Тайга. Дорога домой

Первый поцелуй был долгим, будто Марк заново открывал вкус моих губ. Сильные руки исследовали изгибы моего тела, слегка сжимали, скользили по бедрам, бокам, ягодицам. Он вздохнул с облегчением, издал тихий, сдавленный рык, похожий на стон, и мягко, но властно положил меня на пиджак. Я даже не заметила, как Марк остался без одежды.

Его губы снова прильнули к моим в каком-то медленном, почти ритуальном касании. Лунный свет лежал на его плечах, выхватывая рельеф мышц. Любимый нашел опору и медленно, с бесконечной нежностью начал заполнять пустоту между нами… Я всхлипнула и прикусила губу.

— Всё хорошо? — прошептал он.

— Больше, чем хорошо. Не останавливайся…

Он послушался. Его ритм был сосредоточенным, глубоким, точно выверенным. Марк смотрел в лицо, ловя каждую перемену в моем дыхании, каждую пульсацию, каждую эмоцию… Его движения — сокрушительные, но сдержанные — походили на прибой, который накатывает, отступает и снова накатывает, унося с собой границы, мысли, страх.

Эйфория накрыла стоном. А потом — тишина… Лишь тяжелое, ровное дыхание и стук сердец.

Лунный блик пробился сквозь ветви и лег на его ресницы. Марк глядел в небо с такой безмятежностью, такой умиротворенностью, каких я не видела у него раньше. Я прижалась щекой к его груди и прикрыла веки.

— Марк, мы же вернемся домой?

— Обязательно вернемся, обещаю…

Глава 7

Я проснулась от легкого щекотания на виске. Моргнула, открыла глаза. Марк лежал на боку, подпирая одной рукой голову, в другой держал травинку, которой только что водил по моей коже. В его глазах танцевали солнечные зайчики.

— Солнышко, проснулась? Проголодалась?

Едва я открыла рот, чтобы ответить, как он положил мне на язык что-то прохладное и сладкое. Мякоть черники разошлась во рту взрывным вкусом лета.

— Прости, — Марк снова улыбнулся, поднося следующую ягоду, — но оставлять тебя одну, чтобы сбегать в город за яичницей с беконом, не решился. Пришлось обойти окрестные поляны.

Я снова размякла от благоговейного взгляда. Ладонь коснулась его запястья, чтобы ощутить под пальцами ровный, сильный пульс.

Когда последняя ягода была съедена, выражение его лица сменилось.

— Всю ночь прислушивался к тебе, — начал он тихо, — и к нему…

— И? Что там сказали?

Уголки губ Велозарова дрогнули в едва заметной улыбке.

— Он спит крепко, как и ты.

— Тебе повезло, а вот я ничего не слышу, не чувствую, даже малюсенького намека. Наверное, мои материнские инстинкты слишком слабы. Из меня выйдет плохая мама.

Мне вдруг захотелось расплакаться. Чтобы скрыть от Марка слезы, я перевернулась на другой бок.

— Глупенькая, — его руки мягко развернули меня. — Просто ты сама еще как ребенок, да и срок маленький. Если тебя не тошнит, ты не хочешь селедки с копчеными огурцами, не истеришь по любому поводу, хорошо себя чувствуешь — значит, всё идет как надо. — Велозаров нежно потерся носом о мою щеку и вдруг стал серьезным. — А еще я много думал о том, как сильно ошибался, когда говорил, что мне дети не нужны. Оказывается, очень нужны! Ведь ребенок, — его пристальный взгляд сверлил мои глаза, — это наше продолжение. Наша копия, лучшая копия. И я не имею права оставить вас здесь.

Марк поцеловал меня и медленно поднялся. Я не видела его лица, но чувствовала, как изменилось тело: спина выпрямилась, плечи напряглись. Он достал из кармана свиток, который дала нам боярыня. На пожелтевшем пергаменте были выведены причудливые знаки и нарисована схематичная карта — реки, леса, озеро, а в центре — гора, объятая облаками.

— Всё утро изучал… и, увы, — он тяжело вздохнул, — придется снова возвращаться в столицу. Нужно выяснить, что означают эти закорючки, и понять, как называется гора в нашем времени. Карта древняя, всё изменилось. И еще… вчера я убедился, что не могу здесь читать чужие мысли, а эта способность сейчас очень бы пригодилась.

Он быстрым и резким движением свернул свиток.

