Боль и верность. О любви к одному «Динамо» и о любви ко всему футболу в рассказах современных писателей и болельщиков

Второй тайм москвичи начали резво. Сразу после стартового свистка в три передачи проре зали оборону соперника, и Костя Тюкавин обводящим ударом чуть было не отправил мяч в сетку: промахнулся на считаные сантиметры. Он застыл в позе девушки, натягивающей колготки, и, закрыв лицо руками, медленно повалился спиной на газон.

Стадион ухнул матом.

– Боже, заяц, ну почему мы не могли ещё куда-нибудь пойти? Тоска зелёная. Как вообще это нравиться может?

– Катюш, тут же ведь дело не только в результате…

Митя вспомнил, как впервые увидел Катю в баре на Покровке. Точнее, увидел он сначала её подругу Юлю, а потом только Катю. Вспомнил, как они напивались, как через часа три он уже смирился с тем, что Юле нравится больше его друг Петя. Вспомнил, как подумал, что Катя вроде бы тоже ничего. Но – не Юля. Но тоже ничего.

А под утро он кое-как добрался до своего подъезда – и не нашёл ключей от квартиры, а код забыл. И ему написала Катя, что ключи она нашла на полу такси, которое их по очереди развозило по домам. И он поехал за ключами к ней. И так далее.

Митя снова вспомнил детство, как впервые смотрел «Д'Артаньяна и трёх мушкетёров». Ему тогда казалось, что цвет мушкетёрских костюмов был как бы предопределён. Очевидно: синий с белой окантовкой – знак того, что остроумные и благородные мушкетёры болеют за «Динамо». И уж, конечно, одетые в красное гвардейцы кардинала, недотёпы и интриганы, болеют за «Спартак». И, разумеется, маленькому Мите не надо было объяснять, что эфесы шпаг, которых касаются Д'Артаньян и друзья во время клятвы, повторяют изгибы фирменной динамовской буквы «Д». Уже подростком Митя стал слушать «Depeche Mode», только потому что ему была очевидна эзотерическая связь заглавных букв ДМ с аббревиатурой «Динамо» Москва.

Вообще слух динамовца, как думал Митя, особенно чуток ко всякого рода таинственным совпадениям и рифмам. Старший брат папы Яша назвал своего сына Лёвой только для того, чтобы при случае на вопрос «Чей Лев?» гордо ответить «Лев Яшин».

Но, в целом, любовь Мити к «Динамо» была всё-таки – наследственной, тотемной, непроизвольной. Он не выбирал, за кого болеть, и поэтому, в отличие от глори-хантеров или прочих футбольных неофитов, был избавлен от участи приучать себя к обычаям и традициям чужого, но успешного клуба.

Каждый преданный поклонник порой испытывает соблазн наградить свою клубную фракцию каким-нибудь особым, только ей свойственным качеством: интеллигентностью, верностью, бесшабашностью. Так что объединяет Динамовцев? Недоверие к успеху? Рациональный пессимизм? Трезвый стоический взгляд на уровне горизонта? Смирение?

Митя посмотрел на Катю, которая записывала кружочек Юле – сообщала, что тут на стадионе Сироткина показывают; на её розовый шарф, на новые угги, – и подумал: да, смирение. Динамовцев объединяет смирение.

От отца, который умер молодым, дома осталось множество предметов с символикой «Динамо»: вымпелы, увешанные значками с литерой «Д», фотографии футбольных и хоккейных легенд, автографы тренеров на программках, пожелтевшие билеты на матчи, выпуски спортивных газет с обведённым победным счётом…

И – самое главное – клочок бумаги, на котором одиннадцатилетний отец написал округлым детским почерком: «Московские динамовцы чемпионы СССР по футболу 1963 г.». Для чего написал? То есть – для кого? Для себя настоящего – или для себя будущего? Или для Льва Яшина, если доведётся встретиться? (Довелось.) Или для Мити, который родится только через тридцать лет? Ни для кого. И – для всех. И для себя, и для него, и для Яшина, и для Д'Артаньяна, и для Кости Тюкавина, и для всей Махачкалы, и для мужика в петушке, и для того динамовца, который поднимет кубок Лиги чемпионов в каком-нибудь 2045 году. Митя почувствовал, что в горле что-то сжалось и стало подступать к носу, защипало в глазах.

