Миры Чжу

— И что сейчас будет?

— Что-что. Вдарит со всей дури по воротам. От них только дыра останется. Там, за пригорком, думаю, вся их орава прячется. Как только брешь в частоколе пробьют, кинутся всей толпой. Если они пройдут через ворота, нашим конец. У Безносого человек пятьдесят в отряде. Наших в лагере — двадцать. Покрошат всех. Кого не побьют, тех к себе в отряд возьмут. После этого Безносого уже ничто не остановит. Все крепости по реке под свое начало соберет. А там, глядишь, и на город двинет. Конец вашим оркам и очкарикам в больнице. Будут на Безносого работать за так.

— Ладно. С вами все ясно. Не очень-то жалко дураков. Сами выбрали свою судьбу. Продали души за монеты. — Перна нависает над бородатым. — Но там, в центре этой бойни, девочка. Если с ней хоть что-то случится, я убью тебя, твоего тупого Ваську и всех ваших вонючих друзей. Ты понял меня, мешок с костями?

— Мы так не договаривались! — огрызается бородатый.

— А как мы договаривались? — Перна приставляет к горлу бородатого нож. Капля крови выступает на коже. Мужик сучит ногами, пытаясь отодвинуться от козлоногого. — Как мы договаривались? Думай, урод, скорее. Моего терпения надолго не хватит.

Мужик дергается, пытаясь лихорадочно что-нибудь придумать. Наконец шепчет:

— Драконий выродок! За какую-то паршивую эльфийскую девчонку готов пролить кровь простых людей.

Но козлоногий сильнее прижимает нож к его горлу. Бородатый пытается отползти и в ужасе выкатывает глаза.

— Дяденька, отпустите его, — хнычет худой. — Он не скажет. Я скажу. У него в кармане ключи от задней калитки. Там можно пройти незаметно.

Козлоногий убирает нож в ножны и пинает бородатого под ребра. Тот валится набок. Перна сует руку в боковой карман его штанов и достает связку ключей.

— Который?

— Самый большой. Тот, что поменьше, — от оружейного склада, — охотно сообщает худой. Бородатый злобно смотрит на него и сплевывает.

— Отпусти меня, козел. Я убью тебя.

— Ладно, успеешь еще. Сиди здесь и не дергайся. Моли своего доброго бога, чтобы все закончилось хорошо. Иначе не жить тебе в этом мире.

Перна поворачивается к Лее:

— Видишь клетку посреди поляны, за оградой? Мы с Йокку пойдем за девочкой. Пока доберемся, совсем стемнеет. Но как управимся — пару раз факелом махнем. Увидишь. После этого спускайтесь к реке.

— А с этими что делать?

— Этих перед уходом пусть Кауда к дереву привяжет так, чтобы через часок освободились. Там, в лагере, такое начнется, что последним дураком быть — возвращаться. Пусть домой идут. К коровам своим.

Перна и Йокку уходят в низкорослый кустарник и пропадают из виду. Я вижу только легкие покачивания стеблей там, где они продвигаются к крепости. Я думаю, что, наверное, задняя стена частокола тоже охраняется, но, возможно, перед атакой защитники соберутся у ворот.

Перна

Подходим мы с Йокку к южной стене крепости. В двадцати шагах течет река; у деревянных мостков лодка привязана. Лопоух показывает мне тропинку: идет она прямиком от мостков и в забор упирается. «Здесь калитка», — говорит. И точно. Щель между дверью и стеной хорошо видна, на двери деревянная ручка. Видать, защитники часто ходят тут по хозяйству и не очень-то скрывают этот проход.

Наверху частокола, спиной к нам, стоит часовой и смотрит, что происходит у северной стены. А там крики и ругань: командир пытается свою бестолковую команду по местам расставить.

Йокку отходит немного от стены и снимает с пояса веревку с гирьками. Я вставляю ключ и осторожно поворачиваю в скважине. Замок открывается, но дверь не поддается — изнутри заперта на задвижку. Пытаюсь ножом отодвинуть щеколду. А она ржавая — возьми да скрипни. Часовой поворачивается к нам, выставляет вперед ружье и спрашивает:

— Кто здесь?

