Грецкий орешек

Вот если бы Илья вскочил, начал эмоционировать, объясняться, руками бы всплеснул пару раз — тогда бы я засомневался в правдивости его слов. А тут... ему доказывать мне нечего, поэтому он более нейтрален и спокоен. Настолько, что я вынужден поверить.

— Ревнуешь её? — тихо интересуется.

— Это вряд ли, — отвечаю я. Сам знаю, что заучу не шибко убедительно.

— Так что тогда происходит, а, Мирыч? Не умеешь держать себя в руках — просто пройди мимо, вот и всё решение проблем. — Он разводит руками, и в этом жесте столько искреннего недоумения, что мне становится почти стыдно. — Не понимаю, что такого произошло, если вам одна дорога — пособачиться. Вы ж не общались все эти годы. Какого черта сейчас-то так накрыло?

— То есть Иволгина у нас ангел во плоти, а я сам дьявол? Так, что ли? — раздражённо выдаю я, параллельно вытягивая торчащую из шорт нитку и моментально делая в них дыру.

— Я могу судить лишь по тому, что вижу. Не знаю, как там всё было до этого. И знаю, что Наташа — не самый простой человек. Но вчера вечером хреново вёл себя ты. И вообще... — он делает паузу, взвешивая слова, — ты наверняка уже знаешь, что у человека не так давно был непростой период...

— Илюх, давай не будем в этом плане мериться письками, кому там было хорошо, кому плохо. — Я встаю, начинаю ходить перед скамейкой туда-сюда, не в силах усидеть на месте. — Меня гложет обида, понятно? Честно, я не предполагал, что спустя столько лет во мне это таким образом аукнется.

— Ты о чём?

Мы благополучно кладём на падел болт, и я рассказываю Илье ту ситуацию, которая произошла между нами с Иволгиной на пятом курсе. От «А» до «Я». В подробностях и деталях. Как мы общались, как я ждал этот чёртов день встречи, как она меня кинула. Как узнал, что она сошлась с бывшим

Лансков хмурится, чешет голову — проводит ладонью по затылку туда-сюда. В нём явно превалирует одна эмоция — недоумение. Да-да, я вот тоже не понял тогда. Какое-то время он молчит, как будто анализируя мои слова, прокручивая в голове мою версию событий.

— Нет, это какая-то херня, — наконец выдаёт он свой вердик. — Абсолютно нелогичная, причём. Она бы свою первую любовь так не кинула... Это тупизм, — бурчит он, потом резко осекается и чертыхается.

— Чего-о-о? — тяну я. В груди при это что-то колет. — Ты не догнал что ли? К своей первой любви она и убежала, Илюх. Я как раз и был кинут во имя её будущего мужа.

Илья странно смотрит на меня. Останавливает взгляд на моём лице и просто молчит несколько секунд. Прикрывает глаза, трёт переносицу, шепчет что-то по типу «ёптвоюмать». А потом, видимо, сам с собой соглашается и выдаёт мне такое, от чего мой позвоночник словно обдают кипятком. Меня прошибает насквозь, от копчика до шеи.

— Иволгина в тебя была влюблена, Мирослав. — Он говорит это медленно, чеканя каждое слово. — Уж не знаю, с самого начала вашего общения это произошло или позже. Ты знаешь, что мы с Юлькой только в конце её третьего курса познакомились. Но факт остается фактом: Наташка тебя любила. Ты не представляешь, как ей было херово, когда ты в Канаду укатил с этой своей... Нам буквально пришлось её чуть ли не откачивать.

Я не могу дышать. Воздух застревает где-то в легких, и я сижу, как громом пораженный. В голове — полный хаос, мысли скачут, сталкиваются друг с другом, разбиваются вдребезги.

— К-как т-такое в-возможно? — запинаюсь я на каждом слове. — Она динамила меня столько лет, держала в ебучей френдзоне и была влюблена при этом? Это какая-то хуйня, Илья.

— Блять, Горин. — Лансков уже находится в крайней степени раздражения. Он вскакивает со скамейки, поворачивается ко мне лицом. — Я не выдумал всё для красного словца. Я это знаю. Юлька это знает. И, кстати, кожу с меня живьём сдерёт, когда поймёт, что я проебался и тебе растрезвонил. — Он делает паузу, переводит дух. — Иволгина была в тебя влюблена. Долго. Точка. Вот живи теперь с этим и подумай, не сделал ли ты никакой хуйни, что она таким образом тогда с тобой обошлась. Если всё так, как ты рассказываешь, маловероятно, что она кукухой поехала внезапно и все резко свернула.

