Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

Он пошёл в атаку. Выпад в лицо – я вскинул меч, открывая корпус, и в тот же миг понял, что попался. Тут же его остриё рванулось вниз, в живот. Мыслей не было. Только вбитая в мышцы истина: встретить сталь сталью. Я рванул клинок вниз, совершил широкий, грубый заслон, отбив его оружие в сторону. Лязг. И щель – на один вздох.

Я шагнул вперёд. Замахнулся сверху, целя в открытое плечо, всей тяжестью изображая мощный, неуклюжий удар. Его взгляд метнулся туда, куда я обещал попасть. Обман. В последний миг я перекачал силу в короткий толчок. Клинок изменил траекторию и пошёл прямо – в корпус, под плащ.

Глухой стук. Остриё упёрлось в плоскую гарду. Он успел. Чудом. Его рука дрогнула, приняв удар, который должен был пройти мимо.

Мы замерли. Я дышал тяжело, сердце колотилось в висках. Он стоял неподвижно. Взгляд – холодный, как омут – упёрся в точку, где встретились наши клинки. Ни одобрения. Ни злости. Только оценка.

– Хитрость, – произнёс он. – Глупая. Ты открылся под ответный выпад. Но задатки есть. Эдвину теперь есть что доложить.

Слова «доложить Эдвину» ударили глухо. Я был не учеником. Я был отчётом. Зверьком, которого выдрессировали для хозяйского смотра. Корнелий уже отходил к скамье. Его спина – широкая, непробиваемая – говорила яснее слов. Урок окончен.

Я сжимал кулон в ладони. Холод вытягивал усталость. Концентрация становилась острой, как бритва. Интересно, если не отпускать его никогда – станет ли клинок безупречным? Или я превращусь в живое изваяние, не способное прочесть ни тени эмоции на лице врага?

После ужина я брёл по саду. Мысли крутились вокруг письма Авроры – но подойти к ней не удавалось. Эдвин следил. Слуги следили. Достаточно было одного неверного взгляда, чтобы нас обоих вывернули наизнанку. Между нами всегда было слишком много глаз.

Я забрёл в незнакомую часть сада. Здесь высились древние буки – исполинские, с узловатыми корнями, выползающими из земли, как змеи. Верхушки ещё цеплялись за зелень, но стволы уже стояли в густой, неподвижной тишине. Ветер затихал, разбиваясь о стену коры. И где-то вдалеке – голоса.

Я двинулся на звук. Голоса доносились из беседки. Шаг – почти беззвучный. Корнелий научил меня переносить вес так, что даже щебень не хрустел. Теперь я понимал, зачем: чтобы подкрасться к врагу. Или к тем, кто говорит о твоём враге.

– …мы готовы выдвигаться.

Человек в доспехе тёмной кожи говорил с Эдвином. На груди – буква «Н». Таомелиец. Его голос был низким, с хрипотцой, пропитанным дымом лагерных костров.

– Ваш генерал торопит события. Вы уверены, что он именно там?

Я замер за стволом бука. Дыхание замедлилось. Кулон на груди холодел, и холод поднимался к горлу.

– Без сомнений. Дорин Бездушный не оправился после летней кампании. Скрывается в лесах близ Кальдерона.

– Это мне известно. Как вы выманите его из чащи?

– Приманка. Клан Кеншагон и лично Гавейн фон Кеншагон.

– Кеншагон цу Милдон, – поправил Эдвин с холодным смешком. – Он лишился титула.

– Пусть скажет спасибо, что генерал позволил вернуть хотя бы замок.

Дорин. Брат Авроры. Тот, кого она искала. Я прижался спиной к коре. Кора была шершавой и холодной, и я чувствовал каждую трещину лопатками. Сердце стучало слишком громко. Если они услышат – конец.

– …выманить провокацией. Пока Кеншагон атакует в лоб, основные силы…

Тяжёлая ладонь легла мне на плечо.

Кулон мгновенно втянул всплеск паники. Тело осталось неподвижным. В голове вспыхнуло: площадь, столб, пламя, пожирающее отца. Фантомная боль обожгла ступни.

Я обернулся. Корнелий. Шрам на его лице казался чёрной бороздой в лунном свете.

– Как я вижу, ты решил продолжить обучение ночью, – произнёс он. Голос ровный. Ни гнева. Ни насмешки. Пустая интонация.

Я коротко кивнул.

– Ночные бои сложнее дневных. Возвращаемся на площадку.

Он развернул меня и повёл прочь, заслоняя спиной от беседки. Я шёл за ним и не понимал. Почему он не выдал меня? Почему не позвал Эдвина? Может, он не служит ему. Может, он служит кому-то ещё – и я просто не знаю кому.

Мы вернулись под вязы. Он ничего не объяснил. Просто взял меч и встал в стойку. И я понял: этот человек ведёт свою игру, правил которой я пока не знаю.

Ночь мы провели на площадке. Он гонял меня до серого рассвета. Звёзды погасли, небо стало белым, а мы всё ещё стояли друг напротив друга, и деревянные клинки стучали в тишине. Когда я добрался до комнаты, тело было чужим. Руки висели плетями. Суставы скрипели, как рассохшееся дерево. Я рухнул на кровать, не раздеваясь, и провалился в сон без сновидений. Только кулон на груди держал сознание в теле.

На следующий день Корнелий ушёл. Я не знал куда. Его комната опустела, и даже слуги не знали, когда он вернётся. Эдвин заменил его в считаные дни.

Новый наставник был дотошен и пуст. Переписчик, по ошибке забредший на поле боя. Он двигался, как человек, который выучил фехтование по книгам: все стойки правильные, все углы выверены, но не хватало главного – чувства боя. Он говорил правильные слова, но за ними не стояло ничего. Удар. Стойка. Парирование. Повтор. Его уроки не выжигали – они замуровывали ярость под слой бесполезных форм. После них тело не просило смерти. Оно ныло от скуки – и это было хуже.

