Дрожи от меня. Вместо сердца.

Я замерла, боясь пошевелиться. Мир снова качнулся.

— И ты, — добавил он, едва касаясь губами моей мочки, — сегодня тоже моя. Я тебя не трону, если сама не попросишь, но спать ты будешь рядом.

— Рядом? — пискнула я, чувствуя, как краснею до корней волос.

— Мур, ты издеваешься? — он кивнул в сторону огромной кровати, застеленной белоснежным бельем. — Ты думаешь, я позволю тебе ворочаться на этом неудобном куске поролона в гостиной? Пошли.

Я сглотнула, глядя на это бескрайнее белое море. Кровать была огромной, но в моих глазах она сейчас сжималась до размеров крошечного острова, на котором нам придется уместиться вдвоем.

— Но там же... одна подушка. То есть, я имею в виду... — я запнулась, чувствуя себя полной дурой.

Яр не выдержал и негромко рассмеялся, обнажая ровные зубы. Этот смех смыл остатки его холодности.

— Подушек там хватит на небольшую армию, Зи. Иди. Я сейчас приду.

Я послушно проскользнула мимо него, стараясь не задеть плечом, и нырнула под тяжелое, пахнущее свежестью одеяло. Кровать была мягкой, обволакивающей, но я лежала на самом краю, боясь пошевелиться, уставившись в панорамное окно, где огни города казались далекими звездами. Я чувствовала себя как в стеклянном кубе, выставленном на всеобщее обозрение.

Через пару минут я услышала, как вошёл Ярослав. Тихий шорох ткани: снял футболку; мягкий шелест трикотажа — домашние штаны скользнули вниз по ногам. Я сильнее сжала край одеяла, когда его мерные шаги по мягкому ковролину направились в сторону окон, прямо в моё поле зрения.

Я видела его в профиль на фоне ночного неба, а в стекле, как в тёмном зеркале, отчетливо проступало его отражение. В этом полумраке фигура Яра казалась вылитой из темного металла — ничего лишнего, только мощь и рельеф. Широкие плечи, узкие бедра и мышцы спины, которые перекатывались под кожей, когда он поднял руку. Я завороженно рассматривала его: татуировки, уходящие за край обзора, и шрамы — следы его реальной, пацанской жизни. На фоне огней мегаполиса он выглядел как хозяин этого города, который наконец-то заперся в своем логове.

Яр нажал на кнопку пульта у окна, и тяжелые автоматические жалюзи начали медленно, почти бесшумно ползти вниз, «съедая» его отражение и огни города, постепенно погружая комнату в густую, интимную темноту. Как только последний луч света исчез, я затаила дыхание.

Я отчетливо слышала его шаги. Он снова обошел кровать, возвращаясь на свою сторону, и остановился прямо за моей спиной. Матрас под его весом ощутимо прогнулся, и я невольно сжалась в комок у самого края. По звукам и тому, как изменилось давление на кровать, я точно знала: он лег на спину и закинул руки за голову. В его движениях чувствовалась какая-то ленивая мощь, которую не нужно было видеть, чтобы ощутить.

Между нами было добрых полметра, но в этой кромешной темноте я кожей чувствовала исходящий от него жар.

В спальне воцарилась тишина. Я лежала, боясь даже вздохнуть поглубже, пока его голос не разрезал темноту:

— Расслабься, Мур. Я же сказал — не трону. Если будешь так сжиматься, завтра не разогнешься.

— Я стараюсь, — прошептала в подушку.

— Иди сюда, — мягко, но властно приказал он.

Я помедлила секунду, но потом медленно, всё еще не оборачиваясь, придвинулась назад. Яр перекатился на бок, сокращая последние сантиметры между нами. Его тяжелая рука легла мне на живот, и он одним коротким движением впечатал мою спину в свою широкую грудь.

Я оказалась в надежной и тёплой ловушке. Моя голова пристроилась прямо под его подбородком, а его ноги слегка коснулись моих.

Это не было принуждением. Это было... правильно. Впервые за весь этот сумасшедший вечер мой пульс начал замедляться, а паника отступила. Я чувствовала его всем телом: непреклонную сталь его грудной клетки, мерные удары сердца в мою спину и жар, который теперь окутывал меня целиком. Его дыхание шевелило волоски на моей макушке, и я почувствовала, как по телу разливается тяжелая, благословенная усталость. В руках Яра я внезапно ощутила себя в самой безопасной крепости в этом мире.