— Но ты же вообще и не подозревал, что мы с ней общались последнее время пять лет назад в таком ключе, были в шаге от ну всего, а это значит, что даже Юлька ни о чем не знает. Согласись, это пиздец как странно.

Я прокручиваю в голове всё: молчание Натали, внезапный игнор с её стороны. Если она действительно любила — зачем? Почему? Что заставило её так поступить?

— Мирослав, давай закроем тему. Я и так объебался знатно. — Илья смотрит на меня с сожалением и какой-то обоеченностью. — По домам? Вряд ли ты сейчас настроен играть.

Да я в ахуенезе, блять! Ничего не понимаю от слова совершенно. Мозг работает с утроенной силой, а сердце, кажется, вообще выжимает из себя максимум. Влюблена... Ей было плохо, когда я уехал в Канаду... Почему тогда сбежала от меня? Испугалась? Может, я был слишком настойчив?

Влюблена, первая любовь, влюблена...

Слова отдавались у меня в голове и вертелись по кругу без остановки. Пока мы с Ильей покидали корт, пока мы переодевались, пока спускались к парковке. Эхо этих фраз билось о стенки черепа и никак не хотело затихать.

— Слушай, Мирыч, — осторожно позвал меня Лансков. Мы стояли у машин, уже готовые разъезжаться. — Только не дури и не стартуй сразу к Иволгиной на разборки. Во-первых, надо это делать с холодной головой. А, во-вторых... — тут у него немного бегают глаза, он явно чувствует себя не в своей тарелке, — дай хоть фору, чтобы Юлька меня не сразу убила и я мог подготовиться.

Меня хватает только на кивок. Я как бы вообще ни к кому и не собирался ломиться, у меня в башке танцы с бубном. Сажусь в машину, завожу двигатель. Еду на автомате, не замечая дороги. Всё делаю механически. Захожу в пустую квартиру, бросаю ключи на тумбочку. В том числе и открываю диалог с моей девочкой — с той, которая была в меня влюблена... Черт... А ведь это бы могло, наверное, отчасти объяснить её текущую ко мне холодность. Нет, не так: холодной она была всегда, но неприязни ко мне не испытывала в прошлом точно. В отличие от настоящего времени. Сейчас в её глазах — сплошное презрение.

Машинально пролистываю переписку с ней, нахожу последние сообщения с того самого периода, когда всё рухнуло. Нихрена. Нет ничего, что могло бы её обидеть или задеть тогда. Наоборот...

Да что ж такое!

Была влюблена... первая любовь...

В начале двенадцатого я всё ещё сижу на кухне, перечитываю эти сообщения в сотый раз, и внутри нарастает глухое, неконтролируемое желание всё выяснить. В какой-то момент не выдерживаю: беру ключи и выхожу из дома. Мне надо получить ответы. Хочу личного присутствия. Ждать не готов — я так двинусь окончательно.

Сажусь в машину и еду к Иволгиной. Мне плевать, что поздно. И уж тем более насрать на предостережения Ильи.

Не думаю о том, что меня могут опрокинуть с разговором. Кажется, мне кто-то задолжал объяснения.

И я их получу.

Глава 21

Наташа

Заснуть в этот вечер мне просто не представляется возможным. Последние три дня стоит кошмарная жарища — июльское пекло, и ночью температура достигает аж двадцати шести градусов. Воздух в квартире сейчас плотный, тяжёлый. И тут мне по-хорошему грех жаловаться: в наличии имеется спасительный кондиционер. Ага! Который, мать его, сломался ровно позавчера, как раз когда стрелка уличного термометра неумолимо начала ползти вверх. Вот так всегда: техника подводит в самый неподходящий момент.

Поэтому я обливаюсь потом, спасаюсь вентилятором по-старинке, но помогает он мало: просто гоняет горячий воздух туда-сюда. Я принимаю прохладный душ, но как только выхожу в комнату, почти сразу покрываюсь тонкой пленкой пота. Влажность такая, что простыня липнет к телу, и я ворочаюсь с боку на бок, не находя покоя. Эх, кондиционер починят только завтра, а значит часы до утра будут казаться вечностью.

Но это полбеды... То, что реально волнует меня, сейчас высвечивается на экране телефона. Сообщение, от которого у меня нутро переворачивается, хотя, казалось бы, ничего страшного и объективно пугающего в тексте нет.

Лев: «Скучаешь?»