— Это я, Борода. Мы с Васькой через ворота пройти не можем, — говорю вполголоса.

— Ну-ка отойди от стены. Я гляну на тебя, — приказывает тот и наклоняется вперед, держа перед собой факел.

Йокку бросает веревку с грузиками и сдергивает бедолагу. Тот вскрикивает и валится вниз, ко мне в объятия. Я его принимаю как положено: по голове кулаком, чтобы орать не вздумал, да тряпку в рот. Связываю и усаживаю спиной к стене. А ружьишко и сабельку забираю. Он сидит, глазами вращает, будто сказать что-то хочет. Ну, я нож ему к морде приставляю и тряпку изо рта вынимаю.

— В каких грехах покаяться хочешь? — спрашиваю.

Он и давай хныкать:

— Отпустите меня, люди добрые. Никому я зла не делал. Домой к жене и детям пойду.

Опять про корову не забыл — будто ради этой коровы они тут и творят свое черное дело. Сдались им эти буренки.

— Ты тут посиди, — говорю, — мы тебя на обратном пути освободим. А сейчас нам внутрь надо. Знаешь что-нибудь про эльфийскую девочку?

Он, как про девочку услышал, заговорил быстрым шепотом:

— Я вам один секрет скажу. Только вы меня не убивайте. Детей моих пожалейте.

Вот, думаю, тролличий потрох, детей его пожалеть... Сам-то что творит — ни о ком не думает. Смотрю я на Йокку. Тот головой кивает: «Послушаем, мол». Да я и сам так думаю. Не похоже, что мужик хитрит — жизнь свою спасти пытается.

— Ну говори. Только если соврешь, не видать тебе ни жены, ни коровы.

— Да чтоб мне на том свете в огне гореть, правду скажу. Только отпустите, — частит он. — Там часовой с ключом. Только тем ключом открывать клетку нельзя — сигналка сработает. Надо сначала правое заднее колесо телеги, то, что побольше, повернуть на полный оборот. Тогда и открывать можно.

— Ну, — говорю, — если не соврал, будет тебе за это награда. Отпущу к жене твоей и корове. А сейчас сиди и молчи, потому как, если нас схватят, брат мой сюда придет и тебе голову отвернет.

Сунул я мужику в рот тряпку, а сам думаю: «Что у них за вера такая, что при жизни можно зло творить, а чуть прижмет — так сразу защиты и прощения просить? Что же они не понимают простого: не делай зла — и прощения просить не придется. Это, видно, у них от слабости да от веры их всепрощающей. Портит она их только, ко злу склоняет. Как если мать ребенка балует — не жди от него проку». Посмотрел я на бедолагу, а он сидит, головой качает. Видно, смирился.

Ну вот. Я ножом открываю задвижку, и мы проходим внутрь ограды. Уже совсем темно. Вдоль стен горят масляные фонари. У северных ворот мужики переругиваются. В центре двора стоит телега с клеткой. Рядом — часовой с ружьем. Только он не столько за клеткой смотрит, сколько на ворота таращится. Видать, опасается. Мы с лопоухом ползем по-пластунски через грязный, заваленный хламом и какой-то дрянью двор.

Добираемся до телеги, подлезаем под нее. Слышу: в клетке кто-то ворочается. Часовой подходит ближе, встает совсем рядом. Я хватаю его за ноги и втаскиваю под телегу. Сверху наваливается Йокку. Тот и пикнуть не успевает. Связываю его, снимаю с пояса ключ от клетки. Потом беру его ружьишко, снимаю лохматую шапку. Напяливаю все это добро на себя. Думаю: в темноте и при слабом свете фонарей не разберут.

Слышу, лопоух тихо зовет:

— Тэя. Тэя. Это я, Йокку. Слышишь меня?

Потом еще раз:

— Тэя, это я, Йокку.

Наконец в клетке слышится шорох:

— Йокку? Как ты здесь оказался?

— Мы за тобой пришли! — я слышу, как у него дрожит голос. — Со мной Перна. Мы сейчас откроем клетку и заберем тебя.

— Нельзя открывать. Сигналка сработает. Они всегда сначала колесо поворачивают.

— Знаем, знаем, милая. Перна все сделает как надо.

Я поворачиваю заднее колесо, отключаю сигнализацию. Поднимаюсь, чтобы открыть замок, и тут чувствую: что-то твердое упирается мне в спину. Видать, кто-то из местных подкрался и теперь тычет в меня своим ружьишком.

— Ну-ка отойди от клетки и убери руки за голову. Иначе пальну.

Точно, с ружьишком. Первым делом смотрю туда, где стоял Йокку. Его и не видно совсем — наверное, присел под телегу. Кладу руки за голову и немного пячусь назад. Ну а противник мой сильнее стволом надавливает, удержать пытается. Зря он это делает. Стоял бы в паре шагов — мог бы всадить пулю между лопаток. Я резко поворачиваюсь, так что ружье оказывается у меня под мышкой. Мужик от неожиданности подается вперед, и его перепуганная рожа оказывается прямо перед моими глазами. Ну, я и прикладываю ему рогами по лбу. Не сильно — я ведь могу рогами доску перешибить, — но ему и этого хватает: охает и валится к моим копытам.

Оглядываюсь и вижу, что Йокку держит лапы вытянутыми вперед, как будто кого-то обнимает внутри клетки. Только кого — не видать.

— Йокку, где Тэя?

— Она здесь. Прячется.

— Тэя, девочка моя. Нам надо уходить. Иди ко мне, милая.

Стою я у открытой дверцы клетки и тоже протягиваю руки вперед. Но она не идет ко мне.

— Я не могу уйти. Я здесь не одна.

— Кто с тобой?

— Мой домовой. Он прикован.

Я стал шарить внутри клетки, нащупал цепь, потянул — а она к решетке прикреплена.

— Сейчас, милые. Сейчас. С этим мы быстро.

Достаю тесак и рублю прут. Ржавая рухлядь легко поддается, освобождаю цепь. Перебираю ее и вдруг чувствую, как кто-то вцепляется мне в руку.

— Иди ко мне, родной. Это я, Перна, — тяну его. Он послушно идет. Беру его на руки, а он легкий, как пушинка. Тэя выбирается следом. Я не вижу ее, но она прижимается головой к моей груди, и я понимаю, как она выросла. Прошло два года с тех пор, как я видел ее в последний раз. Домовой держится за меня так крепко, что у меня даже рука отнимается.

— Осторожно, мой хороший. Ты так меня без руки оставишь.

Он чуть ослабляет хватку, но чувствуется, как ему нужно это ощущение близости к живому.

Йокку прикрывает дверцу клетки. Я пару раз взмахиваю факелом слева направо, давая сигнал нашим на холме, и мы бежим к калитке. В это время гремит пушечный выстрел. Оглядываюсь и вижу, как разлетаются разбитые створки ворот, падают балки перекрытий. Огонь поглощает воющих от ужаса разбойников. Понимаю, что Безносый начал свою ночную атаку.

Мы почти подбегаем к калитке, когда Тэя вдруг резко дергает меня за руку и останавливается:

— Мое снаряжение в оружейной. Мне нельзя без него.

— Что делать будем? — спрашивает Йокку.

Я понимаю, что Безносый еще пару раз ударит из своей пушки, его головорезы пойдут в атаку, а доблестные защитники крепости кинутся к южной калитке, чтобы сбежать. Надо уходить. Только я об этом подумал, как раздается очередной пушечный выстрел.

— С оружием Тэи я разберусь, — говорит Йокку. — А вы уходите. Возьмите лодку. Когда мы входили, я приметил весла — стоят справа, у калитки. Поднимайтесь на лодке вверх по течению. Встаньте на этом берегу и спрячьтесь. Я найду вас.