— А еще нужно выяснить, откуда появилась Азалия. Как она узнала, что мы будем в Москве, почему ее видела только ты, а я даже не почувствовал? Кто этот загадочный урод, который хочет заполучить нашего ребенка? — Во взгляде Марка вспыхнула злость. — У меня есть предположение. Очень неприятное. Но его надо проверить.

— Какое? — прошептала я.

— Позже, — он покачал головой. — Сначала тебе нужно поесть как следует. А там… видно будет.

— Марк, могу я спросить о том, что никак не дает покоя? — я тоже встала и обвила руками его шею. — Может, попробуем спасти боярыню? Она моя родственница. Как буду дальше жить, зная, что даже не попыталась помочь ей?

— Я, конечно, не мудрец, — Марк обнял мою голову и прижал к себе, — но уверен, что прошлое менять нельзя. Даже маленькая трансформация приведет к фатальным последствиям — вплоть до того, что ты не появишься на свет или я не встречу тебя. Возможно, вчера боярыня выполнила свое главное предназначение — дала нам возможность вернуться в будущее, чтобы спасти самое важное, что есть во Вселенной — тебя и нашего ребенка.

Он аккуратно высвободился из объятий, и в его глазах засветилась решимость.

— А теперь, княжна Велозарова, нам пора. Будем искать для нашего «Малого солнца» дорогу домой. Подержи, — он снял рубашку и протянул ее мне. — Не потеряй, она мне еще пригодится.

Марк дотронулся до перстня на мизинце — и в тот же миг его кости хрустнули, мех прорвался сквозь кожу. Он обернулся огромным волком и склонил к моим ногам голову, помогая взобраться на холку. Я запустила пальцы в густую шерсть на его загривке, запрыгнула на спину и устроилась поудобнее.

***

Через несколько часов мы оказались на знакомой опушке с почерневшим кострищем в центре — там, где повстречали Спиридона. Поляна лежала на краю деревни, отделенная от домов узкой полоской выгона. Я спрыгнула на землю. Прежде чем войти в ворота, мы обошли место, где остановился вагон-призрак. Как я и предполагала: ни рельсов, ни насыпи, только поросшая папоротником канава. Марк долго изучал землю, кусты, прислушивался к звукам. Его волчья морда была непроницаема, но я ощутила, как напряглись звериные мышцы. Видимо, он учуял что-то опасное и уткнулся холодным носом в мою ладонь, словно успокаивая. Я же изо всех сил пыталась найти кулон с Василием, лелея надежду, что жук потерялся именно здесь, а не в университете. Осмотрела каждую травинку, веточку, призывая жука по имени, но медальона не было. Неужели потеряла друга навсегда? Слезы навернулись на глаза, захотелось разреветься. Марк увидел мое состояние, обернулся человеком и взял меня за руку.

— Он найдется. Обязательно. Такие, как Василий не теряются. Может, жук специально улизнул, чтобы потом обрадовать своим внезапным появлением. Ты же знаешь его, болтливый хитрец.

Деревня встретила нас лаем собак и любопытными, настороженными взорами из-за плетней. Мужчины в широких штанах и грубых косоворотках, подпоясанные веревками, чинили телегу. Женщины в холщовых сорочках, сгорбленные под тяжестью коромысел, провожали нас взглядами исподлобья. В их глазах читалась усталость, покорность и недоверие к чужакам.

Я с интересом рассматривала бревенчатые избы с маленькими, словно прищуренными волоковыми окошками, покрытыми тесом или соломой. Между ними ютились амбары. Воздух пах дымом и навозом.

Марк окликнул пробегавшего мимо парнишку в рваной рубахе и лаптях.

— Где сыскать старца Спиридона?

Мальчишка замер, широко распахнул глаза и молча указал на крайнюю избу с резным коньком на крыше.

Спиридон стоял на пороге. На лице — странное выражение радости и тревоги.

— Не чаял видеть вас снова, госпожа, — поклонился он мне, а потом вопросительно взглянул на Марка.

— Накорми ее, прошу, — тихо сказал Велозаров и снова принюхался, будто изучая обстановку. — А нам с тобой потолковать надо.

Мужчины скрылись в темноте сеней, а я осталась в небольшой комнате. Тут же появились две женщины, усадили меня за стол, поставили миску с мутной похлебкой и дали ломоть свежего черного хлеба. Я действительно проголодалась. В животе заурчало. Я накинулась на еду, успевая, однако, озираться по сторонам и прислушиваться к мужским голосам за стеной. Закончив трапезу, прошлась по комнате, заглянула в сундук около печки и вышла на улицу. У плетня на припеке возились ребятишки. Двое мальчуганов гоняли палкой обруч, а девочка лет пяти качала на руках тряпичную куклу. Дети были худые, с большими глазами, но резвые и крикливые. Я засмотрелась на них, вспомнила наше с Катей детство, улыбнулась и не заметила, как ладонь сама потянулась к животу. Неужели и у меня будет такое маленькое родное чудо?

Ко мне подошла девушка в сером фартуке и белой рубахе.

— Аль дивуешься, боярышня, на нашу мелкоту? — с любопытством спросила она. — Шумны они, словно галчата.

— Они прекрасны, — улыбнулась я.

— Звать меня Олёнкой. Я по белью на пруд сбираюсь. Одной скучно тащиться. Пойдем, аль нет?

— А далеко пруд?

— Не, вон там, за околицей!

Я оглянулась на избу, где Велозаров разговаривал со Спиридоном. На секунду во мне зашевелились сомнения. Марк бы не одобрил. Он бы нахмурился, взял за руку и тихо сказал: «Ты куда?» Но любопытство заставило сделать шаг вперед. Ничего же страшного не случится. Всего лишь до пруда и обратно. Я согласно кивнула.

Олёнка взяла огромный короб, набитый бельем, и мы пошли по тропе, убегавшей к пруду. Моя новая знакомая двигалась легко, словно плыла по земле. Ее плечи были расправлены; быстрый, любопытный взгляд то и дело скользил по мне.

— У вас тут тихо, — прервала я молчание.

— Тихо-то тихо, — вздохнула она, — да сердце не на месте. Слыхала, в городе опять мор идет, — Олёнка таинственно понизила голос. — В лесу то волк завоет не по-волчьи, то словно стон какой. Старики глаголют, не к добру это. Земля чует смуту… — она замолчала, а потом продолжила: — А ты, боярышня, ох какая красная девица. Сразу видно — нездешняя. Словно из иного мира свалилася. Из тьмы лесной али из светлицы небесной.

Я смутилась от неожиданного комплимента.

— Почему же из иного?

— А вон почём, — Олёнка ткнула пальцем в мою голову. — Коса-то у тебя до пояса, да какая! Белая, словно зимний снег. Таковых и не видывано. Да и очи... — она прищурилась, изучая мое лицо. — Слишком ясные, голубые-голубые, будто озеро в погожий день. У простых девок таких не бывает. И уста... ровные, словно жемчугом усеяны. Не сыскать этаких средь наших, — она покачала головой, и в голосе зазвучало почтительное недоумение: — Может, ты царевна какая заколдованная? И стать... дивная. Ножки-то видны из-под подола — прямые, лебединые, загляденье. Не работница ты.

Что говорить? Меня так и не научили отвечать на комплименты.

— Просто из далеких мест пришла, там все такие, — пробормотала я, глядя на свои действительно слишком чистые для крестьянского быта руки, и спрятала их за спину.

Олёнка кивнула, как будто услышала что-то очень мудрое и подтвердившее ее догадки.

— Из далеких... оно и видно. Пойдем, красна девица, а то белье не выполощем.

Мы вышли на мелководный пруд. Олёна ловко скинула лапти, зашла в воду по щиколотку и, достав белье, начала с силой бить им о плоский камень. Я попыталась повторить, но мои потуги выглядели забавными по сравнению с ее уверенными движениями.

— Ничего, научишься, — звонко засмеялась она. — Всякому делу наука нужна.

Я смотрела, как Олёнка проворно управляется с тяжелым, мокрым холстом, глядела на блестящие капельки пота, стекающие по ее лицу, и не переставала удивляться превратностям судьбы. Разве могла когда-нибудь подумать, что увижу всё это воочию?!

Вода в пруду была темной, почти черной, и отражала небо. Неожиданно одна из рубах выскользнула из рук Олёны и неестественно быстро пошла ко дну, увлекая за собой шлейф пузырей. Я инстинктивно шагнула вперед, хотела ухватиться за уплывающую ткань, но рубахи и след простыл.

Внезапно по воде пробежала рябь — не от ветра, а словно изнутри. Темнота в глубине сгустилась, закрутилась воронкой. На миг показалось, будто я смотрю не в пруд, а в бездонный колодец, ведущий куда-то в пустоту. И из этой пустоты медленно проступило ярко-белое безжизненное лицо Харги — короля духов-абасов. Именно его я победила три года назад, но тогда он виделся мне воплощенным ужасом. Его взгляд, казалось, был способен убить на месте. А сейчас… сейчас он смотрел иначе. Его единственный большой чернильный глаз пристально и не моргая уставился на меня, медленно приближаясь. Во взоре отсутствовала прежняя ярость — теперь в нем жило холодное любопытство, с каким ученый разглядывает редкий экземпляр. Огромные, причудливо изогнутые рога на голове Харги зашевелились, истончились и превратились в узкие, похожие на щупальца веревки. Они потянулись из глубины прямо к поверхности, к моим ногам.

Глава 8

— Милана! — панический и резкий крик заставил вздрогнуть и отпрянуть от воды. Я рванулась назад, под ногами поплыла глина. Руки Марка поймали меня и прижали к его груди. Он был бледен, дыхание сбилось от быстрого бега. — Я же просил никуда из дома не выходить! — прошипел он голосом, наполненным животным страхом. Пальцы пробежались по моему телу, проверяя, цела ли я.

«Это был не Харги, а галлюцинация, — утешал внутренний голос. — Усталость. Отражение облака. Ты испугалась мокрой рубахи, и мозг дорисовал знакомый кошмар. Логично, разумно и совсем нестрашно. Перекошенное от ужаса лицо Марка, выступившие капли пота на его лбу — вот что по-настоящему страшно. И виновата в этом ты сама».

— Всего лишь помогла корзинку донести, — пытаясь успокоить любимого, я натянула на губы беспечную улыбку и всколыхнула ему челку. — У, как бежал, будто на пожар опаздывал!

В доме Спиридона пахло печным дымом — ароматом, который должен ободрять, но сейчас лишь подчеркивал гнетущую атмосферу. Марк закрыл дверь — щелчок засова прозвучал слишком громко. Велозаров повернулся, и моя старательно наигранная улыбка разбилась о суровую стену его взгляда.

— Милана, — голос был тихим, ровным и оттого пугал сильнее крика. — Ответь честно. Тебе когда-нибудь, хоть один разочек, удавалось быть послушной? Не по прихоти, а потому, что тебя попросили?

Он сделал шаг, приближаясь. Напряжение в его теле усилилось.

— Если я сейчас встану на колени, — его слова звучали отчетливо, вызывая во мне прилив стыда за свою беспечность, — и буду умолять тебя никуда не ходить, пока меня нет… Ты постараешься? Хотя бы постараешься?

Он не кричал. Кричала тревога в его глазах — которая бывает у зверя, потерявшего из виду детеныша.

— Да, — выдохнула я и затеребила подол платья, — обещаю. Буду послушной. Теперь всё, что скажешь, — закон. Ну Марк…

Я глупо улыбнулась, попыталась прижаться к нему, смягчить его волнение. Найти хоть каплю привычного тепла в этой ледяной серьезности. В конце концов, ничего не случилось. К тому же я не маленькая, во мне осталась сила Хранителя, если что — смогу постоять за себя. Правда, с утра я чувствовала непривычную слабость…

Марк мягко отстранил меня, держа за плечи.

— Мне нужно в Москву, — он внимательно посмотрел, будто проверяя, доходит ли до меня смысл его слов. — Взять тебя с собой не могу. Не проси. Это не обсуждается.

Он поднял руку, чтобы остановить готовый сорваться с моих губ протест.

— На карте символы, которых старик не знает. Нужен человек, способный помочь. Если пойдешь со мной, мои руки окажутся связаны, буду всегда оглядываться на тебя. Я вернусь… максимум через день. Тут безопаснее. Спиридон и вся деревня за тобой присмотрит.

Марк бережно обхватил мое лицо ладонями и заглянул в глаза.

— А теперь обещай, что не подойдешь к пруду ближе чем на сто шагов. Упаси Бог пройтись по лесу! Сядешь на завалинке, вон на той, — он кивнул в окно, — и начнешь... вышивать, что ли. Или облака считать. Дышать этим благостным воздухом. Больше ничего. Никуда. Обещай мне это. Пожалуйста.

Что я могла поделать? Он не дал мне и шанса возразить. Если так ему будет спокойней, пусть идет один. Марк умен, опытен, а главное — его страх сейчас такой острый, что невозможно ослушаться. Я нехотя кивнула:

— Ладно.

Велозаров крепко обнял меня, прижался губами к моей макушке и, не оглядываясь, вышел из дома.

Конечно, я понимала, что нужно сидеть тихо. Да и к пруду идти не хотелось. Интересно, почему в воде привиделся Харги? Надо было Марку все-таки рассказать.

Я подошла к столу, машинально поправила скатерть, переставила тяжелую кружку, которую Марк отодвинул к краю. Пальцы дрогнули, когда коснулась трещины на деревянном блюде. Обещала ничего не трогать — значит, не трогаю. Села на лавку, сложила руки на коленях и заставила себя выпрямить спину. В груди всё еще клокотала неприятная смесь покорности, беспокойства и чего-то невысказанного. А где-то на самом дне, под всеми разумными доводами, шевелилась простая, детская мысль: «Мне без Марка страшно».

Я тряхнула головой, прогоняя слабость.

Утро выдалось тяжелым, в теле ощущалась непривычная вялость, но раскисать нельзя. Боярыня сказала, что сила во мне есть. Значит, я должна быть готова.

Взгляд упал на окно. Марк велел сидеть на завалинке и вышивать. Вышивать я, конечно, не стану — иголку в руках толком не держала, но воздухом подышать и за округой присмотреть стоит. Если где-то мелькнет силуэт Азалии или покажется что-то подозрительное, я замечу первой. И тогда не буду беспомощной девочкой, смогу постоять за себя.

— Госпожа, — тихо сказал Спиридон. Я не заметила, как он вошел в дом. — Не гневайся, но одежда твоя... постыдная. Вон все ноги напоказ. Негоже боярышне. Племянница тебя в горницу проведет, переоденешься.

Вскоре в дверь постучали, и появилась Олёнка с доброй, смешливой улыбкой и охапкой одежды в руках.

— Не тужи, — звонко произнесла она. — Мужик твой дело знает. А мы тебя приоденем, всё как подобает.

Она повела меня в соседнюю комнату. Облачение началось с льняной рубахи до пят — что-то вроде очень просторной и длинной ночнушки с широкими рукавами, которые у запястья стягивались шнурком. Ткань была приятной, хоть и не очень гладкой. Она пахла сухой травой. Поверх на меня натянули платье-сарафан ярко-красного цвета с расшитым черными и золотистыми нитками подолом. Образ завершила широкая шелковая лента на голове, концы которой Олёнка бережно опустила на мои плечи.

— Ну вот, — с удовлетворением протянула она, окидывая меня взглядом. — Теперь ты наша. Настоящая боярышня.

Новая одежда диктовала свои правила. Тяжелый подол немного стеснял шаг, а складки сукна непривычно и плотно облегали бедра. Сделать широкий взмах рукой или побежать уже не получится — только плавное скольжение. Я попробовала повести плечами, воображая царевну-лебедя — сарафан отозвался легким шелестом. Тело, привыкшее к джинсам и свободе движений, теперь было закутано, запечатано в эту странную, величественную форму.

Когда я вышла в общую комнату, Спиридон одобрительно кивнул. Видимо, теперь я выглядела «правильно».

Я села на лавку, подобрав ноги и, как и велел Марк, уставилась в окошко на деревенскую улицу. Сидела и изо всех сил старалась не думать ни о призраке в воде, ни об отъезде Велозарова, ни о том, что внутри меня развивается существо, не похожее ни на одно живое создание во Вселенной.

Глава 9

Всё следующее утро я слонялась по деревне, ответственно выполняя обещание: радовалась чистому воздуху, любовалась облаками, похожими на ватные острова… Следила, как солнечные зайчики играют на бревенчатых стенах, как воробьи купаются в пыли на улице. Как мужики, доделав телегу и прикрепив ее к лошади, катают громких, визжащих от восторга ребятишек…

Казалось, я наблюдаю за миром через толстое, слегка мутное стекло. Все звуки были приглушенными, краски — чуть блеклыми. В мыслях ворошились вопросы и волнение.

Интересно, что делает сейчас Велозаров? Я старалась отгонять тревогу: Марк сильный. Несмотря на то, что в его характере исчезла воинственность и жестокость, во мне жила уверенность: ничего не случится. Он вернется. Он обещал. А я? А мы?

