Миры Чжу

Я открываю глаза и вижу Йокку. Он сидит рядом и смотрит на меня. Ждет, когда я проснусь. Я должен рассказать ему о своем сне. Но не уверен, что смогу. Мне кажется, что там я был по-настоящему счастлив — так, как бывает только тогда, когда чувствуешь упругую силу ног и влажную прохладу лесного воздуха на губах.

— Йокку, — произношу я.

Он наклоняется ко мне, чтобы я продолжил. Но нет. Я не могу говорить. Мне кажется, что, если я сейчас начну, сон исчезнет.

В дверях появляется Лея. Она снова в одежде из черной блестящей кожи. Мне нравится смотреть, как она двигается.

— Ну что, парни? Пора завтракать и в путь.

Йокку не удивлен. Наверное, пока я спал, они все обсудили. Я принимаю их решение. У меня нет собственного мнения. Если надо идти, я пойду. После ночного сна я чувствую в себе силы. Надеюсь, мое тело не подведет меня.

Мы молча завтракаем, изредка поглядывая друг на друга. Девушка собирает и уносит посуду. Я слышу, как на кухне шумит вода. Вскоре Лея появляется снова. Так же, как в клинике, она осматривается и произносит:

— Не вернусь сюда!

Йокку подтягивает лямки походного мешка и примеряет его. Мы спускаемся по скрипучей лестнице и выходим на улицу, в серое предрассветное утро. Город спит. На крыльце, привалившись к перилам, сидит Урс. Глаза его закрыты, рот приоткрыт, шапка валяется рядом. Лея кладет в нее две монеты и прикладывает палец к губам. Мы тихо проходим мимо.

Мы идем по пустым улицам. Спящий город кажется мирным. Но я вспоминаю вчерашний день и понимаю, что уже через час он проснется и вернется к своей обыденной жизни, полной насилия и бессмысленных смертей. Мы подходим к распахнутым настежь воротам и выходим за городские стены. Дорога, петляя, спускается с холма. Я оставляю позади то, с чем не жаль расстаться. Смотрю на Лею. Мне кажется, она чувствует то же самое.

У меня появилась цель. Я хочу пройти через лес и увидеть тех, о ком рассказывал Йокку, — его бабушку и дедушку Такку. Он говорил, что лопоухи помнят эльфов. Если я и правда эльф, я должен узнать о таких, как я. Какими они были? Что с ними стало? Что стало с нами?

Мы идем. Ноги несут меня по мягкой дороге, заросшей низкой травой. Лея иногда оглядывается. Я чувствую: ей хотелось бы идти быстрее. Город не отпускает ее, словно она ждет удара в спину. Взгляд лопоуха устремлен вперед. Он молчит, будто надеется вовремя почуять опасность. Я вспоминаю, как он говорил, что один не смог бы провести меня через лес. Возможно, нас ждут новые испытания.

Солнце встает слева. Иногда оно скрывается за холмом, и тогда мы идем по серовато-зеленому ущелью, а на вершине справа золотятся стволы сосен. Иногда оно освещает нас, и тогда тени деревьев ложатся на дорогу темными полосами. Дорога петляет. Перед каждым поворотом я замечаю, как Лея кладет руку на лук, а лопоух замедляет шаг и прислушивается. Я не знаю, чего они опасаются, не понимаю их тревоги. Но доверяю им.

Неожиданно от придорожного валуна отделяются две серые фигуры. Лопоух останавливается, а Лея одной рукой сдергивает через голову лук, другой выхватывает из колчана стрелу.

— Это мы, Дэлфи.

Я узнаю голос козлоногого, который сопровождал нас вчера.

— Зачем вы здесь? Шпионите за нами? — Лея опускает лук, но не убирает стрелу. Ее голос напряженно звенит.

— Не надо нас бояться.

— Чего мне вас бояться? — Лея хрипло смеется, но оружие не убирает. Подозрение не покидает ее, и она спрашивает: — Как вы узнали, что мы пойдем по этой дороге?