Отдаю Йокку связку с ключами. Он исчезает в темноте. А мы с Тэей бежим к калитке. Выходим. Связанный мужик сидит на своем месте. Похоже, он не очень надеялся, что мы вернемся. Даже обрадовался, когда меня увидел, — закивал, заерзал. Я вытаскиваю кляп, развязываю его и ставлю на ноги. Он поворачивается, чтобы уйти, но я удерживаю его:

— Ты, значит, к жене и детям?

— Да, — говорит.

— Ты вот что, гаденыш. Как своего ребенка увидишь, да на руки его возьмешь, да в глазки его ясные посмотришь, — тут меня вовсе ярость берет, — ты вспомни про эльфийскую девочку, которую в клетке держал.

Тэя дергает меня за руку: не надо, мол. А я не могу остыть. Убил бы его, да Тэя оттянула. Махнул рукой и отпустил. Он и дал стрекача так, что кусты затрещали. «К жене и детям, да к корове своей, — подумал я. — Может, он и не совсем закоренелый бандит. Просто их всех, мужиков этих, приняла новая суровая и несправедливая жизнь, а они покорно согласились с ее ужасными правилами. Не всем дано идти своим путем. Кто-то принимает путь, по которому его ведут».

Садимся мы в лодку. Домовой наконец отпускает меня — и вдруг показывается. Луна светит, и я вижу, как ужасно он выглядит: руки и ноги как веточки, спина сгорблена, как надломленный ствол деревца. Он садится на кормовую скамью, прижимается к борту. Тэю я не вижу, но слышу ее частое дыхание. Вставляю весла в уключины и гребу вдоль берега против течения, как мы с Йокку договорились. Подальше от горящего городища.

Проплыли мы немного. Вижу небольшой пляж под скалой — укромное место, пристать можно. Шум в крепости совсем стих, только в небе всполохи от пожара. Причалили. Мои пассажиры выбираются, а я вытаскиваю лодку на берег и прячу в кустах. Домовой подходит ко мне. Тут я вижу цепь, которой он был прикован к решетке. Держит он ее за свободный конец, как женщина держит край подола, когда переходит ручей. Цепь-то не просто к ноге привязана, а закреплена на расклепанном с двух сторон штыре, и штырь проходит через отверстие в его ноге. Повезло тому вояке, которого я отпустил. Если бы я раньше увидел этот штырь, убил бы гада.

— Больно тебе, Йа? — спрашиваю. А чего тут спрашивать, и без слов все ясно.

Нашел плоский камень и перерубил ножом звено цепи у ноги домового. Вынуть металлический штырь без инструментов не смог, а дергать и бередить рану не стал. Домовой провел своей твердой шершавой рукой по моей щеке:

— Ничего. С этим потом разберемся. Пойду поищу место, где мы сможем спрятаться. Ты пока побудь с Тэей, — и захромал в кусты.

Все это время у меня не было возможности поговорить с девочкой. Я слышал ее дыхание, держал за руку. Иногда она касалась меня, как будто хотела убедиться, что я рядом, что я настоящий, а не сон.

Достаю из мешка походный плед, стелю на землю:

— Садись, милая.

Она тянет меня за руку, усаживает рядом и упирается ладонью мне в щеку, заставляя повернуть голову в сторону:

— Я сейчас появлюсь, Перна. Ты не смотри на меня.

Вспоминаю металлический штырь в ноге домового, и мне становится страшно.

Она чувствует это и успокаивает:

— Не бойся. Со мной все в порядке. Просто моя одежда истрепалась. Висит лохмотьями.

У меня камень с души падает.

— Так это дело поправимое! — Достаю из мешка свою рубаху и протягиваю через плечо.

Она берет. Вскоре слышу ее тихий смех:

— Ну вот, теперь можно и не прятаться.

Оборачиваюсь. В темноте много не разглядишь, но в свете луны вижу заостренные черты ее лица. Рубаха ей до пят, поясом перетянута, а из широких подвернутых рукавов торчат худые руки.

— Ну как?

Девочка и есть девочка: даже в этом нелепом одеянии с чужого плеча хочет выглядеть хорошо.

— Отлично, — отвечаю, но гляжу на ее исхудавшие руки и хрупкие босые ступни, и слезы наворачиваются на глаза.

А она мне:

— Понимаешь, не могу пока вспомнить заклинание для починки одежды.

А я думаю: «Милая, с одеждой мы разберемся. Изладим тебе и костюм, и обувь в лучшем виде». А вслух говорю:

— Это дело поправимое.

Сидит она рядом со мной и лбом к моей руке прижимается, а я пошевелиться боюсь, чтобы не вспугнуть, чтобы не напомнить ей о том, что она пережила.

Вскоре из кустов появляется домовой. Подходит так бесшумно, что мы замечаем его только в тот момент, когда он, вынырнув из темноты, возникает прямо перед нами.

— Я нашел хорошее место. Тут недалеко.

Поднимаемся, собираем вещи и идем за ним. Он приводит нас к небольшой пещерке под вывернутыми корнями сосны. Домовые умеют создавать уют: он разровнял землю и устлал ее лапником. Мы бросаем сверху походный плед — и становится совсем хорошо.

Йокку

Я возвращаюсь к телеге с клеткой в центре лагеря. Не знаю, что делать. Как найти оружейный склад? Перна бы поймал одного из мужиков и заставил сказать, но мне это не под силу. Рассчитывать я могу только на свою смекалку. Оглядываюсь. У разрушенных ворот кипит схватка. Рыжий Эрик кричит на своих солдат, требует держать позицию. «Пока они боятся его больше, чем солдат Безносого, будут слушаться. А как Безносый насядет, так бросятся бежать. Никакими угрозами не удержать».

Тут слышу — пушка выстрелила. Раз. И еще раз. Частокол у ворот рухнул, брешь в укреплении расширилась. Оттуда повалил противник. Защитники, несмотря на проклятия командира, начали отступать. «Сейчас побегут к южной калитке, — думаю. — На что Рыжий надеется?» И тут до меня доходит, что это от жадности. Не хочет бросать награбленное. Борода говорил нам, что у банды и золото, и монеты, и эльфийское оружие есть. Много чего они награбили, добыли своим бесчестным трудом. Рыжий, видно, расстаться со своим добром не хочет.

Тут вижу: Рыжий какого-то мужика подзывает, хватает за шиворот и орет:

— Снимай рубаху!

«Зачем, — думаю, — ему рубаха?» Да и мужик, видно, не понимает, возмущается:

— А что я все время? Чуть что — сразу я.

Рыжий бьет строптивого кулаком в зубы да под ребра. Тот и давай с себя рубаху стягивать. А Рыжий не унимается:

— Привязывай к ружью, скотина! Поднимай повыше да маши почаще. Сейчас замиримся. Иначе они нас как тараканов передавят. — Он пинает помощника и толкает вперед, к воротам.

Тот с опаской, пригнувшись, бежит, держа перед собой ружье с привязанной к нему рубахой.

— Сдаемся! — кричит он в черный створ ворот.

Ну и его товарищи тоже кричат:

— Мы сдаемся! Пощадите!

Рыжий сплевывает под ноги:

— Вот племя сопливое. Повоюй с ними... Чуть что — сразу «сдаемся»!

По другую сторону крики и выстрелы стихают. Раздается гнусавый голос:

— Выходи по одному. Сдавай оружие.

Защитники городища тянутся за ворота. Слышен звон сабель и стук ружей, падающих в общую кучу. Когда последний защитник покидает крепость, раздается крик:

— А где Рыжий?

— Так прячется, наверно. Боится, что ты его убьешь!

— Выходи, Рыжий. Не трону.

Но призывы Безносого летят в пустоту. Рыжий пользуется суматохой и рысью бежит в глубь двора. Смотрю — он подходит к бревенчатому сараю без окон. Открывает замок, сдвигает засов и заходит внутрь. Я понимаю, что это и есть склад. Как я сразу не догадался искать строение без окон?

