

— И что, он до сих пор у тебя живёт? — осторожно спросил Гриша.

— Слава богу, нет, — с чувством сказал Нарэк. — Он теперь опять с бабушкой. Сказал, что Москва ему не понравилась. Слишком шумно, слишком много людей, воздух не тот. И я, говорит, ему тоже не понравился. Цитирую: «Ты, брат, совсем зазнался. Раньше боялся — было весело. А теперь теперь ты психологом стал, про чувства со мной разговариваешь. Не надо мне твоей психологии, она для людей, а я дух древний! Я про неё в интернете читал, там одна чушь написана! Эти ваши Фрейды, Юнги Скажи, кто из них тысячу лет прожил? То-то же!»