Говорю же, всего одно слово... Безобидное. Но оно ударяет по мне так, что я достаю с верхней полки на кухне припрятанную бутылку вина и осушаю два бокала. Вино полусухое, терпкое, обжигает горло, но я пью его почти залпом, надеясь, что алкоголь притупит возникшую тревогу.

Лев — мой бывший муж. И после развода он писал мне пару первых месяцев. Обычно это были либо фотки с его новой женой, с которой они узаконили свои отношения почти сразу после нашего официального расставания, либо сообщения по типу «а мы вот тут собрались на Мальдивы». Типа наглядная демонстрация того, что конкретно я потеряла. Как будто я должна была рыдать в подушку и жалеть себя.

От одного этого слова в сообщении я ощущаю жуткую тяжесть внутри, руки у меня подрагивают. Какого черта?! Что ему нужно?! Я думала, что мы оба удовлетворены тем, что наш брак завершился. А эти его сообщения годичной давности — это фигня, считала я. Просто Лев до одури самолюбив и постоянно хочет выставить себя завидной партией, о которой любая будет грезить.

Ха-ха... до поры до времени... — вот это я знала точно.

В общем, я настолько взвинчена и жарой, и особенно весточкой от бывшего мужа, что, во-первых, выпиваю больше, чем стоило — голова становится слегка тяжёлой, и потею я только сильнее. Во-вторых... когда мне звонят в дверь почти в двенадцать ночи, у меня сердце в пятки уходит, потому что первое, о чем я думаю своим воспалённым мозгом — это Лев. Он мог приехать. Он вообще не особо считался с чужим мнением, когда мы были женаты, и вряд ли это изменилось после развода.

Меня натурально трясет от страха, когда я подхожу к входной двери. Но уже через секунду начинает потряхивать от злости, потому что в глазок я наблюдаю совершенно другую знакомую фигуру. Широкие плечи, темная футболка, почти черные глаза.

Мирослав.

Ну это уже ни в какие ворота просто! Он охренел?!

— Ты охренел? — дублирую эту мысль голосом, резко открывая дверь.

— Я по делу... — грубовато отвечает он и без приглашения проходит в квартиру, окидывая мой внешний вид беглым взглядом. Смотрит сверху вниз, задерживается на моих голых ногах, коротком топе, но быстро отводит глаза.

— Блин, ну у тебя и духота, — одёргивает он моментально прилипшую к телу футболку.

Смотрю, как наглец снимает обувь, бросает ключи от машины на тумбочку у двери и кладёт свой телефон в карман шорт. Причём делает это так буднично, словно он тут нахрен живёт! Как будто это его квартира, а не моя.

— Ну поставь всему дому кондиционеры, — шиплю я, скрещивая руки на груди. — Ты же богатенький и любишь заниматься непрошенной благотворительностью.

Он смотрит на меня странно, не комментирует мой выпад. Я бы даже сказала — пялится, но как-то слишком внимательно. При том что изучает Мирослав именно моё лицо — тело удостаивается лишь секундного осмотра. А я, между прочим, в коротких шортах с вырезами по бокам и спортивном бра. Ткань тонкая, почти не скрывает очертаний груди. Мысленно сама себе даю подзатыльник, потому что это выглядит, как будто я возмущаюсь... что моё тело не получило должного внимания.

Это всё вино... долбаное вино. И жара.

— Я ещё раз тебя спрашиваю, — чеканю я, стараясь, чтобы голос звучал сильнее. — Какого хрена ты припёрся на ночь глядя? Напился?

Горин насмешливо хмыкает.

— Это кто ещё тут напился.

Придурок. Потом он добавляет уже серьёзнее и ещё так выглядит, словно объясняет до ужаса простую вещь несмышлёному ребёнку.

— У меня к тебе важный разговор.

Только сейчас понимаю, что за короткое время «беседы» Горин каким-то образом успел оттеснить меня к кухне. Мда-а-а, не нужно было пить из-за одного глупого и вряд ли чего-то значащего сообщения. И точно не стоило открывать дверь.

— Все твои разговоры сводятся к одному... — бурчу я, облокачиваясь на кухонный гарнитур, чтобы держать дистанцию. Ладони упираются в прохладную столешницу.

Горин невесело усмехается и качает головой. Что-то с ним явно не так сегодня, только я не могу понять, в чём именно дело. Помимо стандартного уже выпендрёжа, дебильного поведения, я улавливаю какую-то потерянность, что ли. Даже сквозь градусы в моей крови это чувствую. Он выглядит так, будто его ударили чем-то тяжёлым по голове, а он всё ещё не пришёл в себя. Однако это ощущение мгновенно стирается, как только Горин в очередной раз открывает рот.

— Да, решил, что ты ночью сговорчивее и завалить тебя будет проще, — его голос сочится сарказмом. — В квартире и так жарко уже, что нам стоит ещё немного поднять градус, а? — мерзко и наигранно ощетинивается мужчина.

Во мне разом поднимается такое раздражение, что я ахаю. И дураку понятно, что он говорит это не всерьёз, просто решил меня позлить. Ради этого припёрся? Ведёт себя здесь как хозяин, условия ставит, рот свой поганый открывает. А далее... клянусь, если бы в моём желудке сейчас не плескались два бокала Пино Гриджио, я бы вряд ли так поступила. Но мне очень сильно захотелось увидеть, как сдуется самодовольная рожа Мирослава. Как хоть что-то собьёт с него спесь. Пусть подавится своей самоуверенностью.

Поэтому широко, но очень свирепо улыбаюсь и насколько это возможно томным голосом произношу:

— Хорошо.

Мирослав поднимает одну бровь вверх и наклоняет голову влево, продолжая снисходительно меня рассматривать. В его глазах — лёгкое недоумение, он ещё не понял, что происходит.

Ха!

Как только я снимаю шорты и остаюсь в одних стрингах с высокой талией, он открывает рот в немом шоке. Нижняя челюсть буквально отвисает. Потом я аккуратно запрыгиваю на столешницу и специально немного развожу ноги. Столешница прохладная, и это приятно контрастируют с горячей кожей. Выебистый придурок делает шаг назад и спотыкается о свои же ноги. Но я-то вижу, как он скользит взглядом у меня между ног. Нет, не так... не просто скользит: задерживается там глазами и достаточно шумно сглатывает. Кадык дёргается, и это такая очевидная реакция, что я едва не смеюсь.

Мирослав отводит взгляд и начинает производить возмущённое сопение.

— Ой, а что же ты? — противно сладким голоском говорю я. — Только на словах такой гигант, а на деле не докажешь? — я даже выпячиваю нижнюю губу вперёд, словно в обиде.

Горин хлопает ладонью по столу — звук получается слишком громким, я вздрагиваю так, что чуть не слетаю со столешницы. Потом проводит рукой по волосам — резко, нервно — и шепчет что-то типа «нахрена я вообще припёрся, заведомо говёная идея».

Да, я солидарна.

Потом мужчина поднимает с пола мои шорты и бросает ими в меня.

— Оденься, — припечатывает он, не глядя.

Я игнорирую его приказ и так и остаюсь сидеть почти голожопая на прохладной столешнице. Понятно, что мой вид слишком откровенен, почти ничего не скрывает, но мне плевать. Пусть смотрит. Пусть подавится.

— А что такое? — деланно ною я. — Не нравлюсь? Ну же, Мирослав, а как же закрыть гештальт?

Мужчина наконец-то поднимает на меня глаза, и в них внезапно оказывается столько чего-то до боли невысказанного, что я аж закашливаюсь. Там не про похоть или злость. Про боль. Настоящую, живую, незажившую. Я в растерянности. Дрожащей рукой беру шорты, но натягивать не спешу.

— Перестань вести себя как шлюха, Наташ, — хрипит он. Голос севший, будто Мир кричал до этого. — Тебе не идёт. И оденься — ещё раз тебе повторяю. Я подожду в комнате, надо поговорить.

Он разворачивается и выходит с кухни, оставляя меня одну. Сижу, глядя ему вслед, и не могу пошевелиться.

Я не знаю и не понимаю, что именно происходит. Что такого могло случиться, что Горин заявляется ко мне ночью, несколько раз повторяет, что у него ко мне разговор. Если он не хочет извиниться за прошлый вечер или опять предложить мне что-то неприличное, то я реально не догоняю, в чём дело.

А ещё, пока я спрыгиваю со столешницы и натягиваю шорты обратно, в голову приходит мысль. Мирослава я не боюсь. Вообще. Поэтому открыла ему дверь, впустила в квартиру, повела себя сейчас дерзко... Ведь последнее я сделала именно потому, что уверена: мужчина не посягнёт на мою честь. Не воспримет всё всерьёз или как реальный призыв к действию.

И пальцем меня не тронет.

Просто, несмотря на то, что прошло уже пять лет, я, как ни странно, всё ещё его знаю. Достаточно хорошо причём. Знаю, что за всей этой маской наглого, самоуверенного придурка скрывается тот парень, с которым я когда-то могла говорить до утра обо всем.

Мне требуется стакан воды и несколько успокоительных вдохов и выдохов — я считаю до десяти, потом ещё раз, — чтобы пройти в комнату, где, как оказалось, Мирослав пытается воевать с пультом от кондиционера и усиленно чертыхается. Пальцы его тыкают во все кнопки подряд, но, увы, безуспешно.

— Он не работает, мастер приедет завтра, — сухо выдаю я, останавливаясь в дверях.

— Понятно.

— Я тебя слушаю, — складываю руки на груди.

— Что, стриптиза больше не будет? — язвит Мирослав, но голос все равно звучит не так, как обычно. — А то если вдруг ещё что-то решишь с себя снять или предложить, дай мне хоть морально подготовиться.

— Горин!

— Ладно, прости, но просто совет на будущее: разучилась пить — так не стоит снова начинать.

— Горин, пошёл ты к черту! Какого хера ты позволяешь себе...

Не успеваю договорить, точнее доорать, как выражение лица Мирослава меняется. Он резко становится серьёзным, собранным, и на одном дыхании выдаёт мне то, что я уж точно не ожидала услышать. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще в этой жизни.

— Ты в меня влюблена была с какого курса, а, Наташ? — говорит он тихо, почти спокойно, но я слышу, как дрожит его голос. — Ну, мне чисто, чтобы временные рамки понимать. Хочу понять, когда именно я стал твоей первой любовью?

Я холодею. Приходится медленно опуститься в кресло, потому что меня начинает мутить. Комната плывёт перед глазами, воздух становится слишком плотным. Горин тяжело выдыхает — шумно, грудью — издаёт какой-то то ли стон, то ли рык и вцепляется в свои волосы, резко разворачиваясь к окну. Он стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его плечи.

Ведь моя подобная реакция лишь подтверждает его слова. Я не смеюсь, не опротестовываю, не кричу, не посылаю его к черту. А нахожусь в шоке от того, что он в курсе именно «первой любви». Подумаешь, симпатия, это, и так, наверное, было очевидно. Но вот то, что Мирослав был первым, кого я полюбила по-настоящему, в корне меняет дело

Долбаные Лансковы!

Глава 22

Мирослав

То есть...

Это не прикол, не домыслы Илюхи, а абсолютная правда? Потому что Иволгина сама в ахуе пребывает, но не от того, что я сказал глупость по типу «а я вообще-то знаю, что тебе нраааавился», а потому что не ожидала, что всё когда-нибудь вот так всплывет. Вон аж села и явно протрезвела.

И ещё блин меня взбесило ее вызывающее поведение на кухне! С ума сошла себя мне предлагать таким образом? Решила показать, какая она вот такая дерзкая и смелая, а я урод моральный? Ну-ну... Да у меня во всем теле как будто что-то нарушилось, сломалось — мне вдохнуть тяжело, я даже жары уже не чувствую. Меня колошматит адово.

Просто... если... это правда по поводу её чувств, а это именно так и получается, значит

Нет, выходит тогда какой-то полный бред. Нелогично вообще.

— Мирослав, это было сто лет назад, ты серьезно ко мне приходишь с этим сейчас? — подает слабый голосок Иволгина.

Э-э-э, нет, милая, так дело не пойдет. С темы ты не слезешь.

— Ты же знала, как я к тебе относился, — шиплю я, чувствуя, как голос срывается на что-то непонятное. — Получается, что меня мучила и себя что ли? Я не пойму: ты с самого начала влюбилась или...

— Или... — как-то растерянно проговаривает девчонка, потом смотрит на меня и добавляет, будто собираясь с силами: — Ты мне всегда нравился, Мирослав, но... не так... в общем, — она делает глубокий вдох, прикрывает глаза на секунду и выдает отчаянно, — влюбилась я в тебя в тот Новый год.

Мне не нужно уточнять, в какой именно. Я и так всё понимаю. Третий курс. Та самая ночь.

— Я же предлагал тебе встречаться, — севшим голосом возражаю ей, но к девушке не подхожу. Боюсь, что если приближусь, то начну трясти её за плечи. — Всю блядскую ночь тебя уговаривал, а ты нос воротила!

— Во мне и в тебе было до едрени фени всякой алкашки, — возмущенно шипит Наташка. Щёки порозовели, глаза сверкают. — Я боялась, что ты не был серьезен. Что, кстати, и было потом доказано.

— Да ты издеваешься? — мой голос срывается, меня начинает подташнивать. В горле пересохло, во рту появился противный привкус. — Кто убежал после кино тогда, а? Я же хотел остаться с тобой наедине, поговорить нормально, без этой вечной...

У Наташки так вспыхивают глаза, что мой запал почти мгновенно теряется. Смотрит на меня как на идиота, разве что у виска не крутит. В её взгляде — смесь злости и какого-то недоумения.

— Это ты издеваешься, Мир. Во-первых, ты в кино снова херачил, я видела, как вы с парнями вискарь доливаете в лимонад.

— Все, кроме меня... — обрываю ее резко.

— Что?

— Я повторяю: все, кроме меня. Я не пил. У меня, знаешь ли, были планы с тобой.

Натали молчит секунду. Тишина такая плотная, что слышно, что происходит на улице. А потом вместо «о боже, вот я глупая, ты прав» слышу от девушки другую фразу.

— Вспомни, Горин, когда именно мы пошли в кино.

— Не знаю. Числа пятого. Какое это имеет значение?

— Такое, что после всех твоих признаний и предложений, после того, как мы разъехались по домам рано утром первого января, ты мне ни разу не написал... ни разу, Мирослав. Ни одного сообщения. Ни «как каникулы?», ни «когда встретимся?». Ноль.

— Мы с пацанами уехали на горнолыжку, все же знали, — говорю я, но уже сам слышу, как жалко это звучит. Понимаю, что пытаюсь оправдаться, потому что реально совершил жесткий проеб. Огромный, жирный, непростительный. Только сейчас дошло

— Здорово, Мирослав. Высший класс.

Смотрю на неё и думаю о том, что и не подозревал, как облажался тогда. Как мог быть таким идиотом! Она ждала, надеялась. А я... я просто уехал. Не написал. Не позвонил. Решил: поговорим с ней, когда приеду.

Как иногда полезно бывает взглянуть на ситуацию чужими глазами. Черт!

Сейчас, глядя на девушку, я вижу каждую деталь: как она сидит, сжавшись, будто защищаясь. Как её пальцы теребят край шорт. Как она надувает губки — привычка, которую я помню ещё с универа. А ещё она красивая. Такая красивая, что у меня перехватывает дыхание. И такая недосягаемая вновь, что хочется выть.

Мы перебрасываемся еще фактами из прошлого, в которых у Иволгиной был свой взгляд на вещи. Сопоставляем. И я, как ни странно, не могу нигде с ней спорить. Потому что её версии — адекватные. Настолько, что это я начинаю сомневаться в собственной тогдашней вменяемости. Я слушаю её и понимаю: да, она права. Да, я был мудаком, тут тупанул, а здесь не видел очевидного. И реагирую на всё примерно следующим образом: «фак», «я даже не думал об этом» и «блядство».

— Знаешь, Мирослав, просто вечно происходила какая-то херь, — продолжает Наташка, и в голосе уже не раздражение, а усталость от разговора. — То я приеду погулять, а ты нос от меня воротишь. То с радаров пропадаешь... — она видит, что я открываю рот, чтобы поспорить, и осаживает меня взглядом. — Нет, дай уж мне договорить. Я не считаю себя святой, тоже поступала глупо и по-детски. Но валить всё на меня в этой ситуации — бред. Мне казалось, что ты в целом ни на что особо не был настроен. Может, и был сначала, но тебя так подзаебала моя... ну... холодность в какой-то степени, что ты меня нахер послал. А потом ты начал в каждом втором предложении вставлять эту херню про свой гештальт, как заведенный...

— Я же не всерьез, это были шутки, я думал... — у меня настолько сильно бьется сердце, что отдает в висках, и такое ощущение, что мне тоже надо бы присесть куда-нибудь. Ноги становятся ватными.

— Ну вот я тоже думала, что тебе от меня нужно одно. Ведь все вечно тебе давали, а я нет. А это не дело...

Она замолкает, и я чувствую, как между нами снова повисает напряжение. Только теперь оно другое. Не злое. Болезненное.

— Ты меня за это наказала на пятом курсе? — смотрю на неё в упор, потому что главного мы так и не коснулись.

Она отвечает мне взглядом с такой смесью обиды и гнева, что у меня начинает ломить кости от плохого предчувствия. Где-то опять был проеб? Я что-то упустил? Но что?