– Так, Катюш, в общем, такое предложение: если наши выигрывают – летим на две недели в Дубай.

Катя дуплетом, дважды, посмотрела на Митю, приоткрыла рот от удивления – и вдруг, раздув ноздри и сделав дикие глаза, заревела на весь стадион:

– Бежим, спортсмены! Боремся за мяч, мужики! Вперёд, вперёд, Динамовцы Москвы!

До конца основного времени оставалось десять минут. Семь минут. За пять минут до финального свистка на стадионе раздался традиционный удар в гонг.

Катя неистово крутила в руке свой фанатский шарф на манер банщика, разгоняющего в парилке горячий воздух. Голос у неё совсем огрубел – и стал напоминать животный рык вокалиста какой-нибудь death-metal группы.

И Мите стало казаться, что Катина ворожба словно материализовалась в невидимую пыльцу, которая рассеялась над московскими Динамовцами, и те, волшебно преобразившись, заиграли с тройной отдачей. Комбинации, точные передачи, забегания: всё вместе это создавало инерцию успеха, сгущало предчувствие гола.

И гол, совсем как редкий капризный фрукт, требующий хлопотливого и тщательного ухода, наконец вызрел. На четвёртой минуте добавленного времени хозяева нахлынули на противника последней атакующей волной. Фомин перевёл на Скопинцева, тот развернулся и мягко закинул по диагонали вперёд на Тюкавина, который ложным замахом нейтрализовал сразу двух защитников гостей, сыграл в молниеносную стенку с Сергеевым – и низким бильярдным выстрелом отправил мяч в правый угол ворот.

Мите стало страшно. Не из-за внезапных трат, на которые он сам себя обрёк, не из-за того, что после совместной поездки отношения с Катей могут обрести необозримую перспективу (как, впрочем, и совсем её лишиться). Нет. Страшно стало из-за зловещей, чуть ли не мистической силы, которую в Кате он совершенно не подозревал. Как и любой шаткий атеист, Митя был суеверен, и пуглив, когда дело касалось необъяснимых совпадений и озорства судьбы.

Трибуны бесновались, проспавший всю игру мужичок встал и горделиво замер, растянув над головой в «петушке» синий шарф. Катя сперва завизжала, затем стала обмахиваться, словно обожглась чем-то, и даже прослезилась.

Но особенно Митю поразило, как Катя, словно пройдя за двадцать минут экстерном полный курс футбольного фаната, горланила без запинки все динамовские кричалки. И, наверное, тут было что-то кроме радостного предвкушения Дубая.

Катя ещё продолжала визжать, когда Митя заметил какое-то недовольное движение среди московских футболистов. Рядом с судьёй суетились, пытаясь ему что-то втолковать, несколько игроков. Оба динамовских тренера отчаянно ругались друг с другом в границах своих зон, за что получили по жёлтой карточке.

– Ой, Мить. А чего это они?

– Будут проверять гол на VAR'е.

– На какой ещё Варе? Это кто такая?

– По ходу, офсайд.

– Какой, нах, офсайд? Они чё там все? Я своими глазами мяч в воротах видела!!! Чё они придумывают?!

Шли к парковке молча. Молча ехали домой. Так же молча вошли в квартиру. Молча легли в постель. Оба, отвернувшись друг от друга, листали ленту соцсетей.

Митя слышал, как Катя пересматривает игровые моменты встречи в аккаунте «Динамо».

Потом он получил сообщение:

«Не думай только, пожалуйста, что мне этот Дубай так важен».