— Так мы вчера перед уходом договорились с Йокку, что пойдем с вами.

— Я и не знала, что лопоух у нас за главного.

Лопоух смущен. Ему не хочется ссориться с Леей. Хотя я чувствую: он рад, что козлоногие с нами. Он говорит примирительно:

— Не сердись, Лея. Кауда и Перна знали и любили Эрто. Нам лучше быть вместе.

Лея раздраженно фыркает. Убирает лук и, не оглядываясь, идет вперед. Я иду за ней. Йокку с козлоногими — следом. Я понимаю, почему Лея сердится. В городе она была главной. Ей казалось, что все решения она принимает сама, а оказалось, что лопоух договорился с козлоногими без ее ведома. Мне хочется помочь ей справиться с раздражением, но я не знаю, как объяснить, что нам лучше держаться вместе.

— Лея! — произношу я почти шепотом. Я впервые обращаюсь к ней.

— Эрто? — она останавливается и оборачивается.

Я не знаю, что сказать. Молча подхожу к ней и останавливаюсь. Она неожиданно делает шаг навстречу, берет меня за руку и тянет вперед. Мы некоторое время молча идем рядом. Наконец Лея говорит:

— Ты не думай обо мне плохо, Эрто. Я ведь понимаю, что с козлоногими безопаснее. Это все ужасная человеческая природа. Хочется все делать наперекор. Даже если это лишено здравого смысла.

Она смотрит на меня сбоку. Пытается увидеть мою реакцию.

— Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я не знаю, что ей ответить.

Мы идем вперед. Я чувствую, как уходит напряжение. Лея успокаивается. Искоса посматривает на козлоногих, словно изучая их. Теперь нас пятеро. От меня толку мало. Но остальные действительно знают, как обращаться с оружием. Я вспоминаю, как вчера городская нечисть расступалась, давая нам дорогу. Потом где-то внутри поднимается благодарность к козлоногим. За что?.. Не могу пока вспомнить...

Лес

К концу дня мы подходим к лесу. Солнце опускается к горизонту справа от нас. Наверное, Йокку прошел бы этот путь за полдня, но со мной группа идет медленно.

Лопоух разводит костер. Кауда достает из своего мешка посуду и продукты и берется за приготовление ужина. Лея предлагает помощь, но козлоногий отказывается:

— Отдохни, детка.

Лея не настаивает, но замечает:

— За два года, что я помню, не было ни одного вечера, чтобы я не занималась готовкой. Даже интересно... — Она умолкает, наблюдая за козлоногим.

Ужин мне нравится. Лея спрашивает:

— Вкусно?

В ее голосе слышно напряжение. Возможно, ей хотелось бы, чтобы мне не понравилось, но я киваю.

Кажется, она немного расстроена. Напряженно молчит, о чем-то размышляя. Потом неожиданно смеется:

— Знаете, парни, я чувствую себя мамочкой. Эрто должен любить только мою овсяную каша.

Все смеются.

После ужина меня клонит в сон. Йокку подкладывает мне под голову мешок, набитый травой. Откуда он его взял? Новые друзья негромко обсуждают, что делать дальше. Кауда говорит, что ночью нас искать не будут, а утром мы уйдем в лес, где нас трудно будет найти. Я не понимаю, почему нас вообще должны искать, и засыпаю под их мерный разговор.

Я просыпаюсь рядом с костром. Выныриваю из солнечного сна. Обрывки сновидения еще держатся в памяти, но свет костра гонит их прочь. У огня сидит козлоногий. Мне кажется, во сне он учил меня какой-то магии. В памяти звучат его слова: «Нож стреле не ровня». Но я не могу вспомнить, что они значат.

— Кауда? — Мой голос звучит слабо, но он встает, подходит ко мне и садится рядом.

— Что, Эрто?

— Расскажи мне об эльфах.

Некоторое время он молчит.

— Когда-то эльфы правили Южными землями. Хотя «правили» — не совсем то слово. Просто все знали: есть закон, есть справедливость. Есть сила. Есть мудрость. Вам доверяли. И вас любили.