«А сейчас, — думаю, — Рыжий заберет все, что сможет унести, и удерет. И эльфийское оружие прихватит. Оно всегда в цене».

Вскоре в дверях сарая появляется Рыжий. За спиной у него мешок, видно, тяжелый: Рыжий кряхтит и сопит, да под его тяжестью сгибается. Он даже двери склада запирать не стал — сразу побежал тяжелой трусцой к южной калитке.

«Что делать? Идти за ним или проверить склад? — думаю. — Что, если он забрал вещи Тэи?» Потом соображаю, что с тяжелым мешком далеко он не уйдет. Если что — догоню в лесу. А на складе оружие Тэи может остаться. Решив так, бегу к складу. Хватаю фонарь, висящий у входной двери, и проскальзываю в полуоткрытую дверь.

Оглядываюсь. Стоят ружья, составленные в козлы. Рядом ящики. Откидываю крышку — вижу желтоватый металлический блеск. Золото? Беру в руки несколько небольших цилиндров с заостренным концом и понимаю, что это припасы для ружей. Открываю еще несколько ящиков, но везде только оружие и припасы к нему. В нескольких мешках лежит драконья сбруя. Зачем она им?

Перерыл все — нигде нет эльфийского оружия. Думаю: «Забрал Рыжий с собой все снаряжение Тэи». Надо было бежать за ним сразу, как он вышел со склада.

Уже собираюсь уходить, как вдруг вижу: одна из стен завешана тканью. Откидываю ее — а там колчан висит, рядом еще один. Освещаю их, трогаю: оперение эльфийских стрел ни с чем не спутаешь. Рядом на перевязи висят два коротких эльфийских меча, а чуть в стороне — кольчужка. Точно Тэина, ее размер.

В это время за стеной слышатся голоса. Я хватаю снаряжение Тэи, задуваю фонарь и бросаюсь вон. И вовремя: только я выскакиваю за дверь, как к ней подходят мужики.

— Ну, показывайте ваш золотой запас, — звучит гнусавый голос.

«Безносый», — понимаю я и бегу к южной калитке.

Эрто

Мы ждем сигнала от Перны.

— Ты помнишь Тэю? — спрашивает Кауда. — Твою сестру?

— Нет.

Козлоногий качает головой.

— Твоя младшая сестра. Ты подарил ей манок домового незадолго до того, как мир изменился. Вспомни, Эрто.

Зыбкий сон. Маленькая девочка стоит передо мной. В ее переднике белые морские камушки. Они сыплются к ее ногам. Она чем-то расстроена. Я снимаю цепочку с деревянной трубочкой, надеваю ей на шею и застегиваю маленький замочек. Это Тэя. Моя сестра.

— Тэя.

Лея печально смотрит на меня. Кауда берет мою руку.

— Она недалеко. Скоро ты увидишь ее.

Я не знаю, верить ли этому. Мое настоящее оторвано от прошлого. Оно полно опасностей. Мне остается только положиться на моих новых друзей. Я слушаю и слушаюсь.

Мы видим, как внизу, в крепости, Перна машет факелом. Можно спускаться к реке. Кауда развязывает бородатого мужика и Ваську, подталкивает их в сторону леса.

— Лучше вам, ребятки, нам больше не попадаться. Живите мирно. И молите своего бога, чтобы в ваш мир вернулась справедливость.

Разбойники уходят, а мы осторожно спускаемся по склону холма. Обходим стороной городище. Там пылает огонь, раздаются крики, выстрелы.

— Новый князь расширяет свои владения, — тихо говорит Кауда.

Мы подходим к реке. Я слышу шум воды. Прибрежные заросли встают перед нами черной стеной. Навстречу выходит Йокку.

— Ну что? — спрашивает Кауда.

— Мы вывели их.

— Их? — удивляется козлоногий.

— Вместе с Тэей был домовой.

Лея присвистывает:

— Домовой? Никогда их не видала.

— Увидишь, может быть. Если он захочет показаться.

