Тайга. Дорога домой

Еще чего! Хранитель я или нет, в конце концов?! Пусть я утратила огненную мощь, но мои кулаки помнят тренировки! Я выбралась из укрытия и кинулась к окну.

Там шныряли люди. Не призраки, не духи, а самые настоящие разбойники, одетые в пестрое тряпье: рваные зипуны, потертые кафтаны. У одного в руках сверкала сабля, у другого — окровавленный кол. Они вламывались в избы, вышвыривали на улицу узелки с добром, кричали на женщин, требуя припрятанное…

Крестьянка выбежала из соседнего дома с оглушительным визгом, когда один из лихих выкинул на улицу ее сундук. Этот крик будто сорвал какую-то пелену. Деревенские мужики, до этого стоявшие в оцепенении, зароптали. Кто-то бросился за косами и вилами.

Первым кинулся на обидчика парень лет шестнадцати. Он ударил разбойника в спину древком от вил. Тот, охнув, развернулся и ответил парню обухом топора по голове. Кровь… живая алая человеческая кровь брызнула на пыльную землю. От этого зрелища желудок сжался в тугой узел.

Начался ад. Крики, звон железа, предсмертные хрипы. Я видела, как наш сосед, мужчина лет шестидесяти, проткнул косой горло одному из нападавших, но тут же сам получил удар ножом в спину. Воздух гудел от боли и ярости.

Вдруг двое громил вытащили на улицу Олёнку. Она отбивалась, царапалась, но рыжий детина с веснушчатым лицом занес над ней кулак.

Теперь я не думала — рванула во двор, подбежала сзади и изо всех сил саданула рыжего по уху. Удар вышел звонкий, неожиданный. Разбойник ахнул, отшатнулся. Я тут же толкнула второго — того, что держал Олёнку. Он поскользнулся и тяжело рухнул на землю.

Получилось! Но эйфория длилась недолго. Тень упала сбоку, и я обернулась. Передо мной стоял высокий мужчина — сухощавый, в темном богатом кафтане, подпоясанном широким ремнем с серебряной пряжкой. Лицо не грубое — усталое, с холодными пронзительными глазами. Он смотрел на меня не с гневом, а с нескрываемым, жгучим любопытством. В его глазах вспыхивал какой-то странный огонек. Мужчина медленно подошел, оттеснил рыжего и встал передо мной.

— Ну и диковинка, — произнес он тихо, без насмешки, почти с восхищением. — Откуда здесь такая госпожа-воительница завелась?

Он сделал шаг вперед. Я инстинктивно встала в позу, которой меня учил Кайл: «левая нога впереди, опираешься о пол всей подошвой…» Разбойник усмехнулся.

— И этому обучена? И впрямь — пава невиданная.

Я сосредоточилась, пытаясь высечь из себя искры былых сверхспособностей, вызвать хотя бы порыв ветра — увы, природа совсем не слушалась меня. Да и сила исчезла. Еще неделю назад от моего удара бандиты валялись бы в нокауте, разметанные по земле, а сейчас они поднялись и стояли возле долговязого, отряхиваясь и ощупывая ушибленные места. Я медленно отступила на шаг, стараясь держать дистанцию. Пальцы дрожали то ли от напряжения, то ли от бессилия. Я снова вскинула руку, попробовала представить, как воздух сгущается передо мной в плотную стену, но перед глазами лишь слегка помутнело, и больше ничего. Могущество исчезло. Совсем.

Долговязый сделал вид, что тянется ко мне, будто хочет коснуться щеки. Я рванулась, чтобы отбить ладонь, но его вторая рука схватила меня за запястье, провернула его за спину и лишила возможности двигаться. Боль пронзила плечо, заставив вскрикнуть.

— Не бойсь, не трону, — его губы почти коснулись моего виска. — Только поглядеть хочу. Таких еще не видывал. Ну и глазища!

Удерживая с изощренной жестокостью, которая причиняла боль, он подвел меня к своему коню и вскинул в седло. Я полетела животом на жесткую кожу, ребра врезались в луку, дыхание перехватило. Пальцы вцепились в гриву.

Перед тем как самому запрыгнуть, разбойник наклонился к моему уху:

— Звать меня Степан, — сказал он, завороженно посмотрел в лицо и провел языком по моей щеке. В его глазах был не интерес — там царила одержимость. Разбойник засморкался и нервно закашлялся, — А ты мой клад теперь!

Степан гаркнул что-то своим, и мы рванули с места, оставив позади дым, крики, запах смерти.

Гребень в волосах болезненно впился в висок, будто пытаясь удержать меня здесь. Но было уже поздно.

— Марк! — крикнула я, задыхаясь от пыли и собственного бессилия…

[1] Кадка для теста.

[2] Детская игрушка, разновидность волчка.

Глава 10. Марк

Я метался по старым московским улицам, заглядывал в душные кабаки, приставал к торговцам в лавках, тыкал им в лицо кожаным свитком:

— Гора! Где эта гора, похожая на спящего зверя?

Мне показывали на юг, на север, клялись, что видели подобное во сне. Одни крестились, другие плевались, третьи звали стражу. Боярыню Морозову уже упекли в подземелье. Мысль штурмовать царскую тюрьму сверлила мозг — отчаянный, безумный план. Но что еще оставалось? Ночью пойду в острог, она должна дать все ответы.

Солнце убежало за горизонт. Стоя посреди темной площади, я собирал мысли в кучу и вдруг почувствовал тонкий, ледяной укол где-то под сердцем. Не боль… зов. Ее зов. И тот же страх, что уловил в ее голосе, когда она увидела Азалию в окне аудитории.

Милана!

Вся моя сущность, каждое волокно оборотня взревело. Я замер, вслушиваясь в тишину инстинктов. Все кусочки пазла, отрывочные догадки сложились в ужасающую картину.

Михайлов. Предатель из моей стаи. Хотел сразу его убить, но я смалодушничал… Он сбежал к абасам за месяц до нашего отлета в Москву. Я знал, но отгонял от себя эту угрозу, был занят Миланой, нашей новой жизнью. Глупец. Я недооценил Харги: король абасов не простил ей своего поражения. Дождался, когда Милана лишиться могущества. Моя девочка успела окружить Тайгу защитным заклятьем, но сама потеряла всесилие. Михайлов рассказал Харги, что она уязвима…

Вагон и место у деревни воняли Харги. Он умеет воплощаться, наводить страхи. Абасы ходили рядом всё это время. Они использовали оболочку Азалии как наживку, как проводника, чтобы заманить нас во временную ловушку, а я был отвлечен, ослеплен заботой и любовью.

Какой же я глупец! Деревня небольшая. Мужиков немного. Против магии абасов они бессильны.

Зря я оставил ее. Зря!

Мысль ударила с такой силой, что у меня перехватило дыхание. На миг показалось, что я вдохнул запах дыма и гари — едкий, чужой. Это был не московский запах. Незнакомый, страшный… Сердце сперва замерло, а потом заколотилось с болезненной частотой.

Я побежал. Острая паника вцепилась в горло. Внутренности сжались в комок. Мозг выкрикивал одну-единственную команду:

«Скорее! Волком, обернуться волком!»

Я сбивал прохожих, не обращал внимания на вопли. Летел к заставе. За город — к единственному месту, которое теперь имело самое важное значение.

Смрад ударил в ноздри раньше, чем глаза увидели беду. Не просто запах гари, а сладковатый, приторный дух горелого дерева и жареного мяса. Сердце оборвалось еще до того, как разум успел сделать выводы. Я сиганул с тропы, прорываясь сквозь кусты.

Перед глазами открылась панорама ада.

Деревни почти не было. Обугленные срубы торчали из земли. Над некоторыми поднимался ленивый дымок. Тишина. Такая оглушительная, что в ушах зазвенело. Ни мычания коров, ни детского плача, ни скрипа дверей. Только треск остывающих углей.

— Нет...

Я обернулся человеком и бросился к месту, где стояла изба Спиридона.

— Милана!

Горло почти разорвалось от крика. Я влетел на еще горячее пепелище, разбрасывая ногами головешки — ничего! Только зола и обгоревшие кости какого-то животного. Животного ли? Холодная и липкая паника сдавила глотку. Я метнулся к остаткам соседней избы, потом к другой. Повсюду — следы грабежа и насилия. И тишина…

Вдруг — шорох. Из-за покосившейся бани выползла знакомая фигура. Спиридон. Он был страшен: лицо в синяках, одежда порвана, в руке — окровавленный костыль. Старик смотрел с такой вселенской скорбью, что у меня подкосились ноги.

— Где она? — проскрежетал я, подбежал к нему и схватил за хилые плечи. Пальцы впились в суставы так, что он застонал. — Где Милана?! Жива?!

— Жива, барин. Жива. Наверное… — прошептал он. — Прости… старик окаянный не уберег.

Звук, который вырвался из моей груди, не был ни криком, ни ревом. Это был вопль зверя, у которого выдрали сердце. Я рухнул на колени, вдавливая кулаки в горячую золу. Весь мир сузился до боли, острой и физической, будто меня самого живьем поджарили на этом пепелище.

Спиридон, пошатываясь, опустился рядом. Его рука легла мне на спину, но я ее не чувствовал.

— Лихие люди… шайка Степана Кривого… на закате нагрянули, — старик говорил прерывисто, задыхаясь. — Мы отбивались как могли. Милана… она за Олёнку вступилась… да как пойдет их бить! Не девка, а матерый волк в ней проснулся! Двоих с ног свалила…

Гордость за нее, дикая и неуместная, на секунду прогнала боль. Моя девочка. Моя воительница.

— Атаман… Степан… он ее хитростью скрутил… — Спиридон сглотнул слезы. — Сказал: «Ты мой клад теперь». И увез… Силой увез…

Старик замолчал, собираясь с духом, чтобы выговорить самое важное:

— Мне известно, где у них логово… в старых каменоломнях. За рекой Смородиной, в Чертовом овраге. День пути отсюда.

Я поднял голову. Глаза застилала кровавая пелена. Боль ушла. Ее место заняло нечто другое — холодная, абсолютная, безраздельная ярость.

— Чертов овраг, — повторил я голосом чужим и низким, полным обещания смерти. — Степан Кривой.

Мир вокруг снова обрел резкость, но краски исчезли. Всё стало черно-белым. Теперь моя цель — охота.

Старик пытался что-то сказать, объяснить, но я остановил его раскаяния:

— Вины твоей нет. Есть моя работа.

Я развернулся и пошел прочь от пепелища. Шел быстрым, неумолимым шагом хищника, взявшего след. Они думали, что украли женщину. Они ошибались. Они разбудили зверя. И теперь этому зверю предстояло навестить их логово, забрать свое. И я не был уверен, что остановлюсь на спасении. Запах крови в воздухе уже манил меня.

Я не бежал. Бег — для тех, кто спешит. Каждый шаг отдавался в висках ровным, мертвым стуком. Лес вокруг затих, почуял угрозу, мое звериное бешенство.

Дорога не нужна. Я шел на запах страха, боли и человеческого пота, который висел над тропой, уводящей от деревни. Он был густым, еще свежим. Они даже не пытались скрыть следы. Наглость. Глупость.

Я нашел первого из них еще до наступления утра. Отставший — мужик с перевязанной головой — сидел на пне и курил самокрутку. Услышал мой шаг, обернулся.

— Ты чей? — буркнул он, хватаясь за топор.

Я не ответил. Он замахнулся медленно, так медленно, что я успел бы пересчитать его гнилые зубы. Поймав его руку, сломал запястье. Хруст кости был сухим, как щелчок затвора. Прежде чем гнида успел вскрикнуть, я пригнул его к земле и, глядя в полные ужаса глаза, спросил тихо, почти ласково:

— Степан. Милана. Где?

Он что-то промычал, захлебываясь кровью. Бесполезно. Я принюхался. Его страх был смердящим, но под ним улавливался слабый, едва уловимый шлейф жасмина и… новая нота, чужая и бесконечно родная. Терпкая, нежная… Не аромат, а вибрация жизни, растущей в утробе Миланы. Наш ребенок.

Зверь внутри меня взвыл и стиснул челюсти.

— В каменоломнях? — уточнил я.

Он судорожно кивнул. Информация получена. Он стал не нужен. Его череп хрустнул в моей ладони вторым щелчком.

Теперь я знал направление. И знал ее состояние. Жива, напугана, но с ней всё в порядке. Пока в порядке.

Не рассвело, но это не имело значения. Лес для меня всегда прозрачен. Я вышел к реке. Темная, холодная вода. На другом берегу — отвесная скала, испещренная черными дырами пещер. Логово.

Оттуда доносились звуки. Хриплый смех, пьяные возгласы. И сквозь этот шум мое ухо выхватило самое важное — ее сердцебиение. Учащенное, но ровное, сильное.

Они сидели у костра у входа в главную пещеру. Двадцать человек. Я видел грубые, довольные лица в отблесках пламени. И тогда я перестал сдерживаться — вышел из кустов к свету огня. На секунду воцарилась тишина.

— Я пришел за женой, — мой голос не был человеческим. Это был рык, идущий из самой глотки.

Первый, кто бросился на меня с ножом, даже не успел понять, что произошло. Я не уворачивался. Поймал его руку, выкрутил и воткнул нож в горло. Теплая кровь брызнула мне в лицо. Это только начало.

Поднялась суматоха. Крики. Звон стали. Костер опрокинулся и осветил землю тлеющими углями.

Они были обычными людьми — медленными, хрупкими. Я ломал их кости, рвал плоть, и с каждым падающим телом вспыхивала мысль: еще на один шаг ближе к ней.

Я не чувствовал ударов. Не чувствовал ничего, кроме главной потребности — добраться до пещеры.

Последним на пути оказался огромный детина с секирой. Он замахнулся, и в этот момент из глубины пещеры донесся ее крик:

— Марк!

Это всё, что мне было нужно. Я рванул вперед, схватил руку с оружием и сломал ее, как ветку багульника. Вопль бандита слился с хрустом кости — третий щелчок. Отшвырнув гиганта в сторону, я шагнул в темноту.

— Милана! — в голосе снова появилась человеческая нота отчаяния.

Из темноты послышалось сдавленное:

— Не подходи!

Я ринулся на звук, отшвырнул в сторону тяжелую кожаную завесу и увидел ее — в балахоне, с растрепанными волосами. Отважная и собранная, моя любимая. Она сжимала в руке заостренный обломок кости, направленный в грудь долговязому уроду. Вероятно, это и был Степан. Он стоял лицом к Милане, ладони подняты в умиротворяющем жесте.

Услышав звук шагов, главарь шайки медленно обернулся.

— Кто… — начал он.

Я не дал ему договорить. Всего один шаг — и мои пальцы сомкнулись у него на горле. Я поднял Кривого и прижал к скале. Ноги атамана беспомощно забились в воздухе.

— Ты, — прошипел я, глядя в его посиневшее лицо. — Ты посмел прикоснуться к той, которая принадлежит мне.

Из груди Степана вырвался хрип.

— Она… не твоя… Она… не для смертных…

Я сжал пальцы. Хрящ хрустнул, тело обмякло, я бросил его на пол.

И только тогда обернулся к ней. Любимая опустила свое импровизированное оружие и посмотрела на меня — жалобно и благодарно.

— Марк, — всхлипнула она.

Я подбежал, и дрожь, которую сдерживал всё это время, наконец прорвалась наружу. Упал перед ней на колени, прижался к животу. Мое сердце. Мой мир. Проклятье и спасение.

Она уронила обломок кости и запустила пальцы в мои волосы.

— Ты пришел… я знала… я так испугалась… — с дрожью в голосе всхлипнула она.

Я поднял на нее глаза.

— Родная, я всегда приду. Всегда.

— Марк? — жалобно протянула Милана и поцеловала мою макушку.

— Да, родная…

— Я хочу селедку с копчеными огурцами… или квашеную капусту.

Глава 11

Я гладила голову Марка, дрожа от выброса адреналина. Запах крови и дыма, страх смерти и спасение… Горло сжал внезапный спазм. Воздух сгустился, отчего в животе заурчало. Я сглотнула, пытаясь подавить тошноту, но это лишь усилило противный медный привкус.

— Я хочу селедку с копчеными огурцами… или квашеную капусту.

Мой желудок, словно отдельное капризное существо, потребовал чего-то кислого и соленого, немыслимого.

Марк замер. Его плечи перестали вздрагивать. Он поднял голову, и я увидела в глазах полную растерянность. Велозаров готов был сокрушить любое оружие, разорвать всякого врага, но эта просьба, казалось, поставила его в тупик.

— Ч-чего? — хрипло выдохнул он.

— Не знаю, — честно сказала я, чувствуя, как по щекам покатились слезы — то ли ужаса, то ли гормонального всплеска. — Просто… очень хочу квашеную капусту.

Марк смотрел на меня так, будто сканировал на предмет ранений или помешательства. Видимо, проверял, не в бреду ли, не сошла ли с ума от пережитого. Затем медленно, очень медленно поднялся с колен, не забывая ощупывать мою кожу. Его липкая от крови ладонь осторожно коснулась щеки.

— Капусту, — повторил он, как заклинание. — Хорошо. Сейчас… поищу.

Он огляделся, словно в пещере разбойников мог стоять бочонок с соленьями. Это было так нелепо и трогательно, что ком в горле рассосался, уступая место смеху. Или рыданиям? Я уже и сама не понимала.

— Не сейчас, глупый, — всхлипнула я, обнимая его. — Позже. Просто запомни.

Он снова кивнул, всё еще ошарашенный, подхватил меня на руки и крепко прижал к себе. Выходя из пещеры, поднял кожаный мешочек с монетами и сунул его в брюки.

Картина, открывшаяся снаружи, заставила вздрогнуть. В свете яркого солнца глаза сощурились, а когда привыкли… Повсюду валялись изувеченные тела. Марк осторожно перешагивал их, стараясь прятать от меня следы побоища.

— Любимая, закрой глаза, — попросил он. — Боюсь, тебе не понравится это искусство.

Марк нес меня несколько часов. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, взгляд метался, выискивая угрозу. Это напряжение передавалось и мне, сжимало виски тугим обручем. Он не желал обращаться в волка, сказал, что хочет чувствовать меня возле груди.

Я в подробностях поведала историю похищения, а когда узнала, что дом Спиридона уцелел, как и другие избы, и все люди выжили, чуть не расплакалась от облегчения. Надо же! Мне показалось, что шайка Кривого и живого места не оставит от деревни, а они выжили… Или нет? Уж слишком поспешно Велозаров говорил об этом. Он лгал. Я поняла по напряжению в его пальцах, сжимавших мое тело. Не хотел расстраивать, когда мы и так на пределе. Сердце съежилось, но я сделала вид, что верю ему.

Солнце мелькало среди крон деревьев, когда я заметила крошечную избушку, притулившуюся под сенью огромного дуба. Дымок из трубы говорил о жизни в этом глухом месте.

— Смотри, — прошептала я.

— Вижу, — сканируя избушку и чащобу, ответил Марк. — Рискованно. Мы не знаем, кто там.

— Давай зайдем? Я так устала…

Вдруг вдали показалась тень Азалии. Кожаный плащ и черные волосы контрастом выделили ее на фоне известняковой скалы. Волчица слегка махнула нам рукой и тут же исчезла.

— Это Азалия? — переполошилась я.

— Морок, — прошептал Велозаров себе под нос, но так, чтобы я услышала. — Настоящая тварь не стала бы манить. Она бы напала.

Я почувствовала, как по телу любимого пробежала судорога — тот самый рефлекс, предшествующий ярости и превращению в волка. Низкий рык закипел у него в груди. Марк сделал порывистое движение вперед, чтобы броситься за ней, но взгляд тут же метнулся к моему животу. Это длилось мгновение, но я увидела, как сомнения овладели им.

— Не сейчас, — хрипло выдохнул Марк и поставил меня на землю. — Потом разберусь, сначала твоя безопасность.

Он резко развернул меня спиной к призрачному видению, взял за руку и повел к избушке. Ударил кулаком в грубую древесину двери, и звук прокатился по лесу пушечным выстрелом.

Дверь открылась не сразу: сначала в щели мелькнул темный, изучающий нас глаз, потом на пороге возник мужчина. Невысокий, коренастый, в вытертой малице[1]. Лицо нестарое, но испещренное морщинами. Узкие глаза медленно обвели нас и на мгновение задержались на моей шее.

— Входите, — прохрипел голос. — В такое время в лесу шляются только духи да лихие люди. Девчонка на них не похожа, — мужчина посмотрел за наши спины, где недавно мелькнула фигура Азалии. — Тень манит. Не ходите на зов. Это всего лишь тень.

Мы вошли внутрь. Всего одна комната. В углу — деревянная кровать, застеленная звериными шкурами. На полках — связки трав, от которых пахло мятой. В центре красуется массивная печь-каменка. От нее веяло таким благодатным теплом, что я почувствовала, как дрожь в коленях начинает понемногу отступать.

Марк не расслаблялся. Он посадил меня на лавку у печи, а сам встал между мной и дверью, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к незнакомцу.

— Я Марк. Это моя Милана.

Мужчина кивнул, подошел к столу и налил из глиняного кувшина в три деревянные чашки что-то мутное.

— Еремей, — откликнулся он. — А ты непростой… Волк. По глазам видно. И по тому, как в дверь ломишься.

— Нас преследуют, — коротко бросил Марк, не отказываясь от чашки, но и не прикасаясь к ней.

— Преследуют не люди, — Еремей подул на жидкость и сделал глоток. — За вами тянется шлейф — холодный, чуждый. Тень с Севера.

— Ты знаешь о них? — в голосе Марка мелькнула надежда, которую он тут же попытался скрыть за суровостью.

— Слышал. Духи, что приходят с ветром. Охотятся за силой, — взгляд Еремея снова скользнул по мне, — за новой силой.

— Откуда вы это знаете? — недоуменно протянула я.

Он поставил чашку. Пронизывающий, глубокий взгляд медленно перешел с меня на Марка.

— Лес — не только деревья да животные, — начал он, — лес помнит. Камень помнит. Вода шепчет тем, кто ухо приложит. Я в этих чащобах… засиделся. Видел, как тени с Севера ходят. Не впервой. Охотятся они на силу волчью, на жизнь новую — что в утробе пускает корни. Ваш след пахнет страхом, а это для них — как дым костра для голодного зверя.

Марк насторожился, его поза стала еще жестче.

— Кто ты такой? Отшельник? Охотник?

Еремей усмехнулся, морщинки в уголках глаз углубились.

— Когда-то и тем и другим был. А ныне… сторож. Сторож троп и переправ. Знания коплю из тишины, из ветра, из снов, что лес шлет. Потому и ведаю.

Я устало опустила голову и уткнулась лбом в спину Марка. Он непроизвольно вздрогнул от прикосновения и тут же повернулся, чтобы обнять меня.

— У тебя капуста есть? — спросил Велозаров. Он взял меня на руки и, аккуратно уложив на кровать, сел рядом.

Еремей не ответил. Убрал со стола чашки и начал раскладывать травы.

— Как себя чувствуешь? — любимый прикоснулся губами к моему лбу и внимательно посмотрел в глаза.

Мне не хотелось расстраивать Марка — ему и так досталось, поэтому я улыбнулась.

— Хорошо, только волнуюсь за ребенка… Вдруг с ним что-нибудь случилось?

— Ну что ты, солнышко? Уверен, с ним полный порядок. — Марк убрал спутанные волосы с моего лица и просиял лучезарной улыбкой. — Постарайся поспать хоть пару часиков.

— А Азалия?

— Наваждение, морок. Настоящая давно мертва. Не думай о ней. Тебе нельзя волноваться.

Марк начал шептать что-то успокаивающее, но я почти не слышала его. Завороженно уставилась на огонь в печи. Пламя лизало почерневшие поленья, и вдруг мой взгляд зацепился за небольшой комок серо-зеленого мха, торчащий из щели между кирпичами. Почему-то я не могла отвести от него глаз. Сначала это было просто любопытство, но с каждой секундой оно нарастало, превращаясь в навязчивую идею. В горле пересохло, а в животе зародилось странное, сосущее чувство. Желание — иррациональное, но всепоглощающее.

«Мне нужно его съесть — прямо сейчас. Иначе случится что-то ужасное». Мысль прозвучала в голове так же ясно, как если бы ее кто-то произнес вслух. Я безумно захотела этот мох. Его терпкий, землистый вкус стоял у меня во рту, хотя раньше я ничего подобного не пробовала.

Я посмотрела на Марка и перевела взгляд на Еремея.

— Я хочу тот мох, из печки.

Велозаров резко обернулся, его брови поползли вверх. На лице застыла смесь недоумения и тревоги. Он снова начал сканировать меня в поисках признаков болезни или раны.

— Родная? Ты в порядке?

Еремей же не удивился. Узкие глаза сверкнули странным блеском.

— «Малое солнце» требует красок, — произнес он. — Ему нужна сила земли, чтобы расти. Не мешай.

Отшельник достал из печи комок мха и бросил его в жестяную кружку. Потом налил воды из котла и протянул мне.

— Пей. Успокоит бурю внутри.

Я с жадностью прильнула к кружке. Настой был горьким, но с каждым глотком навязчивая идея стала отступать, сменяясь теплым спокойствием. Дрожь в руках утихла.

Марк наблюдал за мной, и я увидела, как его собственное напряжение начало спадать. Он снова поцеловал мой лоб и улыбнулся.

Еремей следил за нами, а потом перевел взгляд на торчащий из кармана брюк Марка уголок карты.

— Дальше идти хотите с этой картой? — спросил он.