Я чувствую, как в нем просыпаются воспоминания.

— Ты был ребенком, когда я познакомился с тобой. В ту весну яблони распустились рано. Иду я как-то по делам и вижу: мальчишка стреляет из лука. Пытается всадить стрелу в мишень, скрытую яблоневой листвой. А это не просто. Не всякий взрослый справится. То стрела мимо пройдет, то о ветку ударится. «Вот упрямый», — думаю. Подошел. Захотел поддразнить. Снял с пояса нож и метнул его в цель за яблоней. Шагов с пятнадцати. Ты ужасно расстроился и закричал: «Ты ближе стоял!» А я говорю тебе: «Нож стреле не ровня». Ну, у нас так говорят. Пословица такая.

Потом смотрю — ты чуть не плачешь с досады. Я и объяснил, что надо просто видеть мишень сквозь листву. А ты все равно возмущаешься: «Это нечестно! Туола стреляет, не применяя магию». Тут я и понял, что ты хочешь стрелять, как Туола. А это не каждому дано. Королева редко пользовалась магией. Волшебство жило в ней. Когда она хотела видеть мишень, она просто ее видела.

Я и предложил тебе этому научиться. Сказал: «Произноси сначала заклинание вслух, а потом мысленно. Магия растворится в тебе, и ты увидишь мишень за яблоневой листвой». Сказал так, а сам подумал: вряд ли у такого малыша получится. Но ты просто вцепился в эту мысль. Целыми днями торчал перед яблоней и тренировался.

Накануне летних каникул у тебя получилось. Ты взглянул на яблоню, сплошь покрытую розовыми цветами, и увидел контур мишени. Это открытие так потрясло тебя, что ты замер. Я в тот момент был рядом. Почувствовал это. Положил руку тебе на плечо, хотел подбодрить. А ты прижался к ней щекой.

Кауда умолкает, и я говорю:

— Я видел это во сне.

Козлоногий поворачивается ко мне:

— Это не сон. Это было.

— Не сон?

— Нет. Они не смогли тебя размагнитить.

Почему-то он отворачивается и проводит рукой по глазам. Потом снова поворачивается ко мне:

— Ты спи. И помни: в твоих снах — твоя память. Ты эльф.

Он подходит к костру подбросить дров. А я смотрю на него и думаю, что, может быть, смогу все вспомнить. И, может быть, я действительно эльф.

Наступает туманное утро. Солнце едва пробивается сквозь молочную пелену. Кауда хлопочет у костра: разливает по кружкам горячий кофе, переворачивает на медной сковороде лепешку. От нее идет приятный запах муки и свежего масла. Я вдыхаю этот тонкий аромат и вспоминаю мутный больничный напиток, который по странному совпадению тоже назывался кофе.

Лея держит в руках чашку. Она низко склоняется над ней, словно хочет вобрать в себя аромат до последней капли. Потом поднимает голову и смотрит на козлоногого:

— Сволочь ты, Кауда.

— Почему? — удивляется тот.

— Ты хочешь купить мою душу.

— Пей, детка. Твоя бессмертная душа не продается. Глоток хорошего кофе немного ее смягчит. Ничего худого от этого не будет.

Я смотрю на Лею. Она отламывает кусок лепешки. Вдыхает запах. Запивает горячим кофе. И я вдруг понимаю, что она должна чувствовать благодарность. Ведь так хорошо, когда есть на кого положиться. Я повторяю за ней: кусочек лепешки и глоток чуть сладковатого и в то же время горьковатого напитка. Мне кажется, я никогда не пробовал ничего вкуснее. Кауда смотрит на нас. Улыбается. Он знает цену своей работе.

Мы поднимаемся и направляемся в глубь леса по старой дороге. По ней давно никто не ходил. Солнце пытается разогнать туман. Но тот цепляется за низкий кустарник и траву. Я чувствую, что все напряжены. Рыжеватая шерсть лопоуха мелькает среди деревьев то справа, то слева от тропы. Он движется быстро, но, кажется, ничто не ускользает от его взгляда. Изредка Йокку подзывает к себе козлоногих и Лею. Они советуются, и мы снова идем вперед.

На полуденном привале мои спутники тихо обсуждают ситуацию. Они ничего не скрывают от меня, но говорят вполголоса, и я плохо понимаю, о чем идет речь.

— Это люди. Охотники на эльфов, — говорит Йокку. — Они курят траву. Я нашел несколько окурков. Да и трудно спутать следы их обуви. Только они мажут сапоги дегтем так, что за версту несет.

— Сколько их?

— Вначале было трое. Теперь — двое. Думаю, одного отправили за подкреплением. Оставшиеся следят за нами. Боятся, что мы свернем с дороги.

— Может быть, нам действительно уйти глубже в лес. Они не сунутся в чащу.

— Нам тоже опасно углубляться. Лес не любит чужаков. Может поднять огонь. Тогда нам туго придется.

— Может, договориться с этими? Ведь им ничего, кроме золота, не нужно.

— Это люди! Их обещания — ничто. Они возьмут золото и обманут. Пока они чувствуют свою силу, они возьмут все, что смогут: золото, Эрто, наши жизни и оружие.

— Как думаешь, много их?

— Обычно они собираются группами по тридцать — сорок человек. Живут в укрепленных лагерях вдоль рек. Раньше занимались тем, что ловили эльфов и сдавали их в клинику. Теперь этот источник дохода иссяк. Грабят прохожих и воюют друг с другом. Темная жизнь, лишенная смысла.

— Как думаешь, когда они нападут?

— Думаю, ночью. Соберутся с силами и ударят, когда мы будем спать. Будут действовать наверняка. Будут кричать: «Сдавайся!», но никого не пощадят, кроме эльфа. Бизнес есть бизнес. Ценится только то, за что платят. За жизнь козлоногого или лопоуха не выручишь и ломаного гроша. Эльфы же по-прежнему в цене.

— Пора поменяться ролями. Возьмем этих двоих и расспросим хорошенько. Ты видишь их?

— Да что их высматривать. Пыхтят, как паровые машины, и воняют, как рыбьи потроха.

Перна и Кауда поднимаются и уходят. В ближних кустах слышна слабая возня и ворчливый голос Кауды:

— Ну, тихо, тихо! Никто вас не обидит. Давайте ваши игрушки.

Из кустов поднимается коренастый крепкий мужик с широкой лохматой бородой. Руки его связаны за спиной. Он злобно сплевывает, показывая желтые зубы. С мрачным видом идет к костру. Следом Перна выводит худого парня в грязной рваной рубахе, с жидкой бороденкой и спутанными светлыми волосами, сквозь которые просвечивает розовая кожа черепа. Он с опаской оглядывается на козлоногого. Но тот не выглядит агрессивным. Спокойно подталкивает пленника в центр поляны.

— Ну, здравствуйте, гости дорогие. Куда путь держите? — насмешливо приветствует пленников Перна.

Те переглядываются и молчат. Младший, наверное, без приказа старшего слова не скажет. А старший выглядит закоренелым бандитом. Перна усмехается.

— У вас, ребята, нет выбора. Мы вас сейчас подвесим за ноги вон к той сосне, рядом с осиным гнездом. От вас так воняет, что осы просто взбесятся от таких соседей. К утру от вас только кости останутся. Будете висеть и тихо позванивать, чтобы другие такие же дураки сто раз подумали, надо ли им иметь дело с козлоногими. Ну что, будете вести вежливую беседу или мне достать веревку?

— Да что вам надо-то? — говорит наконец старший. — Мы вас не трогали. Так, наблюдали, куда идете.

— Ну и куда мы идем, по-вашему?

— Куда-куда. Куда надо, туда и идете. Нам-то что. Эльфа размагниченного зачем-то тащите с собой.

— Ага. Эльфа. А почем нынче эльфы идут?

— Так вы его на продажу? — оживляется бородатый.

— Может, и так. А вам-то что?

— Так можно сторговаться. Мы можем купить его у вас. За пару монет.

— Ну уж за пару. Мы сами за него десять монет отвалили.

— Врешь. Откуда у вас такие деньги? Да и в резервации за этого доходягу больше двадцати монет не дадут.

— Вру, не вру — это мое дело. Только я с твоим начальством хочу поговорить. И ты нас прямехонько к нему отведешь. Или осиное гнездо тебе больше по вкусу?

Бородатый задумывается. Предложение ему не нравится. Привести чужих в свой лагерь — за это по головке не погладят. Но и висеть на дереве ему тоже не хочется. Он долго думает. Наконец соглашается.

— Если наши узнают, что это мы вас привели, убьют. У нас с этим строго. Поэтому вы нас отпустите заранее. Мы исчезнем, как будто ни при чем. Вы сами дойдете.

— Вижу, ты не глуп. Только не вздумай хитрить. Попытаешься увести нас в сторону — веревка у меня всегда под рукой, а осиные гнезда в этом лесу на каждом шагу.

— Богом клянусь. Все сделаю по чести. — Мужик прикладывает два пальца ко лбу, а потом к сердцу.

— Кем-кем ты клянешься? — удивляется Перна.

— Богом.

— И кто это у вас?

— Это у них высшая сила, — вмешивается Лея. — Вроде святых эльфов, только в едином лице.

— И что, сильно они верят в эту высшую силу?

— Кабы по-настоящему верили, может, и был бы прок. А так, как они верят, — одно паскудство. Когда туго приходится, голосят во всю глотку: «Господи, помоги», и, когда врут и жульничают, тоже приговаривают: «Господи, помоги».

— С такой верой недолго они продержатся. Глотки друг другу перегрызут.

— Ну так они этим и занимаются каждый день. Живут как-то. Может, этот их добрый бог ждет, когда они образумятся. А может, и нет его вовсе. Потому что то, что творят они, — безбожно.

— Послушай, — говорит Перна бородатому мужику, — ты убиваешь и совершаешь зло ради денег. Зачем тебе монеты?

— Я куплю ферму и буду жить своим трудом.

— Для этого ты убиваешь эльфов?

— Я не убиваю. Я продаю их. Убивать их нельзя. Если эльфа убьешь, Рыжий Эрик башку снесет. У него с этим строго. Сам сдохни, а эльфа живым в лагерь доставь.

— Вот ведь тролличье племя. — Кауда берет мужика за ворот рубахи и разворачивает к себе. — Ты понимаешь, что сам уничтожил свой мир? Мир, в котором могла быть справедливость. Мир, который хранили эльфы. Вы уничтожили тех, кто мог бы сделать вас счастливыми. На что ты надеешься? К тебе на ферму придут люди с оружием и отберут у тебя все. Кто защитит тебя? Кто рассудит по справедливости?

— У меня тоже есть оружие.

— Оружие! Ты думаешь, что оружие может сделать мир справедливым. Ты не понимаешь, что оружие — последнее прибежище зла. Что нет конца тому, что вы затеяли. Только смерть и разрушение.

Мужик смотрит на нас снизу вверх. Потом неожиданно говорит:

— Наш Бог милостив. Он простит нам грехи. Спасет и поможет.

Все оторопело смотрят на бородатого.

— А-а-а! — машет рукой Перна. — Сами не ведают, что творят. А всыпать им розгами по ягодицам некому. Потому что бог их добр и терпелив. Хорошо устроились, тролличьи дети.

Мы встаем и идем вперед. Я мало что понимаю из разговора у костра. Чувствую темную угрозу, исходящую от бородатого мужика и его худого напарника, но верю, что козлоногие справятся.

Какое-то время мы идем по лесной дороге. Бородатый и его молодой товарищ — впереди. Перна и Кауда следом. Йокку движется рядом с нами в лесной чаще. Лея замыкает группу. Иногда я оглядываюсь на нее. Она смотрит мне в глаза, и я чувствую: ей хотелось бы поговорить со мной. Но мы идем молча.

