Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

– Первые месяцы после смерти Мирина Третьего прошли в наращивании сил, – продолжала Кармина, разворачивая на столе старую карту. – Мирин Четвёртый владел золотыми рудниками в Свету. Это дало ему возможность быстро набрать и вооружить профессиональную армию. Его конница – лучшие ярмарские кони, – она провела пальцем по восточной части карты, – не знала себе равных. Варжарин Первый опирался на железные рудники Тёмных гор. Он заковал свою пехоту в тяжёлые доспехи, но в строительстве флота безнадёжно отстал. А без флота невозможно было контролировать Узкое море.

– И это решило исход, – произнёс Винирион. Не спросил – констатировал.

– В значительной степени. В двести пятьдесят девятом году флот Мирина Четвёртого пересёк Узкое море и с ходу взял Ровнобалас – древнюю столицу, символ единства. Потеря Ровнобаласа стала для Варжарина ударом не столько военным, сколько моральным. Он отступил к Баласу, где и произошла решающая битва. Тяжёлая таомельская пехота столкнулась с ярмарской кавалерией. После нескольких яростных атак строй таомельцев дрогнул. Варжарин потерпел полное поражение и укрылся за стенами Баласа.

Кармина сделала паузу. Я смотрела на карту – на жирную линию, разделявшую восток и запад. Как шрам.

– Но Мирин Четвёртый не стал штурмовать Балас. Причины до сих пор спорны. Одни хронисты говорят о его отвращении к «дикому» западу, другие – о страхе перед затяжной войной в чужих лесах. Девятнадцатого числа месяца Легендариана двести пятьдесят девятого года был подписан Первый Ровнобаласский мир. Варжарин навсегда отказывался от притязаний на Ярмарию и Ровнобалас. Все таомельцы изгонялись из столицы. Мирин Четвёртый признавал независимость западных земель, оставляя за собой лишь Ровнобалас как символический центр – но не как резиденцию. Он обосновался в Кальде, а Варжарин Первый перенёс таомельскую столицу во вновь отстроенный город Вар. Так единая империя Мирина Третьего окончательно раскололась на две части – Ярмарскую и Таомельскую.

Кармина замолчала. В комнате повисла тишина, и я вдруг поняла, что всё это время не дышала. Не из-за истории – из-за него. Из-за того, как он слушал.

Винирион по-прежнему сидел неподвижно, но что-то в нём изменилось. На секунду мне показалось, что он забыл о холоде, который всегда носил с собой.

– Спасибо за этот... углублённый ответ, – произнесла Кармина, сворачивая карту. – На сегодня хватит. Я схожу за кодексом «Диалогов о чести». Подожди здесь.

Дверь закрылась. Её шаги затихли в глубине коридора. Мы были одни.

Сердце ударило в горле – глухо, тяжело.

Винирион стоял у окна спиной ко мне. Солнечный свет падал на его плечи. Я смотрела на его застывшую спину, и меня вдруг захлестнуло раздражение – острое, почти болезненное. Мне захотелось, чтобы он перестал быть частью этой замершей картины. Чтобы он обернулся. Чтобы стало горячо или страшно – что угодно, лишь бы не эта мёртвая неподвижность.

И он повернулся.

Наши взгляды встретились. Я не успела отвести глаза. Щёки залило жаром – тело сегодня предавало меня при каждом удобном случае.

– Знаешь, днём власть Элисара выше.

Он произнёс это тихо, почти без интонации. Мои пальцы вцепились в складки платья. Та самая бессмыслица. Тот нелепый набор слов, который я вывела дрожащей рукой в письме. Он прочитал. Запомнил. И теперь бросил мне, как ключ, – прямо в лицо.

В голове зашумело. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться. Два чувства рвали меня пополам: страх – что это ловушка, что он сдаст меня отцу, – и безумная, внезапная надежда.

– Ты... всё-таки прочёл его.

Голос сорвался на шёпот – хриплый, сдавленный, будто я не говорила несколько дней.

– Полагаю, передавая письмо, ты рассчитывала именно на это.