— Знаешь... — подала я голос, когда сон уже начал путать мысли. — Дима не разрешал мне брать его вещи. Он говорил, что у каждого должно быть своё место и свои тряпки. И что в его футболках я похожа на бесформенное нечто, а не на нормальную девушку.

Я почувствовала, как рука Яра на моем животе чуть сильнее сжалась, а его грудь за моей спиной качнулась от тяжелого вздоха.

— Твой Дима просто сказочный олень, Мур, — прохрипел он мне в макушку. — В моей рубашке ты выглядишь так, что мне хочется запереть эту квартиру и никогда не выпускать тебя наружу.

Я почувствовала, как его губы медленно, дразняще коснулись моей шеи, выбивая из легких остатки воздуха. Он обещал не трогать, но его действия говорили об обратном. Каждое его прикосновение было как удар током, плавящий мою волю.

— Яр... — сорвался с моих губ прерывистый вздох, больше похожий на стон. — Ты же сказал...

— Я много чего говорю, Мур, — прошептал он прямо в кожу, и я почувствовала, как его улыбка обжигает мою шею. — Но когда ты так дышишь в моих руках... у меня заканчивается терпение.

Я запрокинула голову, подставляя ему беззащитную шею, давая полный доступ к себе. Всё вокруг померкло, перестало существовать. Был только его запах и тяжелая рука, которая начала свое медленное, уверенное движение вниз по моему телу.

Его пальцы скользнули под край рубашки. Он не спрашивал разрешения, он забирал то, что видимо, как ему казалось, принадлежало ему по праву. Я вздрогнула, когда его ладонь коснулась бедра, и по коже пробежала волна таких мурашек, что у меня перехватило дыхание.

— Сладкая девочка... — прорычал он, и я почувствовала, как его хватка на моей талии усилилась. — Моя. Слышишь? Только моя.

Его рука опустилась ниже, туда, где кожа была самой нежной, и я поняла, что пропала. Он действовал так уверенно, будто изучал меня годами, будто его пальцы знали каждый мой секрет, каждую точку, способную довести до безумия. Я была не «девушкой Димы», не «студенткой из общаги» — я была его Мур, его маленькой слабостью и его самой большой победой.

Я задыхалась от накрывающего меня удовольствия. Яр чуть приподнялся, нависая надо мной со спины, и его горячие губы прижались к изгибу моей шеи, скользя к ключице. Мир сузился до этой кровати, до его тяжелого дыхания и того невероятного, пугающего чувства, с которым он забирал меня себе, подчиняя каждым движением. Я чувствовала, как под его напором окончательно рушатся все мои внутренние заборы, оставляя лишь этот дикий, первобытный кайф.

— Яр... пожалуйста... — я сама не знала, о чем прошу: остановиться или не прекращать.

Его рука на моей талии напряглась, и одним мощным, но удивительно аккуратным движением он перекатил меня на спину, подминая под себя. Я едва успела выдохнуть, как он уже навис сверху. В этой густой темноте я видела только его глаза: два опасных огонька, в которых сейчас полыхал настоящий пожар.

— Тише, — выдохнул он, обжигая мои губы своим дыханием, а затем накрыл их своими в глубоком, сокрушительном поцелуе.

Этот поцелуй не оставлял места для сомнений. Яр целовал так, будто выжигал на мне клеймо, заставляя забыть всё, что было «до». Когда он на секунду отстранился, его голос, низкий и хриплый, прозвучал прямо у моего рта:

— Просто чувствуй, Мур. Хватит думать. Ты теперь там, где и должна быть. Рядом со мной.

Его пальцы двигались с пугающей точностью, безошибочно находя те самые струны, которые во мне ещё никто не решался затронуть. Я вцепилась в его плечи, чувствуя, как ногти впиваются в его кожу, но Яр лишь глухо рыкнул.

Его пальцы вовсю хозяйничали в самом центре наслаждения, задавая ритм. Он не просто ласкал, он подчинял себе каждую мою реакцию, вырывая из меня тихие, беспомощные стоны. В какой-то момент кислорода в легких просто не осталось, а мир вокруг окончательно перестал существовать.

Ослепительная вспышка, лишающая воли и сознания, накрыла меня с головой. Я выгнулась в его руках, содрогаясь от такой мощной, сокрушительной волны удовольствия, какой никогда не знала прежде. Горло сдавило немым криком, и я уткнулась лицом в его шею, ища спасения в его запахе, чувствуя, как меня буквально разрывает изнутри на тысячи сияющих осколков.

Яр не отпускал, он вжимал меня в матрас, заставляя прожить каждую секунду этого безумия до конца, пока последняя искра не затухла в темноте спальни.

— Вот так, Мур... Да, детка, именно так, — его голос, низкий и вибрирующий от сдерживаемого рыка, обжег мне ухо. — Видишь, как может быть хорошо...

Он осторожно убрал руку, погладив меня по бедру через ткань рубашки, и притянул к своей груди. Я чувствовала, как бешено колотится его сердце, и как напряжено его тело. Я не была глупой и прекрасно понимала, он желает меня. Его близость была почти осязаемой, тяжелой, мужской. Но Яр даже не шелохнулся в сторону продолжения.

Он не намекнул ни словом, ни жестом, что я должна ему что-то за этот вечер. За то, что вывез из деревни, за этот кров, за этот невероятный кайф, который он мне подарил, ничего не требуя взамен. Это было так странно и так непохоже на всё, что я знала раньше. Дима всегда считал, что за каждое его доброе дело полагается плата — послушанием или лаской.

А Яр... Яр просто был рядом, давая мне защиту и тепло, которого мне так не хватало. В его руках, я впервые почувствовала себя по-настоящему важной. От него пахло просто мужчиной и разогретым телом, этот запах был густым, животным и таким настоящим, что кружилась голова.

— Пункт пять плюс дополнительный пункт номер один из списка мы закрыли, — произнёс Яр себе под нос.

Я замерла вспоминая что гласили эти пункты.

— Спи, Мур, — прошептал он мне в макушку, накрывая нас обоих одеялом до самого подбородка.

Я закрыла глаза, чувствуя, как проваливаюсь в глубокий, бездонный сон.

Глава 4.

Ярослав.

Глаза открылись ровно в шесть тридцать. Организм, приученный пахать на износ, выкинул меня из сна по графику, плевать, что вырубились мы только под утро. В спальне стояла тишина, такая густая, что хоть ножом режь, и только рядом мерное, едва слышное сопение.

Я повернул голову. Мур. Моя маленькая серая мышка, которая вчера вечером в моих руках окончательно сбросила старую шкурку. В утреннем свете, который только-только начал пробиваться сквозь жалюзи, она выглядела пугающе хрупкой. Волосы разметались по подушке, одна рука вылезла из-под одеяла: пальцы чуть согнуты, будто она даже во сне за что-то цепляется.

Мой взгляд скользнул ниже, к её запястьям. И внутри у меня всё снова перекрутило. Тонкую кожу кольцом охватывали отчетливые, наливающиеся багровой синевой следы от пальцев. Клеймо собственности, оставленное грубой, ревнивой тварью.

Урод.

Я непроизвольно сжал кулаки. Глядя на эти отметины, я чувствовал, как внутри просыпается зверь, которого я годами дрессировал и держал на цепи. Мне снова захотелось сорваться в ту чёртову деревню, вытащить этого Диму из его вонючих Жигулей и методично ломать ему кости, одну за другой. Чтобы орал, пока легкие не лопнут, чтобы на своей шкуре прочухал каждую секунду того страха и боли, которые он ей вкатывал.

Но я сдержался. Силой воли заставил себя разжать кулаки и сделать глубокий вдох. Месть — это такая тема, которую подают холодной, а сейчас важнее было другое. Защитить её. Показать, что больше ни один чёрт не посмеет оставить на её теле ни единого пятнышка. Кроме меня. Но мои следы будут другими — от поцелуев, от того, как я её беру, от страсти, но никогда не от грёбаного страха.

Аккуратно, чтобы матрас даже не качнулся, я выполз из-под одеяла. Тело отозвалось приятной тяжестью. Дошёл до окна, прислонился плечом к холодному стеклу, тупо глядя на город. Но взгляд всё равно тянуло к кровати. Чёрт, она была слишком красивой в этой своей беззащитности, даже с этими уродливыми синяками.

Достал телефон. Экран полоснул по глазам, и я быстро выкрутил яркость на минимум, привычным движением кидая в беззвучный. Навел камеру.

Щелчок.

Сделал пару кадров. Лицо в утреннем свете — раз. Запястья крупняком на белой простыне — два. И общий план, где малышка почти потерялась в моей берлоге. Эти фото не для коллекции. Это улики. Моя личная база на то, что этот урод перешёл все красные линии. И когда придет время выставлять ему счёт, а оно придет, я предъявлю за каждый этот багровый отпечаток по полной программе, по самому жесткому прайсу.

Я убрал мобилу в карман, но продолжал залипать на неё, пытаясь сложить этот гребаный пазл в голове.

Что же ты за ведьма такая, Мур? Каким зельем ты меня опоила, что я теперь стою тут, как верный пёс у твоей кровати?

Ещё вчера в универе я шел на таран, не думая о последствиях. Видел этот твой спрятанный глубоко под кожей огонь и хотел его достать любым способом. Хотел вытряхнуть тебя из этой монашеской оболочки, вскрыть, как консервную банку — жестко, уродливо, напоказ. Мне было плевать на позор, я всю жизнь играл в такие игры и никогда не знал, что такое жалость. У меня всегда были четкие границы, своё «можно» и «нельзя», но с тобой... с тобой вся прошивка полетела к чертям.

Раньше я хотел тебя сломать, чтобы посмотреть, что внутри. Теперь я хочу сломать любого, кто к тебе прикоснется.

Чё со мной не так? Где тот циник, который никогда не впрягался за чужие косяки? Где мой грёбаный контроль?

Я смотрел на её лицо, на эти смешные ресницы и понимал: она настоящая. До одури чистая, не впитавшая в себя всю эту городскую гниль. Среди фальшивых оскалов, пафосных шкур и пустых кукол нашего универа она одна оказалась живой. И эта её наивность стала для меня вызовом, на который я ответил, как последний отморозок.

Влюблен? Да ну нахер. Яр не влюбляется. По определению. Это просто... инстинкт, ответка на несправедливость, обычная защитная реакция... Но взгляд раз за разом цеплялся за синяки на её руках, и сердце ухало вниз, как в пустую шахту лифта.

Нет, пацан, приплыли. По ходу, это не инстинкт. Это когда тебе чужая боль прилетает посильнее своей собственной. Когда ты хочешь обнести девчонку бетонным забором с колючкой, просто чтобы она продолжала так же мирно сопеть в твою подушку.

— Попал ты, Ярослав, — шепнул я сам себе, криво усмехнувшись. — Попал по полной программе. Ты не просто открыл её огонь. Ты в нем сам сгорел нахрен.

Глядя на неё, я чувствовал странный, почти болезненный прилив собственничества. Не такого душного, как у её деревенского Ромео, а нормального, мужского: холодного и бронебойного. Как будто я нашел в куче хлама редкий артефакт и теперь обязан выстроить вокруг него крепость со снайперами на вышках.

Она теперь под моей крышей. И значит, это теперь мои проблемы. А я свои проблемы привык решать радикально.

***

Зина.

Тишину утра разорвал резкий, надрывный звонок телефона. Я вздрогнула, вырываясь из глубокого сна, и судорожно зашарила рукой по тумбочке. На экране светилось: «Мама».

Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Восемь часов. Она нашла записку.

— Да, мам... — голос спросонья звучал хрипло, я откашлялась, пытаясь придать ему бодрости.

— Зина! Ты где?! Что случилось? Мы утром зашли на кухню, а там эта записка... Отец места себе не находит! Почему с Димой поцапались? — голос мамы дрожал от волнения, переходящего в привычное обвинение.

— Мам, всё хорошо, честно, — я врала, глядя в панорамное окно на холодный город с высоты птичьего полета. — Я в общаге уже. Уехала под утро, не хотела вас будить. Просто... ну ты же знаешь Диму. Он очень ревнивый. Опять устроил сцену из-за однокурсника, просто за то, что я с ним парой слов перебросилась. Сразу истерика, крики... я не выдержала.

— Ой, Зина, ну началось! — мама тяжело и раздраженно вздохнула. — Ревнует — значит, любит, дурочка! Значит, ты повод дала, хвостом крутанула перед городскими. Дима парень серьезный, хозяйственный, он за тебя ответственность чувствует. А ты чуть что в позу встаешь. Характер свой показываешь? Кому он нужен, характер твой? Мужчину надо уметь слушать и помалкивать, где надо. Отец вон тоже горячий, а я сорок лет живу как за каменной стеной.

