Грецкий орешек

— Если забыл, то открой сообщения и почитай, — нехорошо ухмыляется девушка. И тои шаткий мир, появившийся у нас за последние десять минут, разваливается к чертовой бабушке.

Судорожно вытаскиваю из кармана телефон, пальцы скользят по экрану, никак не могу попасть в нужный диалог. Открываю переписку с ней, листаю вверх

— Давай сравним, — тихо говорю я. А карие глаза рядом злобно полыхают.

— Я почистила нашу с тобой переписку, Мирослав, к чему она мне?

— Тогда объясни, блять, что ты имеешь в виду.

О, и она объясняет. Да так, что у меня в голове всё переворачивается, а на плечи ложится такой груз, что аж тошно становится.

Долбаная Алинка. Никто кроме нее не мог бы переписываться за меня с Натали. Я же давал Вяземцевой телефон в тот день — ей нужно было с братом связаться, с матерью, какие-то вопросы решить. И она решила. Только вот мои. Прочитала переписку, увидела, что мы с Наташей обсуждаем встречу, и... всё. Написала от моего имени. Что я передумал. Что у меня вообще-то девушка есть, а я не из тех, кто изменяет. Поэтому встретиться было бы неправильно.

Я стону или реву в голос, хватаясь за голову, когда слышу, что фактически от моего имени Натали разве что на хер не послали. Вяземцева же напиздела, что я уже в отношениях — типа это мои слова. А потом я только неосознанно подтвердил всё, начав с этой дурой встречаться спустя несколько дней. Решил поиграть в благородство.

Я хожу по комнате и причитаю «пиздец» бесконечное количество раз. Тру лицо руками, сжимаю пальцами переносицу, пытаюсь унять эту дикую головную боль, которая взорвалась где-то в висках. У меня, блять, мир только что разрушился. Целая Вселенная! Вижу, что к Иволгиной тоже медленно приходит осознание произошедшего, но она держится в этом вопросе более спокойно и отстраненно. Или делает вид — хер её поймешь.

У меня тупо забрали то, о чём я мечтал и грезил ночами. То, что было в шаге от исполнения. Причём я сам к этому приложил руки. Помог не тому человеку. Пустил в свою жизнь ту, кого не следовало.

В груди такой водоворот дерьма, что мне физически больно. Сердце не просто колотится — оно мечется, как зверёк в клетке, пытаясь вырваться. Я чувствую, как всё внутри переворачивается. Вот почему Иволгина со мной себя так вела поледнее время. И вот почему я оказался у неё в ЧС тогда. А я же ещё в настоящее время подвалил к ней с намёками на секс, вечно выёбывался... представляю, какие мысли крутились у девчонки в голове, когда она меня снова увидела. Она думала, что я тот же мудак, который её кинул. Что я играю с ней.

— Мирослав, успокойся...

— Успокоиться? — эхом повторяю я, останавливаясь чуть ближе к ней, и она от этого жеста дёргается. Плечи напрягаются, пальцы сжимают подлокотники. — Ты, блять, понимаешь, что у меня тебя отобрали? Что ты бы тоже стопроцентно вышла замуж, но уже за меня? Давным-давно причем. И никакого развода бы не предвиделось. Да у нас уже могли быть...

— Стоп! — нервно выдает Иволгина, а потом истерически смеётся после секундного колебания. — Не сходи с ума, Горин. Ты делаешь из мухи слона и перебарщиваешь в фантазиях. Ну было и было. Честно, я тоже немного в шоке от такой подставы в прошлом. Но чего воду мутить? Разобрались — и ладно. Да даже если бы у нас тогда с тобой что-то завязалось, мы бы уже тысячу раз разошлись.

Это она себя убеждает или меня? Я смотрю на неё и не верю ни одному слову.

— Ошибаешься, Наташ, — еле слышно шепчу я, не двигаясь с места. — Тебя бы я не упустил.

Молчим какое-то время. Тишина густая, вязкая. Наташка лишь слегка снисходительно качает головой — мол, мальчик, что ты выдумываешь.

— Последний вопрос, — говорю я, и девушка снова поднимает голову. Не могу не отметить на её лице ту же эмоцию, которая гложет и меня. Разочарование. Что всё вышло так. Неправильно.

Молчит и ждёт, пока я что-то скажу.

— Ты замуж выскочила настолько быстро из-за меня, да? Ну, в плане, что я, типа, по твоему мнению, нагондонил и свалил в Канаду с другой?

Думаю, что она уж здесь точно начнёт изворачиваться, говорить, что я много о себе возомнил. Но она лишь пожимает плечами и тихо говорит:

— Отчасти.

Меня сейчас вывернет наизнанку. Перебор с откровенностью на сегодня. Кажется, я просто больше не выдержу. Рвотный позыв подкатывает к горлу, я сглатываю, сжимаю челюсть.

— Так, я сваливаю, иначе ебнусь окончательно. Мне надо всё это переварить. Ещё поговорим обязательно, но позже.

Мне ничего не говорят в ответ. Ни звука. Я молча выхожу из квартиры, машинально напоминаю Иволгиной закрыть входную дверь. Голос у меня чужой, безжизненный. Спускаюсь по лестнице — ступенька за ступенькой, держась за перила, потому что ноги не слушаются.

На улице жара всё так же давит, но я её не чувствую. Сажусь в машину, завожу двигатель — и просто сижу. Смотрю на подъезд, на её окна.

Не могу ехать. Руки лежат на руле, лоб упирается в его верхнюю часть. В голове — каша из обрывков: её голос, её глаза, слово «отчасти». Долбаная дура Алинка, которую я, так легко пустил в свою жизнь. Долбаный я, который не проверил, не переспросил, не настоял на личном разговоре с Натали в тот день.

А ведь всё могло быть иначе.

Мне хочется завыть. Разбить что-нибудь.

Я ещё какое-то время стою на парковке, слушаю стрекот насекомых. Потом все-таки уезжаю.

Дома принимаю душ, долго стою под прохладной водой, пытаясь смыть с себя этот вечер. Не получается. Позже на кухне с кружкой воды, смотрю в стену и перебираю в голове все наши с Натали пересечение за последние полтора месяца.

Теперь многое становится понятным. Её неприязнь ко мне. Она защищалась, сгорала от обиды. А я думал, что она просто сукой была и ей же и осталась.

Как же мы оба ошибались

Глава 23

Наташа

После этого разговора был только один определенно положительный момент — два бокала вина во мне, кажется, выпарились градусом всех событий. Алкоголь улетучился, оставив после себя только тяжелую голову и сухость во рту. Я сидела на постели и чувствовала, как внутри всё постепенно утихает, как поле после бури. Только вот буря эта оставила после себя не просто поваленные деревья — она перепахала всё.

Я не могла не отмечать, как Мирослава сильно корёжило и в глазах сменялись эмоции: осознание, гнев, отчаяние, бессилие. На него реально было страшно смотреть — он разве что волосы на себе не рвал. Метался по комнате, как зверь в клетке, сжимал кулаки, дышал тяжело, прерывисто. Я уже начинала бояться, что он тронулся башкой. Ведь всё, что он узнал сегодня, — это не просто информация. Это крушение его картины мира.

Как и моей

Да, нужно отдать должное: по мне эти новости тоже ударили. Но мне кажется, я просто изначально была более пессимистично настроена, чем Мир. Он уже навыдумывал там и наши возможные в прошлом отношения, и свадьбу, и детей чуть ли не приплел. И говорил такие громкие слова, мол он никогда бы меня не отпустил, если бы я стала его... Я слушала и думала: какого хрена Мирослав теперь — максималист, романтик, мечтатель. Я таким его не помню. Наверное, он просто пока не способен взглянуть на всё трезво.

Было и было... Правда. Можно говорить что угодно, эмоционировать, беситься, но прошлого не изменишь. Какой смысл вообще жить этим прошлым и цепляться за него?

Зато хоть стало ясно-понятно, почему Горин вел себя со мной, в основном, как гондон в настоящем, и даже небольшое просветление в то утро, когда мы встретились в кофейне, особо ничего не изменило. Потому что обида в нем плескалась кошмарная — сейчас это вырисовывалось четко. И на собес он приперся, видимо, чтобы в глаза мне посмотреть. Девушке, которая кидала его бесконечно. Он видел во мне ту, кто его предал, кто не дал шанса. А я в нём — того, кто меня некрасиво слил. Мы оба смотрели словно в кривое зеркало.

Не тешу себя надеждами о том, что это исключительно стечение обстоятельств, а я белой и пушистой всегда представлялась. Потому что это не так. И холодна я с Миром в наши семнадцать-восемнадцать лет и далее была не просто так. За моей броней стоял страх. Страх, что меня снова отвергнут. Что я недостаточно хороша. Что он просто развлечётся, поймет, какая я тухлая, и кинет.

Вообще моя неуверенность в себе зародилась еще летом перед девятым классом, когда родители отправили меня в лагерь на море. Это был мой первый подобный опыт, и я была так воодушевлена предстоящими тремя неделями, что не переставала об этом трещать. У меня были прекрасные отношения с одноклассниками, куча подружек, я была весёлой и компанейской, при этом вообще не задумывалась о своей внешности, о том, что могу кому-то не нравиться в принципе. Жила в каком-то мире, где всё было просто и понятно.

Что ж, лагерь это изменил.

Я подружилась с девочками в поезде сразу же, но они оказались младше меня на год, поэтому распределили нас в разные отряды, а значит, и в комнаты. И в общем-то с другими ребятами у меня не срослось. Даже не знаю почему, но как-то так сложилось, что я стала каким-то изгоем. Позже меня еще и начали откровенно говоря беспричинно игнорить, иногда и обсуждать за спиной. Если бы я понимала, за что, было бы проще! Это уже позже я догнала, что причины особой и не было — просто так сложилось. Стадное чувство, желание кого-то травить. Как-то мальчишки на построении за глаза назвали меня горбатой и в целом обсуждали мою внешность в достаточно нелицеприятном ключе. Я стояла в строю, смотрела прямо перед собой и делала вид, что не слышу. А внутри всё сжималось в тугой комок.

Тогда я даже особо не поняла, что именно произошло. Только начали в голову закрадываться всякие мысли и сомнения в себе.

Там, в нашем отряде, ещё был безумно симпатичный мальчик по имени Сережа, который, наоборот, был добрым, приятным, иногда разговаривал со мной, провожал меня с обеда, мы играли вместе в бадминтон. Даже телефонами потом обменялись.

Когда я вернулась домой в Новосиб, всем говорила, как замечательно было в лагере, как мне всё понравилось и так далее. Врала, чтобы избежать расспросов. А ещё написала Сереже. Только вот он мне ответил почти сразу: «Не пиши мне, ты выглядишь как Катя Пушкарёва». Да-да, та самая дурнушка из старого сериала.

Вот в тот момент я перестала видеть в зеркале реальную себя, а наблюдала только кривое отражение. Это вот, кстати, о том, что словами невозможно разрушить самооценку. Да щас! Ещё как! Особенно четырнадцатилетнего подростка. Одно предложение, один дурацкий комментарий — и всё, ты уже не та. И годы нужны, чтобы собрать себя обратно.

В общем, я так и считала себя не слишком умной, не слишком красивой, не особо стройной и интересной. Ну, типа на троечку с минусом, как говорится... С пивком потянет.

В одиннадцатом классе мне начал нравиться одноклассник. Тогда мне казалось даже, что я в него влюблена (пока не узнала, что это на самом деле такое), но он меня исключительно воспринимал как приятельницу, встречался с другими девчонками, а я плакала в подушку. А еще он умудрился влюбиться в мою лучшую на тот момент подружку и тоже влезть с ней в отношения. Я была раздавлена.

В школе особо не разгуляешься: парней всех знаешь кучу лет, да и тебя тоже наблюдают с мелких соплей. Так что вот я сидела, куковала и в очередной раз думала, что со мной всё абсолютно не так, раз я никому не нравлюсь.

И не подозревала, что в универе всё так изменится! И что оказывается, я и красивая, и фигура у меня ничего, и с мозгами всё в порядке, и человек я достаточно интересный. Правда, устаканилось во мне это чувство только года через два после поступления и иногда барахлило по старой памяти. Парни начали обращать на меня внимание, тянулись. Я понемногу оттаивала.

На момент старта общения Мирослав меня мало интересовал, потому что я еще была повернута на своем уже бывшем однокласснике. Мы иногда в первый год универа гуляли старой школьной компанией, в общем поддерживали общение.

Мир же мне был, в основном, до лампочки. До поры до времени.

А в какой-то день на вписке мы с тем самым одноклассником оказались в одной спальне, которая закрывалась на ключ. Целовались, он трогал меня, шептал всякие пошлости и нежности. До секса, естественно, дело не дошло — у меня тогда и в мыслях не было. Парень позже проводил меня до дома, долго целовал у подъезда. А на утро написал с кучей дебильных смайликов, что просто перепил и предлагает мне всё забыть.

Классно, да? Просто перепил. И всё.А я ощущала себя так, будто меня использовали и в очередной раз доказали, что я не стою ничего.

Я тогда специально согласилась погулять с Миром в моём районе. Одноклассник нас с ним вдвоем увидел, было заметно, что разозлился. Но и Мирослав никогда глупым не был — тоже прочухал, что и к чему, зачем именно я его пройтись позвала. Одноклассник, кстати, потом мне написал что-то, звал гулять, но я завершила общение. Мир тоже отстал на обидках... временно.

И да, я влюбилась в Мира окончательно и бесповоротно в тот Новый год, где он целовал меня так, что казалось, душа вылетит из тела. Я помню каждую секунду: холодный воздух на улице, его губы, руки на моей талии и ниже, голос, когда парень шептал, умолял буквально: «Будь со мной». Но я, наученная горьким опытом, решила подождать следующего дня. Желала убедиться, что это не пьяный бред. И утром Горин не сделает вид, что ничего не было.

Мои опасения подтвердились. Он мне даже не написал. Молчал день, два, три. Только через несколько дней мы пошли в кино с их компанией, и я была настолько на него обижена, да и на себя злилась, что вот со мной явно что-то не так, ведь опять меня просто-напросто кидают. Тупо сбежала, трусиха, блин. Как оказалось, не дала шанса объясниться. Опять боялась услышать: «Прости, я перепил». Или вообще ничего.

А дальше... дальше и так понятно. Гештальты, переписки, прерывание общения. И потом свадьба Юльки и все остальные события... Никому ничего и никогда не рассказывала про то, что у нас с Миром могло реально что-то случиться, что мы были в шаге от этого, даже Юльке.

А зачем, собственно?

Новые отношения Мира и переезд в Канаду с этой девушкой были очередным доказательством моей никчемности. Смотри, Наташа, он выбрал не тебя.

Мда-а-а-а, кто ж знал, что всё так перевернется...

Сейчас сижу в темноте, обхватив колени руками, и чувствую, как по щекам текут слёзы, даже не пытаюсь их стереть..

Это еще Мирослав не знает, что пропустил фактически еще одно мое сообщение. И, пожалуй, оно было поважнее всего остального вместе взятого. То самое, которое я написала, уже будучи замужем.

Мужчина и не узнает, потому что, судя по его сегодняшней реакции, это окончательно его добьёт.

Глава 24

Наташа

Утром я проснулась разбитой в икс два. Выпитое вино, «весточка» от бывшего мужа, откровенный разговор с Мирославом — всё это ударило по мне с таким масштабом, что я выпила уже две таблетки обезболивающего, а голова до сих пор не проходила. В основном, я перебирала в своей черепной коробке события прошлой ночи. Каждое слово, каждый взгляд, каждое движение Мирослава. Особенно его «Я бы тебя не упустил». Эта фраза засела где-то под рёбрами и не давала мыслить здраво.

Сегодня я работала из дома. Встреч с клиентами не было запланировано, плюс нужно было встретить мастера, который починит кондиционер. Весь день я была как на иголках, ждала непонятно чего, хотя почему же... очень даже понятно. Предполагала, что Горин уж точно сподобится объявиться. Тем более что напоследок он прямым текстом сообщил, что мы ещё поговорим. Звучало это как угроза, если честно. Уже представляла, как Мир нагрянет либо в офис, где меня очевидно нет, либо сюда, в квартиру.

Каждый раз, когда телефон пиликал уведомлением — подпрыгивала на месте. Но нет. Горин держался в тени.

На самом деле, я уже не могла разобраться, реально ли так боялась очередной встречи с Миром или только делала вид и убеждала себя в этом. Может быть, где-то не так уж и глубоко внутри я ждала его звонка. Или сообщения. Или чего угодно. Дабы убедиться, что мы не вывернули душу наизнанку друг другу вчера просто так, чтобы снова сделать вид, словно ничего не было.

Зря, как говорится, переживала. Потому что Мирослав все же не объявился. Не звонил, не писал. Типичная для меня история. Всё как всегда. Видимо, взглянул на всё с утра холодной головой и тоже понял, что давно пора забыть и не ворошить прошлое. Повторюсь: было и было. Тем более в этом всё равно нет никакого смысла — у нас не может быть с ним отношений. По умолчанию.

И дело действительно во мне...

Вечером мы с Юлькой стабильно направляемся на групповую тренировку. Я переодеваюсь, завязываю волосы в тугой хвост, пытаюсь настроиться. Подруга ведёт себя как обычно: не смотрит странно, не вглядывается, не прячет глаза. Юлька болтает о какой-то ерунде, жалуется на Илью, смеётся. А это значит...

Илья, мать его. Предатель! Его хмурый и виновато-заискивающий взгляд я замечаю сразу, как только он выходит из зала. Успеваем переброситься с ним парой фраз, пока Юлька в стороне уточняет у администратора вопрос по абонементу.

— Наташ... — начинает он, и я уже по голосу понимаю, что он признает, что накосячил.

— Юлька не в курсе, так?

Илья отрицательно мотает головой. Глаза предельно виноватые.

— Ну ты и придурок, Лансков. Всю мою подноготную выложил? — шиплю я, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Нет! — слишком громко говорит он, и Юлька на нас оборачивается. Мы оба замираем, делаем вид, что все в порядке. — Нет, — уже тише повторяет он, оглядываясь на жену. — Просто про взаимность вырвалось, вот и всё. Я клянусь, больше ничего не говорил.

Вырвалось у него... А мне теперь расхлёбывать. Хотя, блин... с чем мне разбираться-то, когда Горин и в ус не дует? Сидит себе, занимается своими важными делами большого босса, и плевать хочет на наши вчерашние откровения.

— Мирыч чё-то сделал, да? — обеспокоенно выдаёт Илья. Он смотрит на меня с искренней тревогой, и от этого становится ещё обиднее.

— Вот спроси сам у своего новоиспечённого дружка, он обязательно тебе всё доложит, — отрезаю я, закидывая сумку на плечо.

— Блин, прости, Наташ, ну правда...

Кривда! Но блин, нафига я ещё на этом зацикливаюсь, идиотка! Пять лет прошло, это хренова туча времени. Нет никакого смысла мусолить эту тему.

Так, всё! Кручу-верчу у себя всё это в башке, только хуже делаю. Прекращаем, успокаиваемся, выдыхаем. В конце концов, у меня есть работа, друзья, интересы. И нет никакого Мирослава. Как и последние пять лет. Ничего не изменилось.

На следующее утро чувствую себя гораздо лучше. Голова перестала раскалываться, и я даже выспалась — кондиционер починили, и в квартире наконец стало возможно дышать. Еду на работу, правда, принимаю решение добраться на такси и вязну в пробке.

Поэтому никакого утреннего напитка из кофейни — будем довольствоваться кофемашиной на работе. Сегодня ещё Тимур обещал заехать, и у меня стойкое ощущение, что он мне вот прям в тягость. Потому что непонятно вообще: он просто кота за яйца тянет или я навыдумывала себе его симпатию к своей персоне? Может, ему правда нужна только юридическая помощь?

Уже в кабинете пытаюсь привести себя в порядок. Поправляю волосы, рисую стрелки, которые дома не успела сделать — рука дрожит, линия получается неровной, я стираю и приступаю заново. У меня клиент буквально через пятнадцать минут — это первая наша консультация, надо выглядеть презентабельнее. Я вообще сегодня была уже с утра более менее в настроении, поэтому даже каблуки нацепила. Уверена, что пожалею об этом буквально через час, но если что — у меня под столом припрятаны кроксы. Розовые, с цветочками. Мои любимые.

Смотрю на себя в зеркало: платье и каблуки. Волосы распущены, макияж свежий. Выгляжу нормально. Даже хорошо. А главное — собранно.

Дверь в кабинет открывается без стука, и я удивлённо поворачиваюсь на звук. Потому что не стучит у нас только Юлька, а она сегодня должна подъехать к обеду — ей нужно присутствовать на какой-то сделке с Ильей.

Только вот

Это не Ланскова.

Мирослав вальяжно заходит в кабинет, как к себе домой, и у меня внутри всё переворачивается. Он выглядит... по-другому. Не как обычно. Какой-то излишне улыбающийся и довольный. В руках у него два высоких стаканчика с кофе из моей любимой кофейни и крафтовый пакет оттуда же.

Он окидывает меня восхищённым взглядом с головы до ног. Замечаю, как его глаза скользят по моим ногам, по каблукам, потом поднимаются выше, задерживаются на талии, на груди, на губах. И в этом взгляде нет ничего пошлого — только какое-то голодное, ненасытное восхищение.

Ставит всё своё добро на тумбочку и идёт ко мне. Шаги уверенные, быстрые.

— Какого... — начинаю я, но не успеваю закончить.

Потому что Горин настигает меня в два шага. Хватает за плечи, припечатывает к своему телу сильными руками — я ощущаю, как напряжены мышцы — и впивается в мои губы поцелуем.

Резким, жадным, каким-то отчаянным.

Глава 25

Мирослав

Поцелуй с Иволгиной превращается в настоящий. Да, детка! И мне это даже не снится.

Ребята-а-а, это вашу ж мать, охеренно!

Вжимаю девчонку в себя так, что чувствую каждую косточку. Тонкая ткань платья мало что скрывает, и я ощущаю все выпуклости и изгибы.

М-м-м, кайф.

Пылко прижимаюсь к её мягким губам, сразу провожу по ним языком. На вкус она — кофе и что-то сладкое. Наташка издаёт звук «ох» и тем самым раскрывает для меня свой сладкий ротик. Естественно, мой язык спешит прямиком туда, сталкивается с её языком, и это как маленький взрыв где-то в районе затылка — искры, электричество, желание уложить её прямо на этот стол

Слишком хорошо. Углубляю поцелуй, прижимаю девушку к себе ещё сильнее, и а мои руки спускаются с талии чуть ниже, на ягодицы…

Иволгина что-то мычит мне в рот — сдавленно, возмущённо — я не сразу догоняю, что она начинает извиваться и пихать меня в грудь. Достаточно больно, между прочим. Тут у меня как бы есть два варианта: плохой Мирослав-клещ, который и дальше будет присасываться к самой сладкой девочке во Вселенной и она таки (предполагается!!!) падёт под его напором, и хороший парень Мир, уважающий тот факт, что девчонка против.

Блин.

Ну, выбирать мне не приходится, потому что Иволгина так кусает меня за нижнюю губу, что я ахаю и тут же отстраняюсь. Во рту появляется металлический привкус. Мне ещё следом пытаются вмазать пощёчину — Наташкина ладонь пролетает в сантиметре от моей щеки, но всё-таки удаётся увернуться в последний момент.

Зато что за вид, черт возьми, мне открывается! Моя девочка, вся пылающая и тяжело и томно дышащая, с языками пламени в карих глазах. Грудь ходит ходуном, и я снова облизываюсь на её фигурку. В этот раз она в платье ниже колен, на каблуках. Казалось бы, всё чинно и благородно. Только вот это замечательное платьице обтягивает так, что видно каждый изгиб идеального тела.

— Горин! — кричит она, потом быстро смотрит на дверь и сбавляет тон. — Что ты себе позволяешь?! Ты охренел?!

Да, охренел. От того, что проебано пять лет и всё могло быть иначе. Нормальным будет такой ответ, а?

Нижняя губа саднит так, что я подхожу к зеркалу и пытаюсь рассмотреть, что там вообще происходит. Наклоняюсь ближе, щипаю себя пальцами — ближе к уголку алеет свежая ранка и присутствует небольшая припухлость.

— Ооо, — говорю я, кривясь от жжения. — Ещё бы чуть-чуть — и была бы дырка для пирсинга. Знаешь, я даже как-то давно хотел себе прямо сюда колечко вставить.

Иволгина дёргается в мою сторону — это прям секундное движение, порыв посмотреть, что со мной. Её ладошка даже приподнимается, будто она хочет прикоснуться, оценить масштаб повреждений. Но потом девчонка быстро берёт себя в руки — отводит глаза, сжимает пальцы в кулак. Дурочка. Я же всё уже заметил.

— Меньше будешь лапы распускать, — шипит она, складывая ручки на своей прекрасной груди.

— Я поцеловал любимую девушку, это карается законом? — расплываюсь в улыбке, хотя поврежденная губа тут же начинает пульсировать.

— А ты спросил эту люби… — осекается, щёки у неё тотчас становятся пунцовыми, Натали сбивается, отводит взгляд, потом начинает говорить снова. — Ты спросил меня, хочу ли я этого вообще?

— Прости, не удержался, — произношу эти слова самым мягким и вкрадчивым голосом, на который вообще способен.

Наташка закусывает губу. Нижнюю. Почти в том же месте, где у меня ранка. Глаза её бегают — от меня к двери, от двери к окну, от окна к столу. Не знает, куда себя деть. Щёки горят, шея покрывается красными пятнами, девушка пытается оставаться безучастной, равнодушно-недоумевающей, но у неё плохо получается.

— У меня клиент через десять минут тут будет, — бурчит Натали, явно избегая встречаться со мной взглядом.