Он шагнул ближе. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах застыло ожидание. Не враждебное. Скорее – оценивающее.

– Глупо было бы оставлять его без внимания, раз ты так рисковала.

Я не находила слов. Он подошёл ещё ближе. Между нами осталось несколько дюймов – расстояние, на котором мир сужается до одного человека. Воздух стал горячим, пропитанным запахом старой кожи от его туники и чем-то ещё – едва уловимым, горьковатым, как дым. Я чувствовала, как моё собственное дыхание, отражаясь от его груди, возвращается к моему лицу – тёплое, частое.

Я вскинула руки – не обнять, не оттолкнуть. Просто невольно, как защиту. Ладони упёрлись в ткань его туники. Под ней – твёрдость тела и ровный, пугающе спокойный ритм сердца. Моё колотилось часто и гулко, отдаваясь в кончиках пальцев, в висках, в горле.

Он отступил сам. Холодный воздух заполнил пространство между нами, и я пошатнулась, будто у меня выбили опору. В груди что-то оборвалось – и тут же затянулось ледяной коркой.

– Насколько ты уверена в том, где сейчас твой брат?

Я опустила голову. Взгляд упёрся в носки туфель. Весь мой запал, вся решимость вдруг рассыпались в прах. Я не знала ничего. Только крупицы слухов и отчаянную надежду.

– Допустим, я слышал о твоём брате один слух. – Он изучал моё лицо. – Но прежде скажи: могу ли я доверять тебе?

Горло обожгло, будто я глотнула горячего вина. Он видит во мне только дочь Эдвина. Только её – и ничего больше. Я хотела закричать, что это не так, что во мне есть не только кровь отца, – но сдержалась. Крик здесь был непозволительной роскошью.

– И всё же, – продолжил он, не дожидаясь ответа, – когда я смотрю тебе в глаза, мне кажется, что доверия ты заслуживаешь. По крайней мере, самую малость.

Я пропустила колкость мимо ушей. Сейчас всё, что имело значение, – его слова о брате.

– Говори. – Голос сорвался на выдох. – Пожалуйста.

– Твой отец говорил с каким-то человеком. Я не знаю его имени, но из их беседы стало ясно: твой брат жив. Сейчас он скрывается где-то в лесах близ Кальдерона.

Кальдерон. Я закрыла глаза, и передо мной всплыла карта острова – старая, выцветшая, которую я помнила с уроков с мамой. Лоронин – на юго-восточном побережье. Чащи Кальдерона – в нескольких десятках миль на северо-запад. Он жив. Дорин жив. Не сгинул без вести. Живёт, дышит, ждёт – может быть, даже ждёт меня.

В глазах защипало. Я зажмурилась сильнее.

Шаги в коридоре. Я мгновенно отступила к окну за спиной Винириона. Он уже стоял там – безучастный созерцатель увядающей природы. Я прижалась плечом к холодному стеклу.

Кармина вошла с тяжёлым кодексом в руках. Её лицо раскраснелось от быстрой ходьбы.

– Хорошо, что я успела перехватить господина Эдвина до отъезда. Попросила у него кое-какие бумаги из хранилища – пригодятся для следующих уроков.

Я замерла. Кровь прилила к щекам, но я заставила себя дышать ровно.

– Мой отец... куда-то уехал?

Слишком быстро. Слишком жадно. Но Кармина не заметила – или сделала вид.

– Да, дитя моё. По срочным делам. Его не будет в поместье месяц, а может, и дольше.

Она передала кодекс Винириону, поклонилась мне и вышла. Дверь закрылась. Тишина.

Я смотрела на прямую спину Винириона, на то, как свет дрожал на его волосах. Месяц. Отец уехал на месяц. Внутри всё звенело.

– Винирион. – Голос сорвался, и я сглотнула. Сердце колотилось гулко и часто. – Что ты думаешь о том... чтобы покинуть это место? Навсегда.

Он медленно обернулся. Его глаза смотрели на меня – без удивления, без страха, но и без насмешки. И в этой тишине я слышала только оглушительный стук своего сердца – и больше ничего.