Мы спускаемся к берегу. Я сажусь с Леей на бревно. Оно еще теплое после дневного зноя. Козлоногий и лопоух подходят к самой воде, о чем-то советуются. Я слышу их голоса, но не могу разобрать, о чем они говорят. Потом Йокку исчезает в темноте, а Кауда возвращается к нам и молча опускается рядом со мной.

Мы сидим на бревне и смотрим на реку. Вода тихо плещет у берега. Справа бесшумно появляется лодка. Кауда и Лея вскакивают. Козлоногий входит в воду и подтягивает лодку к берегу. С лодки спрыгивает Йокку. Следом за ним сходит Перна. Он подает руку девочке в широкой не по размеру рубахе, помогая ей сойти. Потом берет на руки и переносит на берег странное существо.

«Это, наверное, домовой», — думаю я.

Смотрю на Лею. В слабом свете луны я вижу лишь черноту ее полуоткрытого от удивления рта. И тут вдруг в памяти всплывает: «Йа! Домовой!»

Девочка бежит от лодки ко мне. Я встаю ей навстречу, но с трудом узнаю в ней ту, что видел во сне. Та была совсем малышкой, а передо мной подросток. Она подходит, поднимает руки, обхватывает мою голову, пригибает, прижимается лбом к моему лбу и горячо шепчет:

— Эрто! Мой Эрто!

Я хочу ей что-нибудь ответить, но не знаю, что сказать. Она прижимает ладонь к моим губам:

— Молчи! Я знаю! Перна все рассказал мне. Это не страшно. Я помогу тебе, — она поправляется: — Мы с домовым поможем тебе. Ты все вспомнишь. К тебе вернется сила, и ты станешь прежним.

Она гладит меня по щеке твердой ладошкой, пригибает мою голову ниже, целует в лоб и обнимает за шею. И я почему-то верю ей. Верю, что она сможет вернуть мне прошлое.

— Тэя, — говорю я.

— Да, я твоя Тэя.

Прихрамывая, подходит домовой и берет меня за руку.

— Йа! — произношу я.

Он молча кивает.

Кауда торопит всех:

— Пора. Переберемся на другой берег. Там безопаснее. Отдохнем. А утром пойдем дальше.

Мы садимся в лодку. Я и Тэя — на корме, домовой — у нее на коленях. Не знаю почему, но мне хочется быть рядом с ними. Тэя берет меня за руку и шепчет:

— Эрто.

— Тэя, — говорю я шепотом и вдруг понимаю, что могу доверять ей. Что она действительно моя сестра. Что были когда-то в моей жизни и домовой, и козлоногие, и Йокку. И Лея. Что было у меня прошлое. Надо только вспомнить его.

Я смотрю на Лею и Йокку. Они сидят на носовой скамье лодки и о чем-то тихо шепчутся. Перна и Кауда гребут, бесшумно погружая весла в воду. Мы плывем по лунной дорожке, протянувшейся к противоположному берегу.

Потом идем по лесной тропе. Йокку реже углубляется в лес и больше времени проводит рядом со мной. Вероятно, потому что опасность позади. Я молчу. В моем сердце нет страха. Но в нем нет и других чувств.

Йокку вздыхает и говорит:

— Когда-то ты помог мне пройти через Заколдованный лес. Я расскажу тебе все, и ты вспомнишь.

Он поворачивается к Перне и говорит:

— Можно заночевать. Завтра к полудню доберемся до места.

Перна и Кауда оборудуют лагерь. Йокку помогает им. Я сижу, прислонившись спиной к сосне, и неотрывно смотрю на сестру. Мне кажется, что, если я хотя бы на мгновение отведу от нее глаза, она исчезнет, как и все мои сны.

Тэя сидит у моих ног. Домовой лежит перед ней, а она с помощью заклинания пытается вынуть металлический штырь из его ноги.

— Потерпи, мой хороший. Наверное, я что-то напутала или забыла какое-то важное слово.

Она протягивает раскрытые ладони к ране и снова шепчет заклинание. Но штырь крепко врос в ногу домового и не выходит.

— О, святые эльфы. Помогите мне вспомнить.