Дорога уходит в ущелье. Невысокие холмы встают справа и слева. Мы сворачиваем на едва заметную тропу, уходящую вправо, и поднимаемся по склону к вершине холма. Наверху останавливаемся и осматриваемся.

Вниз уходит склон, поросший низким кустарником. Деревьев нет. Лесной пожар сжег здесь все много лет назад. Внизу блестит изгиб реки. На мысе, выступающем в реку, стоит укрепленный лагерь. Частокол из толстых заостренных бревен. Пять вышек, на которых видны фигуры часовых. Ров наполнен водой. Мост поднят. Ворота закрыты.

— Это ваш лагерь?

— Чей же еще? Наш. У нас Рыжий Эрик за главного. А километров тридцать вверх по течению Безносый заправляет.

— Не беспокоят соседи?

— Бывает. Но сейчас замирились. Делить особо нечего. У нас всего одна эльфийская девчонка. Скоро придут купцы. Сдадим товар и по домам.

— У вас в лагере есть пленные эльфы? — оторопело спрашивает Кауда.

— Ну да. Я же говорю — девчонка. Подросток. Но ужасно хитрая. В клетке сидит. Вон там. Посреди центральной поляны.

Я всматриваюсь. Посреди поляны стоит металлическая клетка на колесах, похожая на ту, что стояла у выхода из клиники. Кажется, в ней никого нет. Как будто навалена куча тряпья. Дым от костра мешает рассмотреть. Потом мне кажется, что я вижу девочку в углу клетки. Я вижу, как блестят ее глаза. Когда дым рассеивается, мне на мгновение кажется, что я знаю ее.

— Это Тэя. Твоя сестра, — тихо произносит Йокку, глядя на меня.

Лея слабо охает. Кауда свистит и подходит к бородатому. Вид козлоногого не сулит тому ничего хорошего.

— Ты, — с плохо скрываемой злостью шипит козлоногий. — Отвечай мне, тролличий потрох. Что с ребенком в клетке?

— Да что с ней станет? — Мужик ерзает. — Сущий дьяволенок. Сидит в клетке и колдует. Наши ждут не дождутся, чтобы сбыть ее купцам. Того и гляди сбежит. Уже и часового к ней приставили.

— Она размагничена?

— Если бы. Хлопот бы не было. А так одно беспокойство. Наш предводитель хотел сначала взять за нее сорок монет. Теперь готов за двадцать отдать. Лишь бы избавиться.

— Что с ней не так?

— Исчезает, зараза. Когда в первый раз пропала, часового чуть не повесили. Замки на месте. А девки нет. Хорошо догадались потыкать прутом. Там она и оказалась. В клетке. Только не видно ее. Так и дурит нас все время. То появляется, то исчезает.

— Это Тэя-невидимка, — тихо произносит Лея. — Я-то думала, что сказки врут про нее. Мол, прячется так, что никто найти не может. А это правда, оказывается.

— Правда, правда! — ворчит Кауда. — Только нам сейчас думать надо, как вызволять девчушку.

Атака

Ближе к вечеру, когда солнце опускается почти к самой кромке леса, в лагере начинается движение.

— Куда это они засобирались? — спрашивает Кауда бородатого.

— Куда-куда. К вам в гости. Петька, должно быть, пришел и рассказал, что вы по дороге эльфа ведете и к ночи будете у реки. Там брод. Рыжий Эрик рассчитывает, что вы заночуете на этом или на другом берегу. Думает взять вас тепленькими.

— Хм. Бесхитростный план. А ты, не иначе, должен их встретить и проводить к месту. Так, что ли?

— Ну да.

— Если мы тебя сейчас отпустим, ты куда отправишься? Побежишь своим докладывать?

— Что я, дурак, что ли. Если я сейчас явлюсь к Рыжему и скажу, что оставил пост, да еще вас с собой привел, он меня самолично повесит. Дисциплина у нас строгая. Васька-то дурак дураком, — мужик кивает на парня, — побежит все рассказывать. Его, дурака, может, и пожалеют. А меня-то сразу представят к высшей мере. Рыжий давно на меня зуб точит. Считает, что я на его место мечу. Так что отправить меня на тот свет для него одно удовольствие. Да только я не пойду сейчас в лагерь. Сами как-нибудь разбирайтесь без меня. Я к себе пойду. В деревню. Там с мужиками соберем отряд и будем отбиваться. Куплю корову. Женюсь. Что еще надо?

— Вот слушаю я этого идиота и диву даюсь. Ведь будь эльфы здесь, давно был бы с женой и коровой. И никто бы его не тронул. Потому что были бы мир и справедливый порядок. Так нет. Они всех эльфов извели и теперь сидят по углам со своим жалким оружием и ждут, когда им их глупые головы посшибают те, у кого силы больше. Э-э-х! Что тут скажешь. Нельзя дуракам волю давать. Потому что воля для них — это одно паскудное желание все под себя подгрести.

— Ты не ругайся зря. Что мы, не понимаем? Мы тоже кое-что понимаем. Только жизнь так повернулась, что по-другому стало нельзя.

— То есть жизнь так повернулась, что надо грабить и убивать. Так, что ли? А кто тебя за руку тянет убивать да грабить? Что же ты не можешь жить по совести?

— Ты весь из себя такой чистый и праведный. Да только где ты был, когда мы эльфов ловили? Что же не защитил их? Тоже ведь знал, что тебе не справиться с той силой, которая изменила мир. Вот теперь и расхлебывай кашу. А меня домой отпусти. Я в лагерь не пойду.

— Дядя, я тоже в лагерь не пойду, — неожиданно всхлипывает худой. — Рыжий драться будет, все уши оторвет. Я его знаю. Я с тобой пойду. В твою деревню. У меня больше никого нет.

— Тьфу. Тебя мне только не хватало, — ругается бородатый. Потом качает головой и добавляет: — Ну и черт с тобой. Хочешь со мной идти — иди. — Смотрит на Перну: — Отпустите нас. Не будет вам от этого никакого вреда. Хоть к себе уйдем, хоть в лагерь. Все без разницы. Вы теперь все знаете. Да и наши на ночь глядя не будут бегать за вами по лесу. Обойдутся как-нибудь без этого размагниченного. Цена за него — пятак, а хлопот — не оберешься.

В это время снизу слышится неясный гул. Как будто кто-то катит пустую металлическую бочку по камням. За поворотом дороги, ведущей к воротам лагеря, поднимается пыль. Часовые на башнях показывают куда-то вправо, за излучину реки. В лагере поднимается суета. Из шалашей выскакивают люди и бегут вдоль частокола, занимая позиции. В руках у них странные длинные предметы.

— Чем это они вооружены?

— Это новое оружие. Нам его продали купцы. Называется пистоль. Бьет на сто шагов. Пробивает любые латы — хоть медные, хоть железные. Страшная штука, — бородатый ухмыляется. — Сейчас вдарят по этим. Мало не покажется. Будут удирать без оглядки до самого своего лагеря.

Наконец из-за поворота в клубах пыли появляется странное сооружение. По виду — обычная телега, закрытая со всех сторон деревянными щитами. Телегу толкают несколько лохматых мужиков, укрываясь за щитами. Добравшись до поворота дороги, ведущего к воротам, они разворачивают свое сооружение. Оно встает напротив ворот и поднятого моста. С частокола слышны выстрелы. Поднимаются облачка дыма. От щитов, закрывающих телегу, отлетают куски дерева. Однако видимого ущерба выстрелы не причиняют, и обороняющиеся прекращают стрельбу.

— Что это? — спрашивает Лея.

— Думаю, это то, что купцы называли пушкой, — отвечает бородатый. — Они хотели за нее двести монет. Но Рыжий пожадничал. Безносый, похоже, решил повоевать напоследок. Заплатил им. Теперь к нам явился. Хочет испытать свою силу.