Я терпел достаточно долго.

В день, когда он согласился на вольный бой, я был готов. Он встал в безупречную стойку. Меч ходил плавно, выписывая лишённые жизни узоры. Уверенный. Снисходительный.

– Покажи, чему научился, Винирион. Не робей.

Я сжал рукоять не по его канону. Так, как вбил Корнелий. Крепко, будто вырывал у мира право на месть. Старая боль в плечах отозвалась знакомой ломотой.

Атака. Невыразительный, ленивый размах слева направо. Удар послушного ученика. Предсказуемый до тошноты.

Он парировал. Легко, технично – и его меч отбросил мой, открывая левый бок. В его взгляде уже мелькнуло удовлетворение. Он собирался остановить бой. Прочесть лекцию о том, как легко я попался.

Но его запястье на долю секунды расслабилось.

Я вложил в этот миг всё. Глухое бешенство от его поучений. Презрение к этому балагану с деревяшками. Ледяную память о ночных уроках под буками. Мой клинок не изменил траекторию – он продолжил движение, будто отскок был частью замысла. Короткий, жестокий рывок телом – и дерево обрушилось вниз.

Не в корпус. Прямо в запястье.

Глухой хруст. Его меч покатился по камням. Он отпрянул, зажимая повреждённую кисть. Лицо стало землистым. Страх. Животное непонимание в глазах.

– Ты… – голос сорвался в хрип.

Я опустил оружие. В висках стучало. Кулон впитывал остатки жара, оставляя ледяную ясность.

– На сегодня достаточно.

Мой голос прозвучал чужим. Я развернулся и пошёл прочь. Он остался позади – со сломанным запястьем и разрушенной уверенностью. Урок был усвоен. Мной.

Глава 9

Аврора

7 Вутуроме 969 год, город Лоронин

С каждым днём Винирион казался мне всё более чужим. Не мне – этому дому, этому саду, самому себе. Холодное, неподвижное изваяние. Но в редкие мгновения, когда мне удавалось поймать его взгляд, я видела в глубине нечто, от чего перехватывало дыхание. Так смотрят угли перед тем, как погаснуть. Я не знала, что именно замечаю – может быть, отсвет того же огня, что горел во мне, – но каждый раз, когда наши взгляды пересекались, по спине пробегала дрожь.

Когда господин Фиоре покинул поместье, прижимая к груди сломанное запястье, я ждала, что отец обрушит на Винириона всю свою ярость. Вместо этого он лишь рассмеялся. Я стояла за дверью кабинета, вжавшись в стену, и слышала каждое слово: «Настоящий мастер не позволил бы мальчишке покалечить себя обычным финтом. Убирайтесь, Фиоре». В его голосе звучало не возмущение – почти гордость. Как будто Винирион был его собственностью, которая внезапно показала зубы, и это его позабавило. У меня по спине пробежал холодок – не от страха, а от внезапного понимания: отец видит в нём не человека – орудие. И это делало нас похожими больше, чем цвет глаз.

Новых наставников по фехтованию отец не искал. Вместо этого отправил Винириона в библиотеку – к Кармине, на уроки истории и этики.

Для меня это стало спасением. В старой учебной комнате пахло сухими травами и пыльным пергаментом – запах, который с детства казался мне единственным уютным в этом доме, – и здесь я могла просто сидеть позади него и смотреть. Открыто. Не прячась. Кармина делала вид, что не замечает. Она сидела у камина с прямой спиной и монотонным голосом перечисляла даты, а я устраивалась у дальней стены, где свет падал из окна косыми полосами, и просто позволяла себе быть рядом.

– После смерти императора Мирина Третьего, около двести пятьдесят четвёртого года, произошло разделение империи на две части. Но ответь мне, Винирион: в чём была истинная причина этого раскола?

Её голос звучал монотонно, убаюкивающе. Даты и имена великих покойников проносились мимо. Я смотрела не на неё.

– Разногласия между его сыновьями, – ответил Винирион.

Голос ровный, как гладь замёрзшего пруда. Но пальцы, сжатые на краю стола, побелели. На шее пульсировала жилка. Ему было тошно от этих мёртвых истин. Я видела это так же ясно, как видела страх в глазах слуг перед отцом. Мне хотелось коснуться его плеча, сказать что-то, но я осталась на месте. Нельзя. Слишком много глаз.

Кармина продолжала расспросы. О Мирине Четвёртом, о Варжарине Первом, о вражде ярмарцев и таомельцев. Я не слушала. Я жадно вглядывалась в его лицо, пытаясь разгадать, что за Альтйор терзает его изнутри. Что выжигает всё живое и оставляет только эту ледяную корку. Что-то в его чертах – в том, как он хмурился, когда думал, что никто не смотрит, – напоминало мне брата до войны. Ту же упрямую складку между бровей. Тот же голод в глазах, который не утоляют ни знания, ни победы.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что образ матери снова ускользает. Раньше я могла вызвать его в памяти ясно: её руки, запах лаванды, смех. Теперь он истончался, как старый пергамент, с которого время стирает буквы. Я с ужасом понимала, что забываю. И от этого внутри всё сжималось в тугой, холодный узел. Но, глядя на Винириона, я чувствовала странное тепло – не к нему, а к тому, что он каким-то образом возвращал меня в прошлое. В Фольт. В те дни, когда я ещё не была Авророй.

– На сегодня хватит, – произнесла Кармина, сворачивая свиток. – Я схожу за кодексом «Диалогов о чести». Подожди здесь.

Дверь закрылась. Её шаги затихли в глубине коридора. Тишина обрушилась внезапно – плотная, как вