Сумрак Вечной Крови

Моя маленькая победа пахла теперь не свободой, а предгрозовой озоновой свежестью. Буря, которую я так жаждала, только что получила своё первое, беззвучное предупреждение.

И исходила она не от меня.

Глава 12. Аквизиция

Время в тронном зале текло иначе. Оно не летело и не тянулось — оно густело, как холодная патока, пропитанная словами. Один доклад сменял другой, и я, недвижная статуя по правую руку от трона, впитывала обрывки этой чужой, мрачной географии.

Герцог с лицом хищной птицы говорил о мятеже в Шельмовых лесах и «необходимости посеять соль в их землях, чтобы ничего не проросло впредь».

Графиня с глазами цвета застывшей крови докладывала о восстановлении древней усыпальницы и «случайной» гибели трёх кланов реставраторов-выскочек.

Какой-то барон бормотал о замороженной реке, в чьих глубинах проснулось «Нечто», пожирающее целые деревни. Проблема, требовавшая, судя по его тону, не решения, а лишь дополнительных квот на переселение подданных.

Это был скучный, циничный отчет о ведении вечного хозяйства на кладбище.

А я стояла.

Ноги горели и немели, спина кричала от напряжения, но подбородок был поднят, а взгляд устремлён в туманную даль, где мерцали витражи. Моё молчаливое неповиновение было единственное, что поддерживало во мне искру жизни.

И тут я почувствовала на себе иной взгляд. Не мимолётный, а изучающий, медленный, словно пробующий на вкус. Я едва скользнула глазами в сторону.

Это был молодой вампир, стоявший чуть в стороне от толпы докладчиков. Герцог Лайам, как представил его кто-то ранее. Его томный и проницательный взгляд путешествовал по линии моего платья, задерживался на обнажённой шее, возвращался к лицу. В его глазах читалось не просто любопытство, а откровенная, праздная оценка. Как гурман разглядывает новое, экзотическое блюдо.

Казалось, никто, кроме меня, этого не заметил.

Но я ошиблась.

Кайрос, перебив очередного бормочущего управителя, лениво обвёл зал взглядом и остановил его на Лайаме. В его голосе прозвучала та самая, знакомая мне скука, окрашенная лёгкой, ядовитой насмешкой.

— Герцог Лайам, вы, кажется, отвлеклись. Ваш интерес к моей новой… аквизиции превышает интерес к состоянию ваших рудников. Может, удовлетворите наше любопытство? Что в ней такого примечательного?

В зале на мгновение воцарилась тишина.

Лайам не смутился. Он изящно склонил голову.

— Простите, господин. Просто диковинка. Такой… живой артефакт среди нашей вечной старины. Напоминает о временах, когда кровь была теплее.

Кайрос медленно хмыкнул, словно соглашаясь с какой-то внутренней шуткой. Потом поднялся с трона, разминая плечи. Движение было исполнено хищной, неспешной грации.

— Скука — худший из грехов на таком празднестве. Я хочу танцевать. — И его тяжелый взгляд упал на меня. — Ты составишь мне партию.

Это не было предложением. Он подошёл, и его рука схватила мою выше локтя. Хватка была стальной, болезненно-крепкой, вдавливающей бархат рукава в кожу. Он дёрнул меня к себе, и прежде чем я успела опомниться, его губы оказались в миллиметре от моего уха. Его шёпот был лезвием, обжигающе холодным, от которого вздрогнули и зашевелились мельчайшие волоски у виска.

— Где, — прошипел он, и каждое слово было подобно удару хлыста, — бархотка, которую я велел тебе надеть?

Внутри всё сжалось.

Но на поверхность выплыла лёгкая, почти беззаботная улыбка. Я встретила его взгляд, когда он отстранился, чтобы вести меня в центр зала.

— Ох, эта безделица? — сказала я с наигранной лёгкостью, пока он ставил мою руку себе на плечо. — Видимо, потерялась по дороге. В темноте ваших коридоров так легко что-нибудь обронить.

Он не ответил.

Музыка сменила ритм на что-то медленное, томное и невероятно древнее. Танец был не вальсом, а скорее ритуалом — тесным, почти неподвижным противостоянием двух тел.

Его рука на моей талии была не рукой кавалера, а тисками. Пальцы впивались в рёбра сквозь бархат и корсет, оставляя обещания синяков. Он прижимал меня к себе так близко, что между нами не оставалось места для воздуха, только жар моего тела и ледяной холод его. Каждый шаг, каждый поворот был принудительным, подавляющим мою волю.

Но страх, парализовавший меня прежде, куда-то испарился. На его месте зажглось что-то иное.

Извращённое, опасное удовольствие. От близости к этой абсолютной, тиранической силе. От того, что я выдержала его взгляд. От игры, в которую мы теперь играли.

— Ты думаешь, это остроумно? — пробормотал он, ведя меня в повороте, его губы снова почти касались моей кожи. — Сбрасывать мои знаки? Это не делает тебя свободной. Это лишь меняет твой статус. С домашнего питомца на дикую добычу. На которую открыта охота.

— Может, я и есть дикая, — выдохнула я, едва не споткнувшись от его нарочито резкого движения. — А вы, господин, утомились охотиться на ручных зверьков?

Его пальцы впились в мой бок ещё сильнее, от боли у меня потемнело в глазах. Но на его губах, впервые за вечер, дрогнул не призрак улыбки, а нечто голодное и острое.

— О, нет, мышка. Ручных — приручают, — его голос опустился до бархатного, интимного шёпота, который слышала только я. — А диких… сначала усмиряют. Доводят до изнеможения. Чувствуешь, как колотится твоё сердце? Как кровь стучит в висках? Это страх. Или предвкушение? В дикой природе эти чувства часто соседствуют. Прямо перед тем, как хищник вонзит клыки.

Он завершил фразу, внезапно и резко раскрутив меня, а затем снова притянув к себе, теперь уже спиной к его груди, так что я чувствовала всю мощь и холод его тела. Его губы коснулись самого краешка мочки моего уха.

— Мы продолжим этот… урок… позже. Наедине. Без зрителей. Посмотрим, насколько глубоко спрятались твои коготки.

Танец закончился.

Он отпустил меня с таким видом, будто откладывает в сторону надоевшую игрушку. Но его последний взгляд, брошенный через плечо, пока он возвращался к трону, говорил яснее любых слов: игра перешла в новую, куда более опасную фазу. И в глубине души, к собственному ужасу, я чувствовала не отторжение, а лихорадочный, тёмный интерес.

После танца с Кайросом я была подобна раскалённому металлу, брошенному в воду. Снаружи — шипение и пар, внутри — дрожь и изменённая структура. Он вернулся к трону, оставив меня в центре зала, и я поняла, что стоять на одном месте больше не могу. Ноги сами понесли меня прочь, в сторону длинных столов, ломившихся от яств, которые никто не ел.

Я схватила первый попавшийся бокал. Вино в нём было цвета чёрной вишни и пахло железом и спелым гранатом. Глоток обжёг горло ледяной, обволакивающей сладостью, от которой слезились глаза. Я поставила бокал, едва не поперхнувшись, и взяла что-то, похожее на засахарённый фрукт. На языке он рассыпался пеплом и горьким миндалём.

«Еда для мертвецов», — мелькнула мысль. Я отставила и тарелку.

Именно в этот момент ко мне подошла первая из них.

— Не по вкусу наши деликатесы, дитя? — голос был низким, бархатным, с лёгкой хрипотцой. Передо мной стояла вампирша в платье из серебряной паутины. Её лицо было прекрасной, безжизненной маской, но глаза, цвета розового золота, изучали меня с хищным, откровенным интересом, будто я была не гостей, а новым сортом того самого вина. — Плохо для пищеварения пробовать то, для чего не создан твой желудок.

— Я только знакомлюсь с местной… кухней, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— О, кухня — это только начало, — она улыбнулась, обнажив идеально ровные, слишком белые зубы и изящные клыки. — Гораздо интереснее местные нравы. Ты, я слышала, уже успела с ними познакомиться. Лично.

Она отступила, растворившись в толпе, оставив после себя привкус угрозы в воздухе.

Следующим был старый вампир с бородкой и пронзительными бесцветными глазами. Он поклонился с изысканной, старой учтивостью.

— Леди. Позвольте выразить восхищение вашей… стойкостью. Редко кто из смертных так долго выдерживает наш «воздух». — В его тоне сквозило любопытство учёного к редкому экспонату. — Интересный феномен. Не желали бы вы когда-нибудь побеседовать о ваших ощущениях? Для науки, так сказать.

Я что-то промычала в ответ, и он удалился, продолжая наблюдать за мной с другого конца зала.

Затем, к моему изумлению, ко мне протиснулась молодая на вид девушка с тревожными каре-багровыми глазами. Она оглянулась и быстрым шёпотом сказала:

— Не ешьте и не пейте ничего. И… будьте осторожнее с герцогом Лайамом. Он коллекционирует… необычные вещи.

В её взгляде читалась не злоба, а сбивчивая, испуганная доброжелательность, словно она, сама будучи в клетке, пыталась предупредить новую птицу. Она исчезла так же быстро, как и появилась, испуганно склонив голову перед проходящим мимо стражником.

Но был и другой взгляд. Жгучий, как кислота. Я почувствовала его спиной, прежде чем увидела. Обернувшись, я встретилась глазами с высокой, костлявой аристократкой в траурных чёрных кружевах. Её бледное, как бы высеченное из мрамора лицо, искажала чистая, неметафорическая ненависть. Это была не зависть к новой игрушке хозяина. Это было глубинное, родовое отвращение к моему присутствию здесь, к моей человечности, к самому факту моего дыхания в их вечном воздухе.

Она не подошла. Просто смотрела, и этого было достаточно, чтобы по коже пробежали ледяные мурашки. Казалось, её взгляд мог оставить ожог.

Я отвернулась, пытаясь отдышаться, и почти наткнулась на широкую грудь в бархатном камзоле. Это был герцог Лайам. Тот самый.

— Скучаете в одиночестве? — спросил он. Его улыбка была ослепительной, но глаза оставались холодными и оценивающими, как у торговца на невольничьем рынке. — Наш свет может быть ошеломляющим для… непривыкших. Но вы, кажется, держитесь молодцом. Для аквизиции.

Он намеренно сделал паузу на этом слове, наслаждаясь его звучанием.

— Господин Кайрос редко когда ошибается в выборе трофеев, — продолжил он, его взгляд скользнул по моей шее, где не было чокера. — Но даже самый ценный экспонат требует надлежащего… оформления. Интересно, понимает ли он это в полной мере.

Едва он произнёс эти слова, воздух вокруг, казалось, загустел и стал электрическим.

Я даже не сразу поняла, откуда исходит давление. Но Лайам мгновенно выпрямился, и его уверенная улыбка стала натянутой.

Кайрос не подходил. Он всё ещё сидел на троне, слушая очередной доклад. Но его внимание, тяжёлое и недвусмысленное, было теперь приковано к нашей группе. Он угрожающе посмотрел на герцога, сдвинув брови, и этого было достаточно.

Лайам слегка кивнул, уже не мне, а в сторону трона, и отошёл, растворившись в толпе.

Я осталась одна посреди моря чужих лиц, каждый поворот головы открывал новый тип опасности: голод, любопытство, жалость, ненависть. Я была не человеком среди вампиров. Я была кроликом, выпущенным в вольер к разным породам хищных птиц. И все они, от сокола до грифа, уже примеривались, с чего начать.

Глава 13. Прекрасное в ужасном

Я ушла. Не дожидаясь его взгляда, разрешения или очередного шёпота за спиной. Потому что, в конце концов, да пошёл он к дьяволу. Ноги сами понесли меня прочь от этого тронного ада, от взглядов-щупалец, от сладкого удушья лживых комплиментов.

Холодный воздух в коридоре показался бальзамом. Я не пошла в покои. Эта клетка с бархатными стенами была частью его мира. Я просто убегала. Отправлялась в бессмысленное странствие по лабиринту его власти, петляя, сворачивая в незнакомые арки, поднимаясь по узким лестницам и спускаясь в полуосвещённые галереи. Каждый шаг вдали от зала был глотком свободы, и я с жадностью пила этот опьяняющий, опасный воздух неповиновения.

Я воображала себя отчаянной, почти смелой.

И вот, в конце одного из самых тихих коридоров, я увидела арку. Не просто дверной проём, а настоящее архитектурное чудо. Высокая, стрельчатая, высеченная из тёмного, почти чёрного дерева, но инкрустированная причудливой вязью из перламутра и серебра. Узоры складывались в изображения незнакомых цветов и звёзд, и казалось, они мягко светятся изнутри. Она не просто вела куда-то. Она манила. Дышала навстречу тонким, едва уловимым ароматом — не смертью и пылью, а влажной землёй, ночной прохладой и чем-то цветущим. Она будто звала и шептала:

«Загляни. Только загляни».

И я, затаив дыхание, заглянула.

И застыла на пороге, сердце замерло от неожиданного восторга.

Передо мной лежал сад. Но не просто сад — это была вспоротая ночь, вывернутая наизнанку сказка. Высокий стеклянный купол, невидимый сверху, открывал вид на небо, усыпанное не белыми, а тёмно-алыми, кроваво-красными звёздами. Они мерцали глубинным, бархатным светом, словно капли старого вина на чёрном бархате. А посреди этого странного небосклона висела луна, но не жёлтая и не серебристая, а густо-синяя, как сапфир, погружённый в чернила. Её свет лился призрачным, индиговым сиянием, окутывая всё нижележащее великолепие.

А под этим колдовским небом буйствовала жизнь. Непривычная, прекрасная, пугающая. Деревья с листьями цвета чернённого серебра и призрачно-белой корой протягивали ветви, усыпанные цветами, похожими на хрустальные колокольчики, в глубине которых пульсировал мягкий свет. По извилистым тропинкам из молочно-белого камня стелился бархатный мох, испещрённый крошечными бирюзовыми огоньками, будто светлячками, вмёрзшими в землю. Вода струилась по стенам из чёрного обсидиана не ручьями, а тягучими, сияющими потоками жидкого серебра, чтобы собраться в зеркальных прудах, где плавали рыбы с прозрачными, как стекло, телами и светящимися скелетами. Воздух был густым, прохладным и пьянящим от ароматов, которых я не могла назвать: смесь горького шоколада, ночных орхидей, влажного камня и той самой далёкой, чистой звёздной пыли.

Я стояла, вцепившись в косяк арки, и чувствовала, как по щекам катятся слёзы. От красоты. От несправедливости.

Как в таком месте, пропитанном смертью, холодом и тиранией, могло жить такое великолепие?

Это был парадокс, удар прямо в сердце. Этот сад был душой замка. Не злой, не жестокой, а бесконечно печальной, одинокой и невероятно, душераздирающе прекрасной. Он не был создан для устрашения. Он был создан для тоски по чему-то безвозвратно утерянному. Или, может быть, по чему-то, что так и не наступило.

Я сделала шаг вперёд, затем другой. Хрустальный гравий тихо поскрипывал под ногами. Я была здесь одна, под алым небом и синей луной, в самом сердце чужого кошмара, который вдруг оказался прекраснейшим сном. И на миг мне показалось, что если здесь есть что-то настоящее, неискажённое его волей, так это — этот сад. И это открытие было одновременно щемящим и дарующим странную, хрупкую надежду.

Я стояла, запрокинув голову, вдыхая пьянящий аромат хрустальных колокольчиков, и позволяла синему свету луны омывать лицо. На миг всё забылось: и бальный зал, и хищные взгляды, и ледяные пальцы на моём боку. Здесь была только красота, странная и пугающая, но настоящая. Я протянула руку, чтобы коснуться прохладного лепестка…

И вдруг, всё изменилось.

Воздух не дрогнул. Звуков не прибавилось. Аромат цветов не сменился. Но каждая пора на моей коже забила тревогу. Волоски на руках и задней части шеи встали дыбом, по спине побежали ледяные мурашки. Примитивный, животный сигнал, древнее разума.

Опасность.

Не абстрактная, не будущая.

Здесь и сейчас. Хищник вышел на охоту, и добычей была я.

Я замерла, слух напрягся до предела, ноздри расширились, ловя малейший намёк.

Ничего. Только тихий шелест серебристых листьев. Но я знала. Кто-то был здесь. В этом прекрасном, мёртвом саду. И он смотрел на меня из темноты между деревьями.

Сердце, только что спокойное, вдруг сорвалось с места, заколотилось где-то в горле, бешеным, глухим стуком заполнив уши.

Тук-тук-тук-тук.

Острый и горький адреналин ударил в кровь.

Разум кричал: «Беги!»

И я побежала.

Без мысли, без цели, прочь от невидимого взгляда. Ноги впутались в подол тяжёлого платья, хрустальный гравий скользил под тонкими подошвами туфель. Я металась между черно-серебряными стволами, петляла, спотыкалась о выступающие корни, похожие на кости, захороненные во мху. Один раз упала, сильно, всей тяжестью, и острый камень впился в ладонь, оставив горячую, липкую полосу. Боль пронзила, но страх был сильнее. Я вскочила, даже не почувствовав её, и рванула дальше.

Я не видела его. Не слышала. Но знала, он следует.

Неотступно. Беззвучно. Как тень, которую отбрасывает сама луна. Он наслаждался погоней.

Наконец деревья расступились, и я вылетела на небольшую опушку, залитую концентрированным синим светом. В центре стояло одно-единственное дерево с гладкой, почти зеркальной корой. Я остановилась, грудью впиваясь в неподвижный воздух, пытаясь отдышаться. Горло сжимали спазмы. Я кружилась на месте, дико вглядываясь в кольцо темноты, окружавшей поляну.

Никого.

Тишина была совершенной, звенящей.

Может, показалось? Может, это был просто приступ паники?

И в этот миг абсолютной, обманчивой тишины, он напал.

Не с рёвом, а с тихим свистом рассекаемого воздуха. Тело, твёрдое как сталь и холодное как могила, накрыло меня сзади, выбив из лёгких весь воздух одним мощным толчком.

Меня с силой, ломающей рёбра, припечатали к гладкому стволу дерева. Его руки, нечеловечески сильные, сомкнулись вокруг моих запястий, заломили их и прижали над головой к коре. Я была обездвижена, зажата между неумолимым деревом и неумолимым телом.

Чистый, животный, леденящий страх накрыл с головой. Я не могла дышать, не могла крикнуть. Только беззвучно ловила ртом холодный воздух, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться через грудную клетку.

Затем губы коснулись моего уха. Нежно. Почти ласково. И его голос, низкий, бархатный и полный смертельной услады, прошептал слова, которые проникли прямо в мозг:

— Бегаешь, как испуганный мышонок… Это так мило. Только дразнит аппетит.

И что-то щёлкнуло внутри.

Ледяной ужас никуда не делся, он сжимал горло. Но сквозь него, как ядовитый цветок сквозь асфальт, пробилось иное чувство. Острое, запретное, постыдное.

Возбуждение.

От этой абсолютной, подавляющей силы. От опасности, что дышала в затылок. От интимности этого плена. Внизу живота возникла горячая, тягучая пульсация, противоречащая всему, что должно было происходить. Стыд смешался со страхом и породил невыносимый, пьянящий коктейль.

Я почувствовала, как его свободная рука скользнула по моему боку, к локтю, затем к предплечью. Медленно, почти с ритуальной нежностью, он закатал мой рукав, обнажив кожу, покрытую мурашками. Дыхание его на моей шее стало чуть тяжелее.

— Ты пролила свою кровь в моём саду, — прошептал он, и в голосе послышалось что-то вроде одобрения. — Позволь мне её попробовать.

Кайрос медленно провёл языком по моей кровоточащей ладони. Шершавый, обжигающе холодный, он собрал каждую каплю, и в этом прикосновении я, к своему ужасу, нашла извращённое удовольствие.

Оно было острым и грязным, как признание собственного падения.

Через секунду или, может, вечность я ощутила на своем запястье два точных, как скальпель, прокола. Боль была острой, но не огненной, а ледяной, будто в тело вонзили сосульки. Я вскрикнула, но звук задохнулся, замер где-то в глубине горла, не в силах пробиться наружу.

И началось…

Это было не просто питьё. Это было вторжение. Не только физическое, а самое что ни на есть чувственное. С каждым глотком моей крови я ощущала отдающуюся в моих же жилах волну его тёмного, бездонного и первобытного наслаждения. Она передавалась через укус, как ток по проводу, заражая меня чуждой эйфорией.

Это было осквернение.

И в то же время, самая странная, самая развратная близость, какую только можно вообразить.

Страх и возбуждение слились воедино, танцуя на самом острие лезвия. Весь мир сжался, схлопнулся до нескольких точек: леденящей боли в руке, давящего холодного тела, пригвождающего меня к дереву, и этого нарастающего, позорного, неконтролируемого трепета глубоко внутри, который делал меня молчаливой соучастницей моего же собственного уничтожения.

Глава 14. Последствия и союзники

Когда его губы отпустили мою кожу, а холодный язык в последний раз провёл по ранке, запечатывая её странным, леденящим ощущением, мир не вернулся на место.

Он накренился.

В ушах звенела тишина, перемешанная с бешеным стуком моего сердца, которое теперь работало с трудом, будто качало густую, тяжёлую патоку. Тело, прижимавшее меня к дереву, отстранилось, и я, лишённая его поддержки, медленно сползла по гладкой коре на колени. Ноги подкосились, подол платья впитал холодную влагу мха.

Кайрос стоял надо мной, заслоняя синюю луну. В его глазах ещё тлели отблески недавней трапезы. Тот самый тёмный, сытый блеск. Но теперь к нему добавилось что-то ещё: холодное, аналитическое наблюдение. Он смотрел, как дрожь пробивает меня с головы до ног, как я пытаюсь отдышаться, как пальцы судорожно впиваются в бархат мха.

— Встань, — произнёс он. Голос был ровным, без тени той интимной жестокости, что звучала в нём минуту назад. Он снова был лордом, хозяином, оценивающим состояние своей собственности после… использования.

Мои собственные попытки подняться были жалкими. Ноги не слушались, в голове гудело, а внизу живота всё ещё пульсировало то странное, стыдное возбуждение, теперь обернувшееся тошнотворной слабостью. Я сделала рывок, оперлась о дерево и, пошатываясь, встала. Платье было разорвано у локтя, руки в царапинах и земле, волосы выбились из пучка и прилипли к влажному виску. Я, должно быть, выглядела как загнанный зверь после схватки с чем-то несравнимо более могущественным.

Что, собственно, так и было.

Он молча окинул меня взглядом, и в уголке его рта дрогнула тень чего-то, что можно было принять за удовлетворение.

— Ты научилась чувствовать присутствие хищника. Это хорошо. Хотя твоя реакция — бегство в слепую панику — остаётся примитивной. — Он сделал шаг в сторону. — Идём. Приём окончен. Гости разъезжаются. Твоё отсутствие уже могли заметить.

Он не стал ждать и пошёл по тропинке, не оглядываясь, уверенный, что я последую. И я поплелась за ним, как побитая собака, чувствуя, как каждая мышца стонет, а вена на руке под высохшей кровью странно ныла, но не болью, а глубокой, сосущей пустотой. Унижение жгло изнутри сильнее, чем страх. Унижение от собственной слабости, от того тайного отклика моего тела на его насилие.

Мы шли молча. Прекрасный, страшный сад теперь казался немым свидетелем моего позора. Алые звёзды насмешливо подмигивали, синяя луна освещала мой жалкий вид. Он вёл меня не через парадные залы, а по каким-то служебным, узким переходам, где пахло пылью и старой штукатуркой. Здесь не было роскоши, только голый камень и редкие факелы в железных держателях.

Именно в одном из таких коридоров, у ничем не примечательной дубовой двери с железными засовами, он остановился.

Не тронный зал.

Не моя комната.

— Здесь, — сказал он просто, отодвигая тяжёлый засов.

Дверь со скрипом открылась, впустив волну запахов, от которых я вздрогнула: сушёные травы, что-то химическое, металл и… та самая сладковатая гнильца, что витала в саду, но здесь она была гуще, землистее.

Внутри было что-то среднее между лабораторией алхимика и оранжереей для уродцев. Полки, заставленные склянками с мутными жидкостями и засушенными растениями неземного вида. Столы, заваленные инструментами, которые я не могла опознать. И в центре, под светом одинокого магического шара, висевшего под потолком — несколько горшков с теми самыми хрустальными цветами из сада. Только здесь они выглядели иначе: менее прекрасными, более… функциональными. На некоторых даже виднелись капли липкого нектара.

— Садись, — Кайрос указал на табурет у одного из столов.

Я машинально подчинилась. Он тем временем с ловкостью аптекаря начал что-то готовить, переливая жидкости, растирая в ступке тёмный порошок. Его движения были точными, быстрыми, лишёнными всякой театральности. Это была работа ремесленника.

— Укус вампира, — заговорил он, не глядя на меня, — не просто рана. Это введение в твой организм чужеродного фермента. Он замедляет свёртываемость, притупляет боль, вызывает… эйфорию. И цепкую зависимость. Ты почувствовала это.

Кайрос не спрашивал.

Я молчала, сжав кулаки. Да, я чувствовала. Это позорное возбуждение, эту тягу, которая заставила мой организм откликнуться на насилие, как на наслаждение.

— Твоя реакция была нетипично сильной, — продолжал он, нанося полученную пасту на тонкую полоску пергамента. — Для смертной. Обычно они либо впадают в кататонический ужас, либо умирают от шока. Ты же… осталась в сознании. И даже проявила признаки соматического отклика. Интересно.