Тайга. Дорога домой

— Ты знаешь, что на ней? — встрепенулся Марк и развернул свиток.

— Знаю, — коротко бросил Еремей. — Спящего быка знают все, кто с Севера. Но дорогу к нему помню только я.

— Тогда отведи нас. Мы хорошо заплатим.

Еремей долго молчал, будто взвешивал решение.

— Дорога туда не для слабых. Духи начнут противиться. Тень будет преследовать.

— Все равно пойдем. — решительно сказал Марк.

— Не торопись, волк. В дороге каждый шаг имеет цену. Долги — они как шрамы — остаются навсегда. Я помогу, но ты будешь мне должен.

— Э, нет, — засомневался Марк, — давай договоримся на берегу: жену с ребенком не проси, а остальное можешь забирать.

Мужчина смотрел на нас без злобы, без алчности. Он что-то прикидывал в уме, будто взвешивал на невидимых весах свой выбор.

Марк тоже думал, стиснув челюсти. Отдавать долги незнакомым, странным людям — игра в русскую рулетку. Но карта бесполезна без проводника. Альтернативы не было. Ненависть к вынужденному договору злила его. Я чувствовала, как скрежещут его зубы.

— Твою семью не попрошу, — успокоил отшельник, — лишь… право взглянуть на всходы, когда они окрепнут. Тропа дальняя, силы беречь надо. Завтра капканы проверю, запасы соберу. А вы отдохните. Через два дня с рассветом двинем.

— Договорились, — выдавил Марк. — Но есть условие: отдам долг только после того, как Милана с ребенком вернется домой.

[1] Одежда из оленьих шкур.

Глава 12

Этой ночью я превратилась в бездну. Могла стать хаосом, бурей, черной дырой… Я выбрала Ад.

Сбросив человеческую форму, я обнажаюсь до первозданности. Пусть миры трепещут, законы мироздания рвутся — мне не страшно. Моя суть черна. В моих мыслях рождаются кошмары. Я дышу медленно, глубоко, и с каждым выдохом из груди вырываются вихри чужого отчаяния, немое безумие. С каждым вдохом вбираю в себя страх пока еще живых существ, боль времен, ярость павших богов.

В моем искаженном пространстве сгорают тени архангелов. Их хрипы, проклятия тонут в оглушительном гуле ненасытного голода. Сквозь меня проплывают обломки ничтожных, хрупких цивилизаций. Они замедляют падение, цепляются за призрачные выступы и, рассыпаясь, отдают честь моей силе.

В разломах у моего подножия поклоняются лики Зла. Жестокость и Насилие бьют в барабаны из человеческой кожи. Страх поет гимны. Их древние голоса сливаются в хор:

— Источник…Первопричина… Дитя Хаоса…

Моя мощь бесконечна, ненасытна. Восторг разрушения, что бурлит в моих недрах, может излиться от одной моей прихоти, стирая миры и переписывая время.

И я стою. Не царствую — играю. Я всесильное дитя с атомной бомбой в руках. Мне смешно. Любопытно. Что будет, если дыхнуть посильнее? Если потянуть за эту ниточку бытия? Перед моей инфантильной волей преклоняется Тьма. Моя улыбка — страшнее ярости. Смех — тише шепота…

Я — Ад. Дитя. И этот хрупкий мирок — моя песочница.

***

...Я проснулась от собственного тихого стона, раздавшегося будто из глубины той самой бездны. Взгляд устремился в потолок низкой бревенчатой избы. Ноздри впитали аромат мяты и смолы. На секунду в переплетении потолочных балок проступило лицо из сна — искаженное и страшное. Сердце заколотилось, заставив одну ладонь прижаться к груди. Другая рука инстинктивно легла на живот.

«Еремей. Мы у проводника. Лето», — проговорила я про себя, заставляя сознание зацепиться за простые, но твердые факты. Сон отступал медленно. Справа послышался скрип половицы и мягкий шаг. Марк. Он рядом, мы живы, скоро вернемся домой, это был сон…

Велозаров что-то тихо напевал и возился с посудой. Утренняя жизнь будто шла в обычном ритме. Через несколько минут я смогла сделать глубокий, ровный вдох. Отпустило.

«Всё в порядке, — выдохнула я, — просто... очередной страшный сон».

Я еще раз провела ладонью по животу, убедилась, что с ним ничего не случилось, и окончательно открыла глаза.

— А, соня, проснулась? — Заметив мое движение, Марк достал из печи котел и поставил на стол. — Кушать подано, садитесь есть! — засмеялся он.

Я уловила запах вареной картошки, сбросила тяжелое одеяло. Летний лесной воздух окончательно развеял последние клочья кошмара. Босые ступни коснулись прохладных, стесанных топором досок. Реальность. Твердая и настоящая. Укутавшись в простыню, я села за стол и посмотрела на Марка. На нем красовалась удлиненная русская рубаха, отороченная тесьмой по краям, и смешная соломенная шляпка в виде грибочка.

— Нас пригласили на бал? Откуда такой костюмчик? — попыталась пошутить я.

— У Еремея взял, а вместо бала у нас рыбалка, — залился он почти детским хохотом. — Рядом ручей, должна быть рыба. Посмотрим, что здесь водится, вдруг золотую поймаем? К тому же тебе нужен белок...

— Чудесно! — перебила я. — Очень хочется на улицу.

Лес слабо шумел песнями стрекоз. Пахло цветами. Мы расположились возле широкого ручья, в котором ярко отражались солнечные искры. Марк, с непривычки бодрый, раздобыл у Еремея острогу. Я сидела на берегу и наблюдала, как он стоит по колено в воде, а потом точным движением вскидывает шест — и на берег летит серебристая рыбина. Велозаров был удивительно ловок, грациозен. Я залюбовалась им, глядя, как он, довольный, ловит третьего карася подряд. Солнце, ручей, смешная шляпка и умопомрачительный мужчина! Что может быть чудесней?

Ему так идет улыбка, а из-за меня у него вечные неприятности. Он так красив и свободен в движении... а я сижу тут, как мешок. Сколько еще Марк сможет терпеть такое? Для чего я нужна? Это раньше была ему под стать, а сейчас — обуза, причем беременная, требующая еды, ухода и внимания. Без сверхспособностей, образования, глупая и какая-то совершенно некрасивая. Он даже смотрит на меня по-другому, будто на калеку, от которой нельзя отделаться. Так и есть — никчемная обуза с коробом проблем. Какая от меня польза?!

Думая об этом, я не заметила, как из глаз побежали слезы — горячие и горькие, которые быстро перешли в рыдания.

Марк мгновенно оказался рядом, его лицо вытянулось от испуга.

— Милана? Солнышко, что случилось? — он осторожно коснулся моей щеки.

— Мне страшно, — выдохнула я, всхлипывая, как ребенок.

— Я с тобой, — Велозаров привлек меня к себе, и его влажная рубаха охладила мою кожу. — Мы обязательно вернемся домой. Я всё улажу.

Это «всё улажу» стало последней каплей. Я вырвалась из объятий и оттолкнула его.

— Вот! Опять! «Я всё улажу»! Ты вообще меня слышишь? Почему всегда сам всё решаешь? Ты не спишь, не ешь, ты на взводе — ты же «всё улаживаешь»! А я что? Кто я? Простой, безвольный инкубатор? Я даже выйти никуда не могу! — крикнула я и, вспоминая его наставления в деревне, карикатурно изменила голос: — «К реке не ходи, упаси бог пойти в лес, сиди и любуйся облаками»! Видите ли, он за меня боится!

Марк смотрел ошарашенно. Густые брови подскочили, на лбу появились морщины удивления.

— Ну да, я боюсь… — впервые за долгое время в его голосе проскользнуло что-то серьезное, а не сюсюкательное в мой адрес. — Ежесекундно. За каждый твой вздох, шаг. Я боюсь, что не смогу защитить. Что потеряю вас!

— Ты боишься? — мой голос сорвался на визг. Истерика, накопившаяся за эти дни, вылилась наружу, и я вскочила на ноги. — Это я боюсь! Я не знаю, кто у меня внутри: оборотень, человек или какой-то монстр? Что он там чувствует? А сколько это будет длиться: месяц, год, сто лет? Я никогда не видела беременных от оборотней! У меня нет инструкции! Мне не с кем поговорить — ни Кати, ни Васьки, ни Марии! Никого! Это нормально — хотеть жевать мох?! И что вообще должно происходить в начале беременности? Я не знаю! И я боюсь не абасов или каких-то разбойников, я тебя, себя боюсь! Своего тела! Потому что не понимаю, что со мной происходит!

Его лицо побелело, но меня уже несло, как колесо с горы, пока самое страшное не вырвалось наружу:

— Ты зверь, оборотень! А я? Кто я теперь? Я стала слабой, человеком! Оборотень и человек — сладкая парочка. Лучше бы осталась Хранителем! Тогда бы ни тебя, ни этой слабости, ни этого страха, ни этих кошмаров не было! И зачем только тебя повстречала?! Ты моя самая… самая ужасная ошибка!

Последнее слово повисло в воздухе, как звон от пощечины — тяжелой и сильной. Марк отшатнулся, будто его оглушили. Глаза потемнели. Он резко встал, отвернулся и, не сказав ни слова, зашагал прочь.

Стыд, досада и одиночество накрыли резко и безжалостно.

«Вот и всё, — подумала я с горьким удовлетворением. — Разрушила, что имела. Он никогда не простит… И правильно сделает. Так мне и надо».

Я хотела убежать в другую сторону, запрыгнуть на дерево и — как когда-то в тайге — раствориться в лесной чаще. Исчезнуть от всех, потеряться, чтобы никто не нашел мою глупую истеричную сущность. Хотела… но обессиленно села, обхватила колени и снова заплакала.

Не прошло и пяти минут, как послышались шаги. Велозаров стоял передо мной, уверенный и серьезный. В его руках был небрежный, но яркий букет — несколько ромашек, колокольчики и ветка таволги. Марк протянул его мне.

— Прости, — хрипло сказал он. — Я... не думал об этом…

Букет оказался на моих коленях и окутал свежим, чуть горьким ароматом.

— Ты не слабая, — тихо, но очень четко проговорил он, опускаясь рядом. — Просто тебе намного тяжелее, чем мне, ведь ты растишь в себе целый мир. Новую силу. Мою... нет, нашу силу. И я... тоже не знаю, как это бывает.

Марк осторожно обнял меня и положил ладонь на живот, отчего стало тепло-тепло. Не только физически, но даже в подсознании.

— Ребенок точно не монстр. Он наше продолжение. Каким бы он ни был. И я боюсь за тебя не потому, что ты носишь моего ребенка, а потому, что люблю лучшую девушку на свете — красивую и умную. Святую. А насчет мха... — Марк чуть усмехнулся. — Еремей говорит, его покойная жена на раннем сроке глину из речки ела. Уверяла, что ей сладко. А я в детстве корни от кедра грыз. Так что мох — это еще цветочки.

Я всхлипнула и снова посмотрела на Марка зареванными глазами:

— Правда?

— Правда. — Он крепче прижал меня к себе. — Давай бояться вместе одного и того же, а не друг друга, хорошо? Я очень хочу поскорее доставить тебя домой и не беспокоиться о твоем здоровье. Поверь, всё для этого делаю. И знаешь, что еще?

— Что?

— Рассказывай обо всем, что с тобой происходит и что волнует. Можешь обзываться, треснуть меня чем-нибудь, послать подальше, только никогда не говори, что наша встреча — ошибка. Я очень люблю тебя.

Пока он объяснял, мои слезы высохли, душа успокоилась и сердце забилось в новом ритме — том самом, который знал только он.

— Марк, и я тебя, очень-очень! Прости, пожалуйста…

— Иди ко мне…

Он медленно опустился на землю, на мягкий ковер из трав, увлекая меня за собой. Оказавшись в объятиях его рук, я облегченно выдохнула. Широкая ладонь скользнула по моей щеке, пальцы вплелись в пряди волос.

— А я говорил, — прошептал Марк, касаясь губами уголка рта, затем века, — что ты самая красивая?

Мурашки пробежали по коже. Я прикрыла глаза.

— Нет, — солгала я шепотом и улыбнулась. — Не говорил. Ни разу.

— Не может быть… — Он провел кончиком носа по виску, и я рассмеялась. — Но всё равно повторю. Ты невероятно красивая.