Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

— Ты — голос Диогена дрожал. — Ты зачем это сделала?

Алёна подняла на него ясный, голубой взгляд. Без тени вины. Без капли раскаяния.

— У них не было радости, — ответила она просто.

— У кого — у них?! — взревел Диоген, и комнату потряс голос существа, которое помнило ещё Потоп. — У этих алкашей под забором?!

— Да, — кивнула она. — Радость у них могла появиться только тогда, когда у них были эти бутылки.

— Это было моё! — Диоген схватился за голову. — Это была моя радость?!

— Твоя? — Алёна склонила голову набок, искренне не понимая проблемы. — Я тебя видела в окно. Ты шёл по улице и улыбался. Ты и так был радостный. Тебе бутылки не нужны.

Диоген поперхнулся воздухом.

Это был удар под дых. Эта мелкая, серая, шестилетняя дрянь только что использовала его же собственную философию — «будь счастлив малым» — против него самого!

— Это — просипел он, наступая на неё. — Это МОИ были БУТЫЛКИ! Я их копил! Я их берёг! Ах ты мелкая гадость! Я тебя убью. А потом я убью себя. А потом я сожгу этот город.

— Зачем город? — удивилась Алёна.

— ЧТОБЫ НЕ НАПОМИНАЛ! — заорал Диоген.

В комнате вдруг поползло марево — плотное, сиреневое, пахнущее перекрёстками и дальними дорогами. Из него, как из тумана, выступила встревоженная Светочка. Глаза злые, шаль набекрень.

— Диоген! — рявкнула она. — Что случилось?! Я через сотни вёрст услышала, что ты взбешён!

Диоген молча схватил её за плечи и развернул к шкафу.

— Посмотри на это.

Светочка уставилась в пустое нутро шкафа. Медленно перевела взгляд на мужа. Глаза её сузились.

— Диоген ты нажрался днём?!

— ДА ПРИЧЁМ ЗДЕСЬ Я!!! — взревел он. — Это она!

Палец его уткнулся в Алёну. Девочка перевернула страницу книги, даже не моргнув.

— Ты что, напоил ребёнка?! — ахнула Светочка, прижимая руку к груди.

— Ты вообще в своём уме?! После своих перекрёстков!

— При чём тут перекрёстки?! — обиделась она.

— Да при том! Меня обокрали! Нас обокрали! И всё из-за тебя! Это ты притащила мелкую воровку в дом!

Светочка растерянно повернулась к Алёне.

— Ты украла бутылки? Зачем они тебе?

Алёна подняла голову. Спокойная. Серьёзная.

— Я раздавала людям радость. Они нуждались в этом.

Повисла пауза.

— Ты мои драгоценности не брала? — испуганно спросила Светочка.

— Нет, — ответила Алёна. — Там не было непотребных девок. Как лошади никто не ржал. А драгоценностям только они рады. Я деньги искала, но у вас их нет. Вы бедны, как церковные мыши.

Светочка открыла рот. Закрыла. Повернулась к мужу.

— Как это — у нас нет денег?!

Диоген вдруг встрепенулся. Лицо его прояснилось , он вспомнил.

— Потому что я чувствовал, что с этой дрянью что-то не то! — выпалил он и швырнул кошель на стол. Монеты внутри звякнули — густо, тяжело, приятно. — Забрал с собой!

Светочка схватила кошель, заглянула внутрь. Глаза её расширились.

— Но здесь намного больше, чем у нас было

— Я был на работе, — сухо ответил Диоген. — Мне хорошо заплатили.

— Вскрывать замки — очень прибыльное дело, — констатировала Алёна, не отрываясь от книги.

Тишина.

Диоген стиснул зубы. Потом медленно, очень медленно, повернулся к жене.

— Так. Она мне уже надоела. Я её терпеть в нашем доме больше не собираюсь. Открой мне дорогу — закину её к бабушке. Пусть посидит там, а потом отдавай её назад. Быстро.

Светочка замялась.

— Диоген а вдруг твоя бабушка её съест? Что я подругам скажу?

— Не съест, — отмахнулся он. — Я её попрошу, чтоб держала себя в руках.

— Ну, не знаю — засомневалась Светочка.

— Ты хочешь, чтобы она мне все мозги выела, как моль — твои распрекрасные платья?!

— Нет у неё прекрасных платьев, — спокойно сказала Алёна, переворачивая ещё одну страницу. — Я посмотрела. Какие-то сплошь дорожные юбки и плащи. У её подруг вкус намного лучше.

Светочка замерла. Посмотрела на свой гардероб. Потом на Алёну. Потом на мужа.

— К бабушке, значит, к бабушке, — согласилась она с неожиданной поспешностью. — Там всё-таки свежий воздух.

***

И, не теряя ни секунды, начала открывать дорогу. Марево заклубилось, завертелось и Диоген, схватив Алёну под мышку, шагнул вперёд.

— Ничего, — злорадно сказал он, — моя бабуля тебя научит хорошим манерам!

— Как тебя? — болтаясь сбоку, спросила Алёна.

Диоген запнулся.

— Да!

— А замки вскрывать — это тоже хорошие манеры?

Диоген заскрежетал зубами.

— Спокойно, Диоген, — прошипел он сам себе. — Держи себя в руках. Это просто ребёнок. Нахальный. Невыносимый. Мелкий пакостник.

И тут марево распахнулось.

Перед ними развернулся дремучий лес — такой густой, что неба не видать. Стволы — чёрные, мохнатые, переплетённые ветками, как пальцы скелетов. А посреди леса — поляна. И на ней

Избушка. На живых курьих ножках. Ростом с пятиэтажный дом.

— ВОТ ЭТО ДА-А-А! — Алёна задергалась. — Красота-то какая!

Диоген уставился на неё.

— Ты что, ничего не боишься? — не выдержал он. — Хотя ты сама чудовище.

И заорал, запрокинув голову:

— БА-А-А! БА-БУШ-КА-А-А!

Избушка качнулась. Ноги её переступили — тяжело, с хрустом, словно ломались вековые сосны. Она наклонилась в их сторону, присмотрелась и вдруг начала уменьшаться. Пол, стены, крыша — всё сжималось, складывалось, как оригами, пока перед ними не стояла обычная изба. Разве что курьи ножки всё ещё виднелись из-под фундамента.

Дверь открылась.

На пороге появилась женщина. Крепкая. Лет пятидесяти, не меньше, но спина прямая, плечи расправленные. Густая коса с проседью намотана вокруг головы — как корона. Уши венчают большие золотые серьги. Платье цветастое, с голубыми цветочками, поверх — белый фартук. На шее — три нитки жемчуга. На руках — множество браслетов из разных камней: малахит, сердолик, яшма, бирюза. Все разные, все старые, все настоящие.

— Чё орёшь, как оглашённый? — сказала она. — Не глухая.

— Бабуля, как хорошо видеть тебя в полном здравии! — затараторил Диоген, кланяясь и семеня ногами. — Как дела? Как здоровье? Помощь не нужна?

Она скрестила руки на груди. Браслеты звякнули.

— Что, опять жена выгнала?

Диоген поморщился.

— Ну почему выгнала? И ничего не выгнала. У нас тишь да благодать.

— Тогда чего пожаловал, помощник?

— Бабушка, вот, — Диоген поставил на землю перед ней девочку. — Некогда рассказывать, мне срочно на работу. Да, я теперь работаю, замки ремонтирую. И ей не верь — очень неприятный ребёнок. Лгунья. Но мы заняты, сама понимаешь — у неё дороги, у меня работа. Я её заберу завтра. А может, даже и сегодня!

И, не дожидаясь ответа, шагнул в марево — быстро, боясь, что бабуля не согласится.

Марево закрылось за ним.

Алёна осталась.

Она смотрела на женщину. Женщина смотрела на неё.

— Алёна, — сказала девочка. — Хорошее имя.

Женщина чуть наклонила голову.

— Ну, здравствуй, Алёна, — сказала она наконец. — Внучка Велеса.

— Ты откуда знаешь? — Алёна прищурилась, но тут же сама себе ответила: — Хотя ты же госпожа Ягослава. Мне про тебя рассказывали. И читала я про тебя тоже.

— Сбежала из дому? — спросила женщина, доставая из кармана фартука трубку и неторопливо набивая её табаком.

— Сбежала, — призналась Алёна. — Дома скучно. Лес, река, терем. Да библиотека с книжками да папирусами. Только они неинтересные. Половину прочтёшь и дальше не хочется. А книги про людей, про их города вот это интересно. Я захотела посмотреть, как они живут на самом деле. У меня какая-то необычная человеческая память. Мне так говорили. Я подсмотрела, выведала заклинания переноса, и фьють! — она мотнула головой. — У меня получилось.

Ягослава что-то шепнула и раскурила трубку. Затянулась, выпустила клуб душистого дыма.

— Интересно, почему тебя ещё не нашли? — проговорила она, прищурившись сквозь дым. Потом присмотрелась к девочке внимательнее и расхохоталась. — Да на тебе охранных печатей куча! Они магический фон путают твоим же родственникам. Сами себя перехитрили. И много посмотрела?

— Посмотрела, мне нравится, — кивнула Алёна. — Я сначала к вещуньям попала. Я про них читала и фон ауры запомнила. Они мои подруги теперь, — серьёзно добавила она.

— Глупые птицы, — хмыкнула Ягослава, пуская дым колечками. — Тысяча лет живут, а око замыленное.

— Потом у Хозяйки Медной горы в гостях была, — продолжила перечислять Алёна. — Потом у Хозяйки перекрёстков, с вашим внуком Баюном. Я про них тоже дома читала.

— Эти две — Ягослава покачала головой. — Одна под землёй вечно суетится, другая по земле бродит. А с моим внуком и так всё ясно.

Она затянулась ещё раз, выбила трубку о косяк и спрятала обратно в карман фартука. Скрестила руки на груди — браслеты звякнули, но на этот раз как-то строго.

— Ладно. Побудь пока у меня. Но запомни: я балованных детей не люблю. И если что не так сделаешь — пеняй на себя.

— Вы меня сожрёте? — с любопытством спросила Алёна.

— Сожрать — не сожру, — буркнула Ягослава. — Но выпорю знатно.

И Алёна поняла: это не пустые угрозы. Она говорит правду. И эта правда — железная.

— Я постараюсь, — тихо сказала она.

***

Изба внутри оказалась вовсе не такой, какой Алёна представляла себе по книгам. Просторная, светлая, с огромной русской печью, занимавшей чуть не полстены. Лавки вдоль стен — широкие, дубовые, выстланные пёстрыми половиками. Красный угол с резным деревянным панно: Древо Мира, ветви в небо, корни в землю, по стволу змеи вьются, на ветвях птицы сидят. Перед панно — бронзовая чаша на подставке, и в ней горит не пламя, а что-то синее, тихое, живое. Полотенца с вышивкой — руны, узлы, знаки земли и неба, нитка к нитке, ни одного стежка мимо. Горшки на полках, пучки трав под потолком, самовар — медный, начищенный, блестит как солнце.

Но было в избе и другое.

У окна, наоборот — не лавка, а стол. Не простой — стол-секретёр, с откидной крышкой и множеством маленьких ящичков. Тёмное красное дерево, инкрустация перламутром, бронзовые ручки в виде львиных лап. На столе — стопка бумаги с водяными знаками, чернильница из малахита, песочница, пресс для сургуча. На откидной доске — ряды перьев, перевязанных ленточкой. Рядом, на специальной подставке — глобус. Настоящий. С материками, океанами и крошечными надписями на непонятном языке.

Алёна так и замерла, разглядывая.

Она подошла к обеденному столу — простому, дубовому, с резными ножками — и хлопнула ладонью по крышке.

— Развернись, скатерть, да накорми вволю!

Стол вспыхнул. Не огнём — светом. Тёплым, золотистым, как утреннее солнце на масле. И на пустых досках появился обед. Глиняная миска с щами — пар валит, капуста золотая, мясо тает. Каша гречневая с маслом — крупинка к крупинке, масло янтарём блестит. Пирожки с мясом и с яблоками — румяные, горячие, корочка хрустит. Квас в деревянной кружке — пенится, холодный. Солёные огурчики в берестяном туеске. Грибы маринованные. Мёд в блюдечке. И хлеб — каравай, румяный, пахучий, с узором сверху.

Алёна сглотнула.

— Садись, — кивнула Ягослава.

Алёна села. И начала есть. Не торопясь, но основательно. Щи — до дна. Кашу — всю. Пирожок с мясом. Потом с яблоками. Ещё один с мясом. Огурчик. Грибок. Хлеб с мёдом. Квас — до последней капли.

Ягослава тем временем села за секретёр. Достала из ящичка лист — плотный, с водяным знаком в виде лягушки. Расправила, обмакнула перо в малахитовую чернильницу и начала писать. Быстро, уверенно, выводя буквы с ровным нажимом. Изредка останавливалась, сверялась с книгой, что-то бормотала себе под нос, снова писала.

Алёна доела последний кусок хлеба, облизала пальцы от мёда и села — сытая, довольная, как кот у печки.

И стол снова вспыхнул. Миски, кружки, тарелки, крошки — всё разом исчезло. Остался только чистый, вытертый дубовый стол. Ни крошки. Ни пятнышка.

Вдруг в окно постучали. Три коротких удара. Потом ещё три.

Ягослава оторвалась от письма, нахмурилась.

— Леший зовёт. Чего ему приспичило?

Она встала, отложила перо.

— Ладно. Я выйду ненадолго. А ты сиди и не озорничай. Кузьма! Присмотри за ней. Я ей не доверяю.

И вышла вон.

Из-за печки медленно, недовольно, с явной неохотой вылез домовой. Маленький, коренастый, весь покрытый седой шерстью. Лицо сморщенное, как печёное яблоко, глаза маленькие, злые. На нём была домотканая рубаха, подпоясанная кушаком, и лапти починенные, но ещё крепкие.

Он уставился на Алёну. Она уставилась на него.

— Ты Кузьма? — спросила она.

— А ты кто такая? — буркнул он. — Мне госпожа сказала присмотри. Ну, я и присматриваю. Только знай , я с чужими не цацкаюсь. У меня принципы.

— Какие принципы?

— Первое — не трогать моё место за печкой. Второе — не баловать. Третье — не трогать меня. Всё понятно?

— Понятно, — кивнула Алёна. — А у меня тоже принципы.

Кузьма прищурился.

— У тебя? Какие?

— Первое — мне скучно. Второе — когда мне скучно, я что-нибудь придумываю. Третье — когда я что-нибудь придумываю, обычно всем становится не скучно.

Кузьма поперхнулся.

— Ты это.. ты это брось.

— Ладно, ладно. Я обещала, — вздохнула Алёна.

Она посидела, поболтала ногами. Потом встала, прошлась по избе — всё под недремлющим оком домового. Кузьма следил за каждым её шагом, как сокол за мышью. Алёна подошла к окну, посмотрела, вернулась. Подошла к печке, потрогала заслонку, отошла. И наконец остановилась перед секретёром.

— Слушай, а что в книге написано? — спросила она, глядя на толстый фолиант, лежавший на откидной доске.

— Не знаю, грамоте не обучен, — буркнул Кузьма.

— А можно картинки посмотреть? — спросила Алёна, оборачиваясь к домовому с самыми невинными глазами, на которые только способна шестилетняя девочка.

Кузьма заерзал на лавке. Почесал затылок. Подумал и решил, что книжка с картинками — это всё-таки лучше, чем если она куда-нибудь начнёт лезть. Секретёр — место тихое. Книжка — вещь спокойная. Что может пойти не так?

— Смотри, — разрешил он нехотя. — Только осторожнее. Не напакости там хозяйке.

— Конечно, — кивнула Алёна.

Она придвинула табуретку, залезла на неё, раскрыла фолиант. Листы плотные, желтоватые, с непонятными значками по краям. И картинки странные, с существами, с кругами, со стрелками.

— Ой, — сказала Алёна, водя пальцем по странице. — А я знаю эти буковки!

И прочла заклинание. Быстро, чётко, без запинки — так, как читала всё, что попадалось ей на глаза с тех пор, как научилась читать.

Воздух в избе дрогнул.

Из угла, где стояла накрытая тряпкой ступа, раздался грохот. Тряпка слетела, ступа вздрогнула, приподнялась над полом и поплыла через избу прямо к Алёне. Остановилась рядом, зависнув на высоте пояса, покачиваясь, как лодка на воде.

Кузьма обомлел.

— А ещё! — радостно воскликнула Алёна, перелистывая страницу.

Прочла второе заклинание.

Со стены сорвалась метла — метла, которую Алёна раньше даже не заметила. Взмыла вверх, описала круг над столом и замерла рядом со ступой, ручкой вперёд, как лошадь, поданная к крыльцу.

Кузьма стоял с открытым ртом. Глаза — круглые, как блюдца. Он пытался вернуть себе голос, но горло отказывалось издавать что-либо, кроме сипения.

А Алёна уже действовала. Со стула — в ступу. Встала, как капитан в рубке. Схватила метлу вместо штурвала.

— Вперёд! — крикнула она.

— СТОЙ! Окаянная! Куда ты! — заорал Кузьма, наконец обретя голос.

Но было уже поздно.

Ступа рванула вперёд — так, что пол в избе качнулся. Дверь распахнулась от одного воздушного удара и Алёна вылетела из избы в небо.

Кузьма стоял посреди избы. Один. С открытым ртом. С круглыми глазами. Потом медленно закрыл рот. Открыл снова. И тонко, жалобно, как побитый щенок, пискнул:

— Хозяйка меня убьёт

***

Вечером в квартирке Диогена Светочка открыла дороги и собрала всех своих подруг. Те, конечно, пришли неохотно , но Хозяйка перекрёстков была неумолима.

Расселись за столом.

Светочка обвела всех взглядом и задала вопрос:

— Так. Что насчёт девочки? Где вы её взяли и как её отправить назад?

И посмотрела на Хозяйку Медной горы.

Наталья Юрьевна скрестила руки на груди.

— Я не знаю. Она мне личную жизнь сломала. Мне её Алконост притащила.

Наталья Викторовна дёрнула плечом.

— Я вообще не в курсе, кто она. Мне Гамаюн её навязала.

— А чего Гамаюн? — Наталья Михайловна возмутилась. — Я тут ни при чём! Она мне репутацию всю подмочила! Это благодаря Хумай!

— Я тоже не знаю, кто она, — всхлипнула Светлана Ивановна. Глаза красные, крылья опущены, перья взъерошены. — У меня теперь мигрени. Это Сирин виновата.

Елена Владимировна поморщилась.

— Ну, да. Я её нашла на улице. Мне нужно было попасть к одной даме, а обязательным условием было иметь дочь. Вот она и подвернулась. Око ничего не показало. А на первый взгляд — хорошая девочка.

Повисла тишина.

— То есть вы, — Диоген медленно, с расстановкой произнёс каждое слово, — ни черта не знаете, откуда она и куда её сплавить?

Все переглянулись. Никто не нашёлся, что ответить.

В это время в дверь забарабанили.

Все подскочили от неожиданности. Око молчало. Дороги молчали. Никаких предупреждений.

Диоген встал.

— Сидите здесь. Я открою. Если что — уходите, — сказал он жене.

Не успел он подойти к двери, как она вылетела с петель. Дерево треснуло, петли вырвались с корнем и в квартиру влетел мужчина.

Среднего роста. Широкоплечий. С гривой тёмных волос с проседью, падающих на плечи, как у коня. Лицо — жёсткое, с длинным шрамом через левую бровь. Глаза — не человеческие. Тёмные, с вертикальными зрачками, как у змеи. На нём — длинный кожаный плащ, под ним кольчуга из тёмной бронзы, каждое кольцо с крошечными рунами. На поясе ножны, из которых торчит рукоять меча, украшенная головой волка. На руках — перстни с камнями, которые светятся изнутри, как угли. От него пахло землёй после дождя, хвоей и чем-то древним, тяжёлым, от чего хотелось присесть.

— Баюн? — взревел он.

— Троян? — выдохнул Диоген, вжимаясь в стену.

Мужчина даже не посмотрел на него. Отодвинул одной рукой и кинулся в комнаты.

— Где моя дочь?!

Остановился перед столом. Шесть женщин замерли, как кролики перед удавом.

— Я спрашиваю — где моя шестилетняя дочь?!

Никто не издал ни звука.

— Маленькая девочка с голубыми глазками, — выдавила Светочка.

— И большая пакостница, — закончил Диоген из-за спины Трояна.

Тот медленно повернулся. Вертикальные зрачки сузились.

— Она самая. Где?

— Ой, — Светочка побледнела так, что стала одного цвета со скатертью. — Бабушка дорогу сюда открыла. Сама.

И комната пошла маревом. Сиреневым, густым, пахнущим перекрёстками и болотом. Оно заклубилось, завертелось и из него шагнула Ягослава.

В одной руке она держала Алёну за шкирку , как котёнка. Алёна болталась, ухватившись ручонками за бабушкину кисть, но не сопротивлялась.

— Папка! — радостно закричала Алёнка. — Папка нашёлся!

Ягослава кинула Алёнку по направлению к отцу. Та упала ему в объятия и затараторила — быстро, взахлёб, как будто боялась, что ей не дадут договорить:

— Папка, что со мной было!!! У меня теперь есть шесть подруг и один друг!

При этом у женщин и у Диогена — которые всё ещё не отошли от шока, что Алёна — дочь сына Велеса и что госпожа Ягослава собственной персоной их посетила (а они, честно говоря, побаивались и её, и Велеса), услышав, что они теперь друзья этой малолетней гадине, им поплохело.

Алёна же продолжала дальше:

— Я гостила у госпожи Ягославы, и там ступа! Я только книжечку хотела почитать, а ступа — сама! С метлой! И я в небо! А там высоко, страшно, и я сказала «вниз», и пряяям на гусей-лебедей! Ступа — тресь! Метла — хрясь! Гуси меня щипать, и больно же так! А я заклинанием, которое у Алконост прочитала

У той подкосились ноги. Она схватилась за край стола.

— и бац, бац, бац — их! А тут меня метлой по горбу — раз! И ещё раз! Смотрю — бабушка! Я ей объясняю — это добродетель! Я тебе гуся жареного, тебе возиться уже не надо с ним! И даже не одного — пять, целых! А там у неё леший, злющий гад. Я ему рог нечаянно попалила, так он самые лучшие розги в лесу бабушке сунул. Метла — это ерунда, а вот розги нет. Я теперь как настоящая раненая королева воинов, у меня спина вся болит!

По мере её рассказа у всех присутствующих , включая Трояна — холодели ноги, и земля уходила из-под них. Ягослава же спокойно раскуривала трубку, пуская колечки дыма к потолку.

— И теперь я точно знаю: любви нет, а за добродетель всегда наказывают, — радостно закончила девочка.

Повисла тишина.

Ягослава выпустила очередное колечко дыма и сказала спокойно, как констатацию факта:

— Прекрасно. Поздравляю. Из неё вырастет отличная злая ведьма — образец для многих поколений. Если доживёт до взрослого возраста.

— Я буду такая же, как ты? — спросила Алёна, сверкая глазами.

— Чтобы быть как я, нужно прожить долго. А у тебя до хрена человеческой крови. Так что долго жить и стать такой, как я — тебе не грозит.

— А жаль, — опечалилась Алена.

Троян глубоко вздохнул. Повернулся к Ягославе.

— Спасибо, госпожа Ягослава, что оставили её в живых. Я ваш должник.

— Это точно, — буркнула та.

— Алёна, — Троян посмотрел на дочь строго. — Будем учиться манерам. Что можно говорить, а что нет.

— А меня бабушка уже научила манерам, — отозвалась Алёна. — Она меня когда порола, она приговаривала

И Алёна выдала.

Троян побледнел. Потом посинел. Потом стал серым, как пепел. Его вертикальные зрачки сузились до ниточек.

Светочка закрыла уши руками.

У Диогена, наоборот, зрачки стали огромными.

Хумай упала в обморок. Гамаюн её подхватила, но сама выглядела так, будто проглотила ежа.

Алконост перекрестилась. Потом вспомнила, кто она такая, и убрала руку.

Хозяйка Медной горы — существо, которое видело расплавленную руду и подземные пожары , отвернулась и прижалась лбом к стене.

Ягослава затянулась трубкой и выпустила колечко дыма с видом профессора, который доволен ученицей.

— Ну, — сказала она, — память и дикция хорошие.

Глава 24

Елена Владимировна моргнула — и картинка сменилась.

Она снова сидела в кафе «Каджа». Напротив — подруги. Те самые, с которыми она только что прожила этот кошмар в воспоминаниях.

Тишина длилась ровно три секунды. А потом взорвалась.

— Господи Боже мой! — вскрикнула Хумай, хватаясь за голову. — Она же действительно начала с нами дружить! И считать нас подругами!

— Подругами?! — взвилась Алконост. — Она дружила с нами насильно! Она сняла с нас ауру! Где бы мы ни находились, она нас находила!

— Она нас достала со своей добродетелью, — простонала Гамаюн. — Боже мой, сколько мы из-за неё пережили

Хозяйка Медной горы молча сжимала кулаки так, что костяшки побелели.

— А я из-за неё джинна потеряла! — вдруг всхлипнула Наталья, хозяйка кафе. — Был у меня один Красивый, богатый, из персидских! Курчавый, глаза как миндаль, духами от него пахло такими, что у всех женщин вокруг колени подгибались. Алёна посмотрела на него и заявила: «Он не тот мужчина, который тебе нужен. Он льстит твоему эго, а любить не умеет». Он принялся доказывать, что она врёт. А дальше эта мелкая пакостница сказала ему на ушко, что я обожаю сюрпризы. И что самый лучший подарок — это если он на время спрячется в бутылку, а на моё день рождения оттуда вылетит с цветами. Ему понравилась эта идея. Он залез в бутылку, а она его какой-то печатью, которую вытащила из своей памяти, запечатала и зашвырнула через портал. Уж как я её уговаривала сказать куда — ни в какую!

— А через сто лет она пришла — как ни в чём не бывало! С пряником! И говорит: «Помнишь бутылку? Она в Яузе, под мостом, третий бык с левого берега, глубина два метра, ил полметра». Я наняла водолазов! За бешеные деньги! Достала! Открыла! Выпустила! А он испарился! — Наталья вытерла слёзы. — Со мной даже знаться не захотел! Сказал, что за сто лет в бутылке он много о чём подумал и решил, что ему нужна женщина, у которой в подругах чудовище похлеще злых джинов. Но я зла не держу. Я все эти годы держала с ней связь. Я же ей маленькую берегиню отвела, которую Дато нашёл в горах. Мне было интересно, как она растёт.

Её никто не стал утешать. Все были заняты своими травмами.

И тут подала голос Наталья Юрьевна — Хозяйка Медной горы, та самая женщина, чьи подземные чертоги не мог поколебать ни один вулкан, — Она вдруг опустила голову и тихо сказала:

— Господи Тридцать один год назад эта несносная девица решила выйти замуж. Это был нам подарок с небес.

Все замолчали.

— За простого человека. Хорошего, доброго, земного. И Алёна решила побыть человеком сама. Бросила всю магию. Как сейчас говорят — стала ЗОЖ, решила, что магия вредит организму. Жила без заклинаний, без ауры, без видения. Стала женой. Родила сына. И решила, что сын будет жить в городе. Не так, как она — в глухомани, где у неё отобрали детство. Он пройдёт всё: садик, школу, институт. Он не узнает, кто он. Не узнает, что в нём смесь божественная смесь богов и не богов. Зачем мальчику это знать? Может, у него так никогда и не проснётся магия.