«Я и не думаю».

«С кем следующая игра?»

«С Зенитом».

«У нас?»

«У них».

После трёхминутной паузы пришёл ответ:

«Покупай билеты».

Сергей Шаргунов. Боль неболения

Боря обожал Машу, а она обожала отца. Она жила у него, хотя ей и было уже за тридцать. Несколько лет назад умерла её мать, и это ещё больше привязало Машу к отцу. «Мне важно, чтобы ты нравился папе», – прямо и резко, как умела, говорила она. Её отец, Пётр Андреич, любил рыбалку и футбол. Боря – не любил, вернее, ничего в этом не понимал.

Боря готовился сделать ей предложение осенью. Тем летом они поехали на Дон. Для Петра Андреича там было что-то вроде духовной родины – дикие места, завещанные дедом и отцом…

– Люди делятся на тех, кого Дон принимает и кого нет, – с загадочной категоричностью говорил Пётр Андреич. – Наши люди – люди Дона.

Борю пугала внезапная жёсткость этого мягкого человека, внезапный холодный блеск его глаз, то, как начинали бледнеть и перекатываться желваки на его розовом лице.

Боря кивал, и надеялся, что всё-таки окажется человеком Дона.

До этого с Петром Андреичем они виделись только в застольях. Едва Боря стал встречаться с Машей, тот сразу открыл ему свою просторную квартиру в старинном доме, где угощал и наливал.

Пётр Андреич держался просто, зевал, кряхтел, почёсывался, но во всём ощущалась порода – в его предках были помещики и даже бояре. Жениться снова он пока не спешил, Маша говорила: когда у него появится избранница, он привезёт её на Дон.

У него имелась причудливая островная лысина, при этом узкий гребень рыжеватых волос курчавился над лбом, как будто он отращивает их заново. Он носил короткошёрстую полуседую бороду. Обычно он легкомысленно улыбался. Он постоянно улыбался, аномально часто для русского человека, так, что иногда казался блаженным. Внутри его головы словно бы горела лампочка, и его голубые глаза всё время сияли.

Пётр Андреич был ректором киношного вуза, а Боря, хоть и физик, работавший в лаборатории, где выращивали алмазы, смотрел много кино – и всё хотел обсудить с ним что-нибудь из увиденного, но пока не выходило.

От аэропорта Волгограда они доехали до хутора – кирпичного дома в степи, построенного Петром Андреичем. Хотелось там задержаться, но тот поторапливал: надо успеть к вечернему клёву. Набились в «Ниву» с лодкой в прицепе, и затряслись по пыльным ухабам. Вёл машину круглоголовый киргиз, заправлявший на хуторе.

Остановились на берегу, машина заехала прицепом в реку, Пётр Андреич вывел лодку в воду.

Они помчали среди брызг и ветра, между холмистых берегов, мимо песчаных отмелей. Вода отражала знойное небо, но там, где расступалась с пеной, в разрезе была коричневата. У руля в панамке и тёмных очках возвышался Пётр Андреич.

Боря сидел на скамье рядом с Машей. Она смотрела вперёд, и её красивое породистое лицо было напряжённым и чутким, как у какого-то водоплавающего зверя. Он взял её за руку, она откликнулась пожатием, и стала поглаживать его кончиками пальцев.

У неё был трудный нрав, и это заводило. Она рисовала, и ему нравились её вкус в живописи и уверенность в суждениях. «Не забывай, я очень умная», – говорила она, и в том, наверное, была правда. Но была у неё и простота, и бытовая хватка, и что-то такое тёплое, глуповатое, в чём угадывалась будущая хорошая мать. «Если бы не Дон, я была бы другим человеком», – объясняла она. С рождения каждое лето отец брал её сюда. «Я – дочь рыбака», – говорила Маша о себе.

Но главное, она возбуждала его как самка. Первобытно волновала… Боря посматривал на лоб и подбородок Маши, розоватые пальцы и локти, крепкие груди под майкой, – и думал, почему же к ней так влечёт.

Маша с гортанным смехом, показав ровные зубы, отозвалась на какую-то реплику сестры. Варя разместилась в казанке позади них, тоже голубоглазая блондинка, только шире, с ещё более низким голосом и смехом. Рядом жадно курил её всклокоченный опухший муж Миша.

Лодка ткнулась в берег, все повылезали. Пётр Андреич подтащил её со скрежетом и привязал к колышку. Вещи передавали по цепочке, складывали у подножия склона, а затем тащили наверх. Тропка была извилистой и крутой. Боря, пытаясь доказать свою полезность, таскал больше всех – пакеты с бутылками, упаковку с банками пива, баклажки воды, канистры бензина, – хватаясь то за ветку куста, то за клок травы. Дотащив, бегом устремлялся вниз, так что из-под ног обрывался песок.

– Не осыпай! – крикнула Маша сверху.

Он молча прыгнул к воде. Его дожидался огромный тёмный арбуз со здешней бахчи, погружённый наполовину в воду, но так и не остудившийся. Обхватив двумя руками и вжимая в себя, Боря стал медленно подниматься с этой последней ношей, ничего не видя, и уже жалея, что раскурочил тропу. На вершине, у самого края, на последнем издыхании закатил арбуз, давя суетливых муравчиков, сел, свесив ноги, и стал смотреть на реку, по которой с тонким треском отдалялась казанка Петра Андреича – вечерняя поклёвка…

К Боре наклонился брат Петра Андреича, старик Иван, и приветливо замычал, обдавая спиртовым дыханием. Он приплыл сюда первым и жил здесь уже несколько дней, один. Боря встал, пытаясь разобрать напевную речь. Иван Андреич обнял его, хлопая по спине, слегка окарябав ногтями, качнулся, и стал спускаться с неожиданной проворностью, и вскоре погрёб на резиновой лодке, из которой в разные стороны торчали удочки.

…Пётр Андреич вернулся, когда вода розовела. Снизу донёсся его звонкий клич:

– Приветосики! Маш, почистить надо!

Маша выдала возлюбленному тазик и нож и подтолкнула в спину:

– Сбегай! Тебе полезно!

Он сошёл к лодке, к которой был привязан садок, опущенный в воду, и там, неглубоко, в серебристой темнице резво плескались рыбы.

– Ещё бы золы… – сказал Пётр Андреич в весёлом сомнении.

Боря поднялся обратно, чтобы спуститься с ржавой консервной банкой, которой зачерпнул на месте кострища.

В руке у Петра Андреича извивалась пятнистая рыбина. На корме лежала доска, где он распластал и придавил склизкое тело, обхватив пятернёй голову.

– Сыпь! – азарт сделал слова резкими. – Да не сюда! На него!

Боря присыпал рыбу серой, как соль и перец, золой, и рыбак принялся её втирать.

Рыба вздымала хвост, задирала его высоко и сильно… Боря, почувствовав её боль, хотел схватить мучителя за руку, но вместо этого отвёл взгляд и уставился в текучую воду.

Звенели и впивались комары, возбуждённые закатом.

Когда он снова посмотрел на происходящее, Пётр Андреич ножом соскабливал золу вместе со слизью. Он перевернул рыбину, очистил белёсое брюхо, вонзил нож между плавниками и одним непрерывным движением провёл вдоль брюха к голове.

Рыбина, продолжая вскидывать хвост, разевала розовую младенческую пасть. Пётр Андреич запустил пальцы в распоротое кровоточащее брюхо, бережно и умело вынимая внутренности, среди них – что-то светло-влажное, и гордо объявил:

– Печень налима, – так, точно это его собственная.

Он вырвал жабры, смахнул их с другими ошмётками в реку и стал промывать тушку, совершая плавательные движения туда-сюда.