— Мам, он грубил... — тихо прошептала я, надеясь хотя бы на тень сочувствия.

— Ну и что? Значит, довела! Просто так мужик злиться не будет. Перемелется — мука будет. Ты лучше позвони ему, извинись, что уехала без спроса. А то найдет себе девку посговорчивее в деревне, тогда узнаешь, как одной куковать.

— Да, мам... — я закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё выгорает до пепла. — Ты права. Я тоже его люблю, мы обязательно помиримся. Подуемся немного, и всё будет хорошо. Не переживай.

В этот момент в воздухе поплыл густой, дразнящий аромат свежесваренного кофе. Я открыла глаза и похолодела.

Яр стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку. Без футболки, в одних домашних штанах, он выглядел как ожившее изваяние из темного гранита. Его взгляд, тяжелый и немигающий, был прикован к моему лицу. Он слышал всё. Каждое мое слово про «обязательно помиримся» и «я его люблю».

Его челюсти сжались, он смотрел на то, как я, кутаясь в его рубашку, пытаюсь успокоить родителей, возвращая себя в ту клетку, из которой он меня вчера вырвал.

— Всё, мам, целую, пока, — я быстро нажала «отбой» и отложила телефон на край огромной кровати.

В спальне повисла тяжелая тишина. Я подняла взгляд на Яра, и мне стало невыносимо стыдно. Стыдно за свою слабость, за это привычное вранье, за то, что я только что при нем предала всё, что чувствовала ночью в его руках.

Ярослав молчал долго, просто рассматривая меня, словно видел впервые. Потом медленно прошел вглубь комнаты, поставил на тумбочку чашку с кофе и сел на край кровати, слишком близко.

— Помиритесь, значит? — его голос был тихим, но в нем вибрировала такая угроза, что у меня перехватило дыхание. — Опять подставишь этому козлу запястья? Снова будешь слушать этот бред, что ты шлюха, потому что посмотрела не в ту сторону?

Я опустила голову, пряча лицо в воротнике рубашки.

— Это мама, Яр... Что я должна была ей сказать? Что я ночую у парня? Что Дима оставил на мне синяки? Она же с ума сойдет.

Яр резко подался вперед, перехватывая мой подбородок и заставляя смотреть на него.

— Ты сейчас врешь не ей, Мур. Ты врешь себе.

Он кивнул на мои руки, где в утреннем свете багровые следы на запястьях горели как клеймо позора.

— Ты правда думаешь, что после этой ночи я позволю тебе вернуться к этому куску дерьма и «немного подуться»?

Яр отпустил мой подбородок, но взгляд его продолжал жечь. Он поднялся и на мгновение завис надо мной, огромный, полуобнаженный и заслоняющий собой весь мир.

— Пей кофе, малышка. Остынет, — бросил он, кивнув на чашку.

В этот момент зазвонил его телефон. Яр мазнул пальцем по экрану, даже не глядя на имя.

— Алло. Чего так рано? — голос мгновенно стал стальным, деловым. — Понял... Нет, я не один.

Он бросил на меня короткий, собственнический взгляд, от которого по коже снова побежали мурашки.

— Хорошо, сейчас выйду. Жди у подъезда.

Он повернулся ко мне, на ходу натягивая черную футболку.

— Я на пятнадцать минут, по делу. Будь как дома, Мур.

Он мазнул губами по моей щеке, мимолетный, почти семейный жест, и вышел, щелкнув замком.

Я осталась одна, мысли путались. «Обязательно помиримся», — эхом отдавались мои слова маме. Кофе и правда остыл, я выпила его залпом, чувствуя, как горечь оседает на языке. Мне нужно было смыть с себя этот липкий утренний стыд.

Быстрый душ, горячая вода, пар... Я вышла из ванной, вытирая волосы полотенцем. На мне всё та же его рубашка — вещь, в которой я чувствовала себя защищенной.

Внезапный, резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Яр? Без задней мысли я подошла и повернула замок.

На пороге стояла девушка. И она была идеальной. Высокая, в облегающем светлом платье, подчеркивающем каждый изгиб, и короткой куртке. На ногах — высокие сапоги на тонкой шпильке. Безупречная укладка, лицо как с обложки глянца. Она сверлила меня взглядом, в котором презрение смешивалось с ядовитым любопытством. Её взгляд скользнул по моим влажным волосам, по мужской рубашке, едва прикрывающей бедра, и остановился на моих босых ногах.

— Ты ещё кто такая? — прошипела она, и этот голос был похож на удар хлыста.

— Я... я Зина, — тихо пролепетала.

Красотка не стала дожидаться объяснений. Она сделала шаг вперед, с силой отталкивая меня плечом, и по-хозяйски вошла в прихожую. От неё пахло дорогими, тяжелыми цветочными духами.

— Яр! Ярик! — закричала она, игнорируя моё присутствие и проходя в гостиную.

— Его нет, — я обрела голос. — Он вышел.

Она резко обернулась, её тонкие брови взлетели вверх. Она окинула взглядом панорамные окна, бокалы вина, оставшийся с ночи, и снова уставилась на меня. В её глазах вспыхнула ревность.

— Значит, вышел? — она медленно пошла на меня. — А ты, выходит, очередная подстилка? Послушай меня, деточка. Я здесь бываю чаще, чем ты меняешь бельё. Яр не любит задерживать таких, как ты, дольше, чем на одну ночь. Так что собирай свои шмотки и проваливай, пока я не вышвырнула тебя сама.

Она подошла вплотную, и я увидела, как её пальцы с идеальным маникюром сжались в кулаки.

— Ты хоть понимаешь, в чью постель залезла? Он тебя пережуёт и выплюнет. Ты для него никто. Просто затычка на одну ночь, пока я была в отъезде.

Дверь за её спиной открылась с негромким щелчком. На пороге стоял Яр. Его взгляд мгновенно потемнел, когда он увидел эту сцену: перепуганную меня в его рубашке и разъяренную фурию посреди своей гостиной.

— Какого хрена здесь происходит? — его голос прозвучал как раскат грома.

— А какого хрена тут эта шлю... — девушка задохнулась от возмущения, указывая на меня пальцем с идеальным алым маникюром.

— Снеж, рот закрой, — оборвал её Яр. Он даже не посмотрел в её сторону, его взгляд был прикован ко мне. — Ты что припёрлась без звонка?

— Не догадываешься, Ярик? — она картинно всплеснула руками, и я заметила, как блеснул дорогой браслет на её запястье. — Мы так-то договаривались, забыл?

Яр на секунду замер, прикрыв глаза, будто справляясь с головной болью.

— Чёрт... — выдохнул он сквозь зубы.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри всё выгорает дотла. Снежа вела себя не как случайная гостья, а как человек, имеющий на эту квартиру и на этого мужчину законные права. Утро, договорённости, «Ярик»...

— Снежа, пошли, — он жестко взял её за локоть и повел к выходу.

Она что-то возмущенно шипела, пыталась вырваться, но Яр был непреклонен. Дверь захлопнулась, оставляя меня в оглушительной тишине.

Я дошла до дивана и буквально рухнула на него. Ноги подкашивались, в висках стучало. Вот же дура. Какая же я непроходимая, наивная дура. У Ярослава таких девок как грязи: ярких, дорогих, знающих правила игры. Они договаривались провести время, у них были планы. А тут я со своими синяками, слезами и ночными гаданиями на музыкальных каналах.

Куда я лезу? Это не мой мир. Вчера я поверила, что могу что-то значить, что его нежность была настоящей. Дура, дура, дура...

За дверью послышался приглушенный шорох, какой-то шёпот. Что они там делают? Успокаивает её поцелуем? Объясняет, что я просто случайный эпизод, «благотворительность» для побитой девчонки? Каждая секунда ожидания резала по живому.

Через три минуты замок снова щёлкнул. Зашел Яр. Один. Он выглядел раздраженным, взъерошенным.

— Прости, Мур... — начал он, проходя в гостиную. — Получилось как в дурацком анекдоте.

— Не извиняйся, — я перебила его, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это я виновата. Сломала твои планы, влезла со своими проблемами. Мне пора. Мне нужно в общежитие.

Яр подошел, присел на корточки прямо у моих ног, заставляя меня посмотреть на него. Его огромные ладони легли мне на колени, и я невольно вздрогнула от этого тепла.

— Мур, останься, — не приказал, а попросил. — Давай позавтракаем.