Полная версия
Боль и верность. О любви к одному «Динамо» и о любви ко всему футболу в рассказах современных писателей и болельщиков
– «Динамо»? – спросил Боря.
Пётр Андреич, не ответив, ибо и так понятно, стал рассказывать, что относится к игре суеверно. Если смотрит матч и болеет правильно, может повлиять на исход. Когда почему-либо пропускал – команда всегда проигрывала.
– А с кем играют?
– С ЦСКА.
– Боря за них! – засмеялась Маша.
Он почувствовал, что краснеет под добродушным, но пристальным взглядом болельщика, который приподнял белёсую бровку. Действительно, ничего не смысливший в футболе Боря как-то сказал Маше, что если и болеть за кого, то за коней – эти животные эстетичнее других. Но футбольные шоу волновали его не более, чем передача «В мире животных». Люди носятся за нолём, бьются за ноль, сходят с ума по нолю – чем не метафора пустоты?
Маша рассказывала, что болеет папа с детства, истово, и семья вынуждена считаться с его болезнью: после поражения лучше его не трогать – он сворачивается в позе эмбриона и может так пролежать час…
Боря выдавил улыбку:
– Почему? Я тоже за «Динамо»!
Он имел в виду, что ему неважно, за кого, и он готов поддержать то боление, которое нравится их семье, – но Пётр Андреич уже просиял:
– Хочешь – со мной? Начало в семнадцать, – и он остро глянул на свои непромокаемые квадратные часы.
– О, для Воти это особое доверие, – подала хрипловатый голос Варя.
Дочери называли отца «Вотя» за его милый животик.
Боря подумал, что хутор – это хорошо. Посидеть на диване, неспешно попивая молотый кофе и глядя в плазменный экран, да просто скользить в тапках по дому, где нет змей, а есть гладкий пол.
– Не загуляй там! – игриво сказала Маша на прощание.
Они отправились вдвоём.
В речном пути молчали. Только один раз, обернувшись, Пётр Андреич крикнул сквозь ветер и треск:
– Ну как, нравится на Дону?
У него розовел и лупился нос.
Этот улыбчивый окрик не предполагал ничего, кроме подтверждения энергичным лицемерным кивком.
Ближе к берегу мобильник стал брать, и их встретил прежний киргиз на «Ниве», заботливо повторявший, что пиво уже закуплено.
При входе в дом Пётр Андреич обронил как бы между прочим:
– Тюки не будет, жалко.
– Кого?
– Тюкавина.
Боря осторожно уточнил:
– Почему?
– Он же кресты порвал.
Прозвучало загадочно, но тут же Боря сообразил: это кто-то из команды, за которую он тоже болеет.
– Вся надежда на Леща, – Пётр Андреич хихикнул чему-то своему.
– К пиву? – отозвался Боря.
– Лещука!
– А-а-а… – Не ведая, что это за гибрид леща и щуки, Боря подошёл к включённому телевизору, в котором уже бегали и шумели, и кто-то забивал кому-то, – и догадался: показывают лучшие моменты из прошлого.
Киргиз остался за порогом дома.
До матча хватало ещё времени, Боря сказал, что примет пока душ.
Наконец-то он сел на унитаз – на берегу надо было пробираться с лопатой в гущу леса, бр-р-р, такого не хотелось, а сейчас внутри него сладостно сдвигались какие-то заслонки, и он облегчался медленно и обстоятельно. Достал телефон, нашёл Wi-Fi, стал отвечать на сообщения и листать новости, вспомнил что-то – и вбил в поисковик. Мимо! Он проспорил Мише, но ошибался и тот. «Глазами клоуна» написал не Гюнтер Грасс, а другой немец – Генрих Бёлль. Та-а-ак, а что же написал Набоков? Боря вбил «Набоков клоун», искал, искал, и обнаружил, что имел в виду «Смотри на арлекинов!».
Закончив с унитазом, он долго и с удовольствием мылил руки под горячей водой, достал необходимое из захваченного с собой пакета, побрился и почистил зубы. На берегу он брезговал водой из умывальника, потому что в нём каждую ночь тонули мышки.
Он залез в ванну и стал поливать себя всего горячей водой, почти кипятком. Он только собирался выдавить гель в ладонь, когда в дверь раздались три дробных ударчика.
– Начинается! – предупредил Пётр Андреич.
Через несколько минут, печалясь, что не помылся толком, одетый в чистые майку и шорты из того же пакета, Боря вышел в гостиную.
Пётр Андреич смотрел на экран, то ли обиженный, то ли до предела сосредоточенный. В профиль, чуть кривя мешочком щеки в прожилках, он напоминал чуткого зверька, и Боря отметил, как он всё-таки бывает похож с Машей, пусть и бородат…
На экране уже носились бело-голубые и красно-синие, одинаковые для Бори, который стал с равнодушием подсчитывать, в какой команде больше чернокожих. Зрелище то отдалялось, то увеличивалось, парни бежали наперегонки, подпрыгивали, падали, а белый, в чёрных и красных пятнах, ноль издевался над ними, крутился на поле и в воздухе – всё под рокот трибун и сопение зрителя, который только однажды, когда мяч пролетел наискось возле чьих-то ворот, выдохнул: «Ну же, ну!» – и долгим глотком отпил из кружки. Боря попивал пиво, щёлкал фисташки, и даже немного втянулся, хотя и не понял, за кого переживать. Он впервые в жизни смотрел футбол так внимательно, это надо было отметить, выпил ещё, наблюдая замедленный кадр: красный подошёл к белому, толкнул двумя руками, слегка, но тот рухнул навзничь на зелёное покрытие…
Комментаторы тараторили и хохмили, он вслушивался, пытаясь разобраться, но это были просто фамилии, не значившие ничего.
Как игроки ни пытались, забить не удавалось никому. В который раз толкучка опасно сместилась к краю.
Боря переводил взгляд с экрана на Петра Андреича.
– Давай! – выдохнул тот, подавшись к телевизору, и по тому, как хлопнул в ладоши в момент, когда в ворота залетел мяч, Боря понял, что это первая победа, и схватился за кружку:
– Ура!
Пётр Андреич хлопнул опять, себе по коленям, и хищно заглянул Боре в глаза:
– Ты за кого болеешь?
Вверху экрана загорелся счёт 1:0, и только так Боря догнал, что забил – противник, и кто в какой одежде.
– Даст бог, отыграемся, – сказал он вымученным тоном.
Пётр Андреич не ответил, подливая пива из бутылки.
Показывали замедленные кадры: мяч проносился под перекладиной, и упавший набок вратарь изумлённо оглядывался на ворота с гримасами ужаса, неверия и приятия, словно увидев свою смерть.
– А как его? – спросил Боря, решаясь на честность.
Пётр Андреич взглянул слепо, точно и сам переживал сейчас переход в мир иной:
– Что?
– Как его зовут?
Пётр Андреич пробормотал шипящую фамилию, но Боря не разобрал. Лещук?
И опять, как прежде, всё стало занудным и однообразным, и Боря засмотрелся поверх экрана на стену, изучая масляную картину в большой красноватой остроугольной раме: парк с осенними деревьями, среди которых из сизых сумерек проступала фигура в плаще и шляпе.
– Ну, ну! – несколько раз выдыхал Пётр Андреич, и досадливо махал рукой.
Мяч отскочил от головы коричневого парня-прыгуна в белой майке и залетел во вражьи ворота, опять совсем под перекладину.
– Есть! – Пётр Андреич взвился на диване и показал Боре открытую ладонь, радостно глядя ему в глаза.
Их пятерни с размаху состыковались.
– Ура! – теперь уверенно сказал Боря, и они чокнулись. – Ну что, коняшки, умыли вас? Ничё, колбасу сделаем… – Ему показалось, что он шутит как заправский болельщик, но Пётр Андреич покачал головой:
– Так не надо. Я никогда не злорадствую. Это плохая примета… – голос его задрожал, вероятно, от важности откровений.
Боря смущённо игрался черепками орешков, чувствуя себя нарушителем ритуала.
– Наши лучшие! – произнёс он, не поднимая глаз.
Он почесал затылок, и вспомнил, что так и не помыл голову. А удастся ли помыть её – или после матча они сразу потащатся обратно? Наверное, будет уже темно. Пётр Андреич рассказывал, что в прошлом году знакомый рыбак, сосед по хутору, в темноте напоролся лодкой на корягу, вылетел в воду и утонул. А сколько ещё жить на дурацком берегу? Маша говорила: всю неделю. Получается, дней пять.
Боря вновь покосился на Петра Андреича, и испытал боль от того, что уже взрослый, а вынужден сидеть с этим человеком, проводить время так, как не хочется, и имитировать футбольную страсть… А эта его вечная улыбчивость на самом деле сковывает и тяготит. Его лёгкость – мнима и навязчива, как хитрая роль. Но они играли оба, и Боря уже не мог прекратить свою игру.
– Ну, давай… – Пётр Андреич шевелил губами, почти беззвучно.
– Наши забьют, наши забьют… – так же слабо повторял Боря, настраиваясь на камлание.
Мяч загнанно заметался между фигурами, и совсем близко от вскинувшего руки вратаря закатился в ворота.
Пётр Андреич выругался матом.
– Что ты шепчешь? – вдруг спросил он подозрительно.
– Наши, говорю, забьют, – сказал Боря неожиданно для себя громко.
– Ты что, мудак?
Боря увидел, как бледнеет ветчинное лицо, даже хрящик на тонком носу побелел, и мёрзло твердеют голубые глаза, а в бороде загораются огненные нити, и, тоже злясь, но больше от страха, отвёл глаза и пихнул будущего тестя локтем в живот.
Пётр Андреич отреагировал мгновенно, с природным буйным восторгом… Он боднул Борю своей лысиной, оторвал от дивана и бросил на пол. Какая зверская сила!
Боря, чувствуя, как солонеет разбитая губа, быстро поднялся, подскочил к гремящему телевизору и толкнул с тумбы двумя руками.
Хруст – и тишина.
Владимир Березин. Скамейка запасных
Жарким июльским днём 195* года три усталых человека сидели на лавочке перед входом в Кунцевские бани. Внешне они напоминали братьев, потому что многое было в них одинаково – короткие причёски, у всех усы, а на простынях, заткнутых в узел на груди, синел невесть откуда взявшийся штемпель «ноги».
Плавилась кунцевская земля, да так, что хотелось снова вернуться в парную, прихватив веник.
Но времени у троицы не было.
Звала их государева служба, поэтому, чуть остыв, принялись они наматывать портянки и вбивать распаренные ноги в сапоги.
Было три голых гражданина, а стало три милиционера в белых гимнастёрках.
Щёлкнули пряжки, сели, как птицы, на три головы фуражки.
Двинулись они в своё отделение на дежурство.
Шёл на дежурство рядовой Егорушка, за ним сержант Николай Васильевич, а младший сержант Гришаня еле поспевал за ними, потому что был тороплив, портянку намотал криво, а известное дело: одна складка на портянке – лишний километр пути.
А теперь они снова говорили о футболе, что, как сменятся, сядут в электрический поезд, и увезёт он их почти к самому стадиону «Динамо».
Гришаня ездил туда с детства. Не только потому, что отец любил футбол, но ещё и оттого, что он с детства был отравлен повестью «Вратарь республики» и довоенным рассказом «Турецкие бутсы».
Друг отца каждый день гонял на «Сокол» грузовик, и брал Гришаню с отцом. Оставив грузовик у склада, они шли к конечной троллейбуса.
Троллейбус был огромный, двухэтажный, чудо Ярославского автомобильного завода. Женщины говорили, что на втором этаже им ездить нельзя, потому что мужчины будут смотреть им под юбку. Но, может, им было просто лень забираться по лестнице.
А у отца был свой резон – вся Москва двигалась на стадион из центра, а они ехали с окраины. Тоже давка, но всё же полегче.
Но троллейбус куда-то пропал, а отец умер. Стронулся в его теле осколок немецкой стали, и пошёл Гришаня в милицию. Денег в семье стало мало, а тут форма бесплатная и проезд дармовой.
Как-то приехали в Москву немцы – играть в футбол. Это, конечно, с их стороны, дело было рисковое, но кончилось всё 3:2, в нашу, а значит, и в его, Гришанину, пользу. Он вместе со всеми вопил на трибуне, потому что ему выдали билет в награду. Словил Гришаня карманника, случайно словил, новичкам везёт, и оказалось, что ценного подарка для него нет, кроме этого билета.
А, задуматься, так он – самый ценный. Люди меняли наручные часы на такой билет, он сам видел.
Когда Ильин закатил немцам третий мяч, Гришаня чуть не заплакал. Но не от радостных чувств, а от печали, потому что вспомнил отца. На этих немцев Гришаня зла не держал, он думал о другом: отец наверняка был бы с ним, отпустили бы его в отпуск из серого мрачного небытия, чтобы он беззвучно покричал с ним рядом. Смерть – дело случайное, значения на трибунах не имеет. Она – там, а тут – жизнь.
Теперь Гришаня ездил на «Динамо» вместе с сослуживцами. Иногда их везли туда организованно – в оцепление, но и у наружной стены они чувствовали удивительное излучение человеческой массы. Оно пробивало бетон, кирпич и даже в комендатуре стадиона шевелило плакаты и инструкции на стене. Много там было всего интересного, даже помимо игры.
Однажды они видели там знаменитого комментатора. Тот разговаривал с каким-то очкастым другом у входа.
Милиционеры оробели, и не стали не то что о чём-нибудь спрашивать великого человека, но и просто подходить близко к нему.
Услышали только, как он говорит другу: «Футболистам легко бегать по полю, а ты попробуй разумно прокомментировать их действия».
Очкастый оказался рядом с ними на трибунах, и Гришаня, преодолев неловкость, спросил, кто он.
– Композитор, – сказал тот просто.
Было понятно, что он издевается, не хочет отвечать. Но волновался и кричал очкастый не хуже прочих, и милиционеры простили его за фанаберию.
Но что там смотреть, им играть хотелось.
И так-то после службы они вместе гоняли мяч с токарями с непонятного оборонного завода, но у тех был свой график, а в рабоче-крестьянской милиции – свой.
Они исправно лупили по мячу, а команды – не было. Люди на поле тасовались как колода карт у цыганок, которые милиционеры каждую субботу отнимали у гадательных женщин. Милиционеры были несуеверны, да и цыганки были не в обиде – карты у них не переводились.
Как ни крути, больше трёх футболистов не находилось, а где взять восемь недостающих – непонятно.
В отделении они снова сели на лавку, как три богатыря. Над ними висели портреты товарищей, что пали на фронте или в боях мирной жизни. Да и то – солдат, может, и пришёл с войны, а для милиционера всюду война, только держись за свой наган.
Пришёл в отделение цыганский барон выручать своих женщин, потолковал с лейтенантом, да и вывел трёх тёток в цветастых юбках, пахнущих пылью и тленом.
– Ай, соколики, чую думу вашу, а ведь то, что надо, – рядом с вами, – завела одна из них свою шарманку, но на неё цыкнули все: и милиционеры, и товарки, и сам барон.
В понедельник троица пошла на стадион попинать мяч. Но токари с фрезеровщиками утомились государственной секретной работой. Не было никого.
И тут вдруг из предвечернего сумрака сгустились люди в форме.
Знаками показали, кто станет на ворота, как поделятся в поле.
Играли молча да яростно, как не было раньше.
Егорушка было решил, что это соседи из транспортной милиции, только не с их станции, а откуда подальше.
Пришельцы сделали их всухую, хоть и сначала добавили троице своих игроков.
Но что-то знакомое было Егорушке в этих лицах. Но и правду говорят, что всякий милицейский похож на другого.
Но точно. Это их портреты он каждый раз изучал на стене.
Вот Гамулин, который сгинул в сорок втором, а вот Шамшурин, который на пожаре погиб. А этот худой – Степанов И. Е., которого застрелили бандиты в сорок девятом. Егорушка не помнил имени. Всех, всех их он видел на стене в отделении. Портреты были так себе: переснятые и увеличенные карточки с личных дел, на таких все выглядят чрезмерно сурово, будто люди перед этим выпили тазик новокаина.
Но играл-то Степанов И. Е. лучше прочих. Видать, кто-то всё же мог отпустить этих людей из мутного зазеркалья, продолжив их прерванные жизни.
Было видно, что Гришаня тоже всё понял. А уж Николай Васильевич догадался первым, недаром он был целый сержант.
Трое милиционеров сели в чайной на станции. Как знамение, над ними висела картина, изображающая рака. Он был в форме футбольного судьи, в пасти у него свисток. Рак стоял на горе, иллюстрируя известную поговорку.
Под этой картиной возник у друзей сумасшедший план.
Записали они своих мёртвых в команду; даром, что ли, поднимали пыль на стадионе? Рассуждали они просто: дело тут такое, мёртвый – не значит «неживой», а футбол всякого поднимет. Егорушка, к примеру, играл как-то с воспалением лёгких.
В следующую субботу они начисто расколошматили рабочих с оборонного завода.
Прослышав про такое, фрезеровщики с токарями послали лучших, но итог был точно такой же. Вечерняя игра была яростной, хоть рабочий класс несколько пугало, что милиционеры двигаются по полю как тени и бегают молча. Но до этого никому дела не было.
Лето катилось под горку, и милицейские обидели уже рабочих с фабрики Ногина.
На скамейках вокруг стадиона стали собираться постоянные зрители.
Как-то, сидя в чайной, мудрый Николай Васильевич объяснил товарищам, отчего так хороши их молчаливые друзья на поле.
– Видишь ли, Гришаня, всё дело в том, что иногда человек хочет понравиться публике. Был такой случай в 1948 году, когда армейцы играли с «Динамо» и Кочетков закатил гол в свои ворота. Тогда многие его хвалили, дескать, не отчаялся, после этого долго лупил в нашу динамовскую штрафную, ну потом Бобров таки забил. Всё это не так, защитник играл для трибун, а не для дела, поэтому и покинул свой пост, побежал вперёд. А у Боброва вышло только потому, что наш центрфорвард ошибся. А вот наши боевые бессмертные товарищи не для трибун играют, они – ради идеи стараются. Плевать они хотели на признание: главное дело в своей жизни они – сделали, а тут находятся – для души.
Но тут вышла странная история: кто-то из милицейского начальства похвастался районной командой в спорт-обществе.
И тут же приехало начальство из Москвы – да не на электрическом поезде, а на двух «Победах».
Оказалось, что начальство прослышало про спортивные успехи и хочет забрать лучших.
Егорушка было струхнул, но все трое решили: «В несознанку уйдём. Футбол у нас дворовый, с кем играем – не знаем, да и весь сказ. Службе не мешает – и ладно». Они несколько раз повторили вслух заготовленные речи, потому что знали: сам рассказчик верит в многократно рассказанную версию события.
Но комиссии понравилось увиденное. Ничего комиссию не смутило, люди эти много повидали и понимали толк и в службе, и в футболе. Даже слухи о том, что скоро отменят само союзное министерство внутренних дел, таких людей не могли поколебать. Министерство, может, и отменят, а вот его любимое общество «Динамо» – никогда.
Главный, что был в генеральской форме, цокал языком.
– Вот этот защитник – феномен. А вратарь просто чудо. Надо брать в Москву.
Гришаня знал, что защитник – это Санька, что уж лет пять как на кладбище лежит, и на металлической пирамидке над ним орден Красной Звезды нарисован за служебные заслуги. Только тлению не подвержен, как настоящий советский человек.
Комиссия ушла довольная. А трое живых ещё долго сидели, смотрели на поле. Там было пусто.
Каждый из троих втайне надеялся, что выберут его, но нет.
Забрали в сборную как раз не несовершенных живых игроков, а их молчаливых товарищей.
К ним-то претензий не было.
И вот три милиционера снова сидели на скамейке перед баней, как на скамейке запасных.
– А что, всё правильно, – сказал Егорушка. – Закон не нарушается, значит – можно. Вон лейтенант Смирнов в Сталинграде – и об этом справка есть, а справки о том, что он на воротах стоять не может, – такой справки нет. Значит, всё правильно. Великое дело – футбол, всякого поднимет, только воля к победе должна быть.
– Ничего не правильно, – возразил Гришаня. – Так себе он голкипер. Бегает много. Вот Кацман, которого залётные на станции убили, тот – да. У него талант от бога. А из Смирнова – что? Дырка он, а не голкипер. Хоть и человек героический.
Футбол всё по местам расставляет.
Рагим Джафаров. Традиция (пьеса в двух таймах)
ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
МИША – жених
НИНА – невеста
ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ – отец Миши
ИРИНА ИВАНОВНА – мать Миши
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ – отец Нины
ОФИЦИАНТ – официант
ТАЙМ ПЕРВЫЙРесторан. Все читают меню. Официант торопит угодливым присутствием.
НИНА: Ирина Ивановна, а что вы будете пить?
ИРИНА ИВАНОВНА: Ой, Ниночка, знаете… Вино, наверное.
НИНА: Красное или белое?
ИРИНА ИВАНОВНА: Да, Ниночка, пожалуй.
НИНА: Пожалуй что?
ИРИНА ИВАНОВНА: Пожалуй, вино.
НИНА: Красное или белое?
ИРИНА ИВАНОВНА: Да, Ниночка.
МИША (шёпотом): Господи, да возьми оба! (В голос, преувеличенно бодро) Мужчины, а мы как? Беленькой?
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Извините, сегодня не получится.
МИША: Бать? Поддержишь?
ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да я чайку…
Ирина Ивановна с подозрением косится на мужа.
МИША: Случилось что?
ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Да нет…
МИША: На таблетках?
ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Чего ты пристал-то? Обязательно бухать, что ли?
МИША: Да нет…
НИНА: Па-а-ап? А ты чего не пьёшь?
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да у меня чего-то желудок. То ли с дороги как-то растрясло, поезд этот…
НИНА: Я говорила: езжай Сапсаном.
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Я его терпеть не могу, никакой романтики. Бездушно это всё.
НИНА: Никакой тебе курицы, никаких тебе соседей по плацкарту?
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Вот-вот!
НИНА: И выпить не с кем?
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: И это тоже.
НИНА: Так сейчас выпей.
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Да я… Желудок…
НИНА: Ты же всегда желудок тутовой водкой лечишь.
МИША (аккуратно толкает невесту под столом коленом): Да чего ты пристала к человеку?
ОФИЦИАНТ: Пьют только дамы?
МИША: Нет, мне графин грамм на триста и три рюмки. Если вдруг кто захочет – присоединится. И две бутылки вина. Белое и красное.
ОФИЦИАНТ: Прекрасно, по еде вы готовы или подойти попозже?
ИРИНА ИВАНОВНА: Ой, молодой человек, а вот что вы посоветуете?
ОФИЦИАНТ: А что вы любите?
ИРИНА ИВАНОВНА: Бродского.
ОФИЦИАНТ: Посоветую не выходить из комнаты.
ИРИНА ИВАНОВНА (наигранно смеется): Вы такой шутник!
ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Ира, ты ещё не пила даже…
ИРИНА ИВАНОВНА: Не бухти! Я волнуюсь…
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Мне оливье.
Все за столом одновременно заказывают, уточняют, тараторят. Через минуту одновременно замолкают.
ОФИЦИАНТ (невозмутимо): Позвольте повторить заказ?
Все за столом хором: не нужно. Официант исчезает. Некоторое время все молчат.
ИРИНА ИВАНОВНА: Ниночка, напомните, пожалуйста, а кем вы работаете?
НИНА: AI-контрибутор.
ИРИНА ИВАНОВНА: Понятно.
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Я тоже не понимаю, что это значит.
Некоторое время все молчат. Появляется Официант. Расставляет напитки. Исчезает. Миша наливает себе водки, жестом предлагает мужчинам. Те жестами отказываются. Хватаются за свой чай. Миша поднимает рюмку.
МИША: Ну что… Наверное, надо как-то… Да чего выдумывать, давайте за знакомство!
Все чокаются. Миша наклоняется к Нине.
МИША (шёпотом): Что происходит?
НИНА (шёпотом): А что происходит?
МИША: Мой батя с твоим не чокнулись. Даже чаем. Они и не поздоровались, кажется, когда мы всех знакомили. Руки не пожали. Надо как-то понять тихонько…
НИНА (в полный голос): Папа, что происходит?
Миша давится водкой, кашляет. Нина смотрит в упор на отца и бьёт жениха по спине.
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: А что происходит?
НИНА: Мозги мне не делай. Ты не поздоровался, не чокнулся. В чём дело?
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ: Дочка, ну давай не будем.
НИНА: Давай не будем, действительно. Только давай тогда я, а не ты буду сидеть с таким видом, будто у меня под носом говной намазано.
МИША: Нина!
ИРИНА ИВАНОВНА: Ниночка, ну что вы!
ПАВЕЛ АНДРЕЕВИЧ: Подождите! Спокойно! Это наши дела, вас это не касается. Сидим спокойно, никого не трогаем.
МИША: Это какие такие ваши дела?
ИРИНА ИВАНОВНА: Ах ты… ты… (возмущённо раздувает ноздри и округляет глаза) Негодяй!
КИРИЛЛ ПЕТРОВИЧ (себе под нос): Вообще, это я из Питера…
ИРИНА ИВАНОВНА: Я так и знала! Так и знала! (В три глотка выпивает бокал и зло ставит его на стол.)
МИША: Что знала? Мам?
Все смотрят на Ирину Ивановну. Она зло смотрит на Павла Андреевича. Тот медленно неохотно задирает рукав. На предплечье – татуировка с буквой «Д».
НИНА: И что это?
МИША: «Динамо». А вы, Кирилл Петрович?