– Хочешь попробовать?

Боря беспокойно взглянул на блестящую печень – но нет, ему предлагалось достать следующую рыбу из воды.

Он окунул руку в садок, пошарил среди тесной мерзости тел, схватил за хвост, который немедленно ускользнул, погнался за ним, сунул вторую руку и выхватил рыбину. Он держал её, рвавшуюся с такой упругой силой, как будто она пыталась отделаться от хвоста. Пётр Андреич крикнул, что так не держат, – а рыба уже запрыгала по корме, и слетела на песок, и, повернув не туда, от воды, запетляла по колючей травке.

Пётр Андреич поймал рыбу и шмякнул её на плаху, дёрнул за зеленоватый колючий плавник, похожий на панковский ирокез:

– У, судачок… Ты куда бежать вздумал? Бери! – кивнул на нож.

Боря взял с неохотой.

А может, и правда так лучше? Остановить страдания… Он прицелился в подсказанное место и ударил меж чёрных глаз. Нож прошёл под серебристые пластины – рыбья кровь залила выпуклые глаза, и судак вместо того, чтобы умирать, бешено заюлил, оскаливая клыки.

– Надо сильнее! – Пётр Андреич забрал нож и завершил положенное метким ударом.

Хвост ещё подымался, но с каждой конвульсией всё слабее.

– А можно я почищу? – спросил Боря заискивающе.

Он попытался скрести ближе к хвосту и против чешуи под заботливые команды. Не получалось, он возвращался к невыдернутым чешуйкам, уколол о плавник руку…

– Для первого раза очень неплохо, – Пётр Андреич ободряюще улыбнулся, посмотрел на небо, перевёл взгляд на воду, туда, где продолжались бурление и плеск, и дальше шкерил уже сам.

Некоторых рыб он оставил в тюрьме до завтра, другие, присыпанные крупной солью, легли в тазик, затем опущенный в земляную ямку, и, наконец, нарезанные кусками судаки отправились на сковороду. Она была водружена на решётку над костром из сухих веток, источавшим душистый дым.

Все говорили, как нежна рыба, ели и нахваливали. Боря не отставал, хотя ему не нравилось, когда говорят за едой о еде. Пётр Андреич обещал зажарить печень налима, ещё более нежную, и останавливал брата, порывавшегося уйти спать, суля ему это лакомство.

«Дай я тебя поцелую», – нудел Иван Андреич и тянулся к Петру Андреичу и ко всем вытянутыми в трубочку губами. Боря чувствовал себя чужим и пытался расслабиться.

Здесь, за этим дощатым столом, он впервые услышал от Петра Андреича о традиции его семьи: пить нечётное число раз. Одной стопки мало, надо выпить ещё одну, но этого недостаточно, надо ещё, чтобы получилось три, но три тоже маловато, значит, придётся пять… Так они и пили.

Осмелев от выпитого, Боря спросил Петра Андреича, знает ли он такого-то режиссёра.

– Саша? – заулыбался тот. – Конечно! Даже в баньке с ним парились.

Боря не только смотрел кино, но и много читал, а этот режиссёр экранизировал книги современных писателей; недавно, например, снял фильм по роману о стрельбе в Москве 1993 года. Боря сказал, что книга и фильм очень разные, и спросил, что думает Пётр Андреич.

– Имеет право на существование! – отчеканил тот жизнерадостно.

Боря подхихикнул, расстроенный, что разговор не клеится.

– А что вы думаете про те события?

Пётр Андреич как будто не расслышал.

– Я как раз родился в девяносто третьем, – начал Боря новый заход. – А вы, наверное, хорошо всё помните.

– Ой, так давно это всё было, – улыбка обезоруживала. – И, честно говоря, стараюсь держаться подальше от всякого… такого… – не найдя слово, он махнул рукой.