Мысль острой щепкой вонзилась в сознание. Рука сама потянулась к животу…

Я боялась. Боялась беременности. Всю ночь в голове роились мысли: что растет внутри меня? Кто там? Человеческий ребенок? Волчонок? Или нечто третье, неизвестное? Как он будет выглядеть? Смогу ли его выносить? Что, если силы Тайги, которые, возможно, до сих пор во мне, отторгнут его? Или, наоборот, поглотят?

А роды… Вдруг что-то пойдет не так? Если мы застрянем здесь навсегда, ребенку придется появиться на свет в чужом времени — без будущего, без дома… Что тогда?

Надо вернуться. Ох, как надо! Только в своем мире, своей Тайге я смогу быть в безопасности. Лишь там, возможно, найдутся ответы.

«Катя!» — мысль о сестре пронзила новой болью. Она опять волнуется из-за моего исчезновения… И как жаль, что Василий потерялся! Мой любимый, надежный и верный друг неизвестно где. Его практичный, вечно недовольный голосок сейчас бы ох как пригодился. Он бы что-нибудь пробурчал, посоветовал, успокоил своим уверенным «не дергайся, всё образуется». Неужели больше не увижу его? Вася…

Я ощутила щемящее чувство в груди — тоскливое и беспомощное. Комок подкатил к горлу. Захотелось плакать. Рыдать от страха за ребенка, от тоски по дому, от боли за сестру, от потери друга. Я закрыла глаза. Где-то заливисто лаяла собака. Жизнь здесь текла простая и понятная. А моя — зависла в неопределенности, как тот паук в паутине, качающейся между прошлым и будущим, между ужасом и надеждой.

— Эй, невеста морская, хватит туманы пускать! — прозвенела за спиной Олёнка. — Иди сюда, поможешь.

Она предложила месить тесто для хлеба. Я вкладывала в этот процесс тревогу так рьяно, что руки заболели от непривычного усилия. Тесто будто превратилось в моего мысленного врага — плотного, вязкого, но требующего смирения. Каждый удар ладонью, каждый шлепок о дно квашни [1] — попытка выдавить из себя страх и замесить его в мучную массу.

Потом Олёнка разложила передо мной лоскут небеленого холста и коробочку с нитками. Показала затейливые узоры. Это была своего рода магия, которую я не знала раньше — домашняя, кропотливая, требующая терпения.

— Вот ромб — поле, — палец Олёнки двигался по контуру ткани, — а по углам — крестики-зернышки. Чтобы земля родила. А здесь, — волна-вода. Чтобы дожди пришли вовремя.

Я взяла пяльцы и иглу. Сначала выходило коряво: нитка путалась, стежки ложились неровно. Я кусала губы, распускала и начинала снова. Моей тревоге приходилось смиряться, превращаться в размеренное движение — вверх-вниз. Я вышивала, как молилась. Каждый новый крестик — будто заклинание: «Пусть с Марком всё будет хорошо. С ребенком — всё отлично. Скоро мы вернемся домой…»

После обеда я вышла во двор. К моим ногам подкатился деревянный кубарь[2]. Маленький мальчишка поднял голову, преданно посмотрел мне в глаза и протянул свою игрушку. Его беззубая улыбка и заливистый смех тоже отвлекли от гнетущего предчувствия беды. Я села на завалинку и стала катать мяч.

Позже, когда солнце начало клониться к лесу, я забралась на сеновал. Оттуда хорошо просматривалась дорога. Та самая, по которой завтра вернется Марк.

День прошел — и слава богу. Пора возвращаться к Спиридону и укладываться спать.

Всё случилось на закате. Собаки залились истеричным лаем, затем раздались крики. Я бросилась к окну. Через мгновение Спиридон ворвался в комнату:

— Лезай в сундук! — скомандовал он громким шепотом. — Живо!

— Что случилось? Кто там?

— Лихие люди! Стёпка Кривой! — старик держал открытой крышку короба, его глаза суетливо бегали по мебели. — Слух прошел, что в деревне диковинная боярышня поселилась. Шныряют, спрашивают про чужую девку, про тебя, видать! Лезай, пока не усмотрели!

Времени на возражение не было. Я машинально задвинула гребень глубже в волосы и заскочила в короб.

Тьма ослепила глаза… Кромешная темень, спертый воздух и приглушенные уличные крики.

«Сиди тихо. Сиди, кому сказала!» — мысленно приказывала я себе, когда руки порывались открыть крышку сундука.