– По-моему, у нас всё время случается какая-то кровавая клоунада, – блеснул определением Боря, но никто не оценил, только лохматый хмельной Миша, грассируя, воскликнул:

– Россия – страна прикольная! А я тут прочитал «Глазами клоуна»!

С ним хотя бы можно было поговорить о некоторых книгах; они зацепились языками, и вскоре выяснили, что не помнят, кто автор. Боре казалось – Набоков, а Миша с набрякшим лицом, чья багровость была заметна даже в полутьме, начал втолковывать, что «Глазами клоуна» написал Гюнтер Грасс. Этот парень был жуткий спорщик и, споря, начинал орать. Боря предложил проверить в поисковике, но интернет тут не ловился. Тогда он пожал Мише руку и попросил Машу разбить. Она легонько стукнула по их рукопожатию ребром ладони:

– Не вещай!

– У нас правило: за столом никогда не спорить, – сказал Пётр Андреич дружелюбно, нарезая арбуз ровными ломтями.

При очередном целовальном порыве Иван Андреич сумел подняться и с оханьем, треща зарослями, убрёл к себе, в палатку под названием «Лесные дали».

Боря и сам ушёл бы, но лишь часа через три он, к тому времени хорошо набравшийся, дождался, когда Маша соблаговолит спать. Пока они добирались до своей палатки, он чуть не свалился с высокого берега в реку. Маша расстегнула палатку, они сняли куртки и штаны, залезли и улеглись на надувном матрасе.

Боря погладил девушку по ноге, потрепал круглое колено, скользнул выше…

– Не надо, – попросила она. – Я не буду здесь.

– Почему?

– Это земля предков.

– Что? – Боря опешил.

Прозвучало как нежелание делить с ним могилу. Он и обиделся, и почувствовал, что хочет её ещё сильнее. Они молчали, лёжа неподвижно; слышен был комариный писк. Маша включила фонарик в телефоне, Боря зажмурился. Через несколько минут раздался хлопок, потом ещё один, и, открыв глаза, он увидел, что желтоватый нейлон испачкан кровью – комар уже успел укусить кого-то из них.

Ночью он проснулся от беспокойного шороха – и испугался. Когда он растолкал Машу, она квёлым голосом пожелала ему спать дальше. Шорох не прекращался, что-то живое скрипело и опадало снаружи в разных местах. Маша зевнула и нехотя объяснила: мыши залезают на самую верхушку палатки – и катаются оттуда…

Следующее пробуждение случилось на заре – из-за ярких лучей. Во рту было сухо, болела голова; он сделал глоток воды из бутылочки на двоих, попытался ещё поспать, но вскоре палатка накалилась и стало душно. Маша вжикнула молнией, запуская речное веянье, – но теперь залетали осы и мухи.

Он выбрался и пошёл неровной тропой, посматривая на реку за зеленью, а когда глянул под ноги – оцепенел: тропу пересекала чёрная змея.

– Там… – начал он, подойдя к столу, но оборвал себя, и решил не говорить.

Маша, светлый пух в белоснежной подмышке, резко протянула ему тёплую баночку пива, которого на этой реке водилось больше, чем питьевой воды. Её сестра с мужем о чём-то бранились в кустах. Братья Андреичи, как оказалось, на рассвете уплыли на рыбалку.

Вернувшись, они привезли маленьких бедненьких щучек, из которых получились особо нежные котлеты. Вчерашний улов пошёл на уху.

– Под уху нельзя не выпить, – сказал Пётр Андреич привычной скороговоркой. – Иначе подумают, что собаки едят.

После еды и трёх рюмок начали играть в винт, винтиться, как радостно говорил Пётр Андреич, которому эта замысловатая карточная игра досталась от предков. Боря в ней ни черта не понимал, но его удивил Миша, сам предложивший играть и восклицавший громче всех, как будто постижение винта стало важной частью его слияния с этой семьёй. Боре хотелось пойти полежать в палатку, но тут Пётр Андреич предложил ещё по рюмашке, да так задорно, что отказать показалось кощунством, и всё же Боря тоскливо взглянул на Машу с её бокалом вина, но она ласково кивнула: соглашайся… Чтобы не обидеть, пришлось сидеть на жаре под деревьями, ронявшими слабую тень, ждать, когда будет разлито по новой, и, изображая интерес, пялиться на чужую, всё менее понятную игру. Несколько раз Боря прищёлкнул языком и даже издавал вежливый смешок, чтоб не молчать как дурак, когда все взрывались смехом.

– Ну что, начинаешь понимать? – улыбнулся будущий тесть.

Всё-таки улыбка у него была – классная.

Солнце стало мягче, и на моторке отправились на отмель, где искупались, испачкавшись в иле, и принялись босиком играть в футбол. Боря, у которого гудела голова, вызвался встать в воротах – их обозначали кривые ветки – в одной команде с Петром Андреичем, гонявшим мяч ловко и лихо, так, словно ему плевать на выпитое и жару. Варя крупно белела полуголым телом между других веток, а Маша с Мишей нападали… Иван Андреич был судьёй – сидел в мутной водице, и тихо охал, когда его покусывали рыбёшки. Маша рвалась к воротам, с хохотом боролась с отцом… Боря отбил мяч, улетевший в кусты, откуда немедленно вспорхнули чайки. Они закружили и закричали. Подбежав, он увидел смуглые пятнистые яйца, некоторые были расколоты; рядом пищали серенькие птенцы. Кажется, разбил их всё-таки не мяч, который Боря погнал обратно – и на бегу послал в сторону Петра Андреича…

Боря добежал до своих веток и встал, переводя дыхание, наблюдая бешеную борьбу со скрипом сырого песка под ногами. Мячом завладела Маша, косо вдарила, и он вдруг легко и вольно пролетел у вратаря между ног.

– Ты чё творишь? – Пётр Андреич повернулся к нему перекошенным лицом.

Дикий гомон чаек низко гремел в небе, как вопль болельщиков. Маша согнулась от смеха, держась за живот.

Вернулись на берег – и всё повторилось: водочное сидение у костра, жарка рыб, пойманных на красно-белый воблер по пути обратно, разговоры о том, как здесь коварен даже там, где мелко, любой водоворот.

– Я – счастливый человек! – звенел тост Петра Андреича. – У меня есть любимые люди и любимая река.

– Выпьем за любовь… – строчкой шлягера смутно подхватил Иван Андреич и перешёл на длинное мычание.

Теперь и Боря хотел замычать на мотив песенки. В отсвете костра этот старик казался во всём элегантным – седая щётка усов, сверканье круглых очков с треснутым стёклышком, расстёгнутая на все пуговицы мятая рубаха навыпуск. Он был похож на белого полковника, доживающего век на чужбине. И то, что он быстро напивался до бессвязности речи, тоже ему удивительно шло.

Боря встал из-за стола вместе со стариком, и когда тот, шатаясь, пошёл в «Лесные дали», пошёл тоже, к своей палатке.

– Спать уже? – раздался бодрый голосок Петра Андреича.

– Зай! Ты куда? – бросила Маша.

Но он был так пьяно чужд им, что не смог ответить.

Когда он улёгся, перед глазами побежали кругами мутные от песка волны, те, что видел за бортом лодки. И тут же с реки в палатку донёсся тревожный всплеск, к горлу прихлынула тошнота. Он успел вжикнуть застёжкой и немного переместиться по лесу – думая о змеях, но тошнота была сильнее страха, – его вывернуло, и выворачивало ещё несколько раз. Трезвея, он спустился к реке, прополоскал рот, с трудом поднялся обратно, лёг: звенели комары, которых напустил в палатку.

Назавтра после рыбалки Пётр Андреич сказал, что вечером у него футбол, он собирается на хутор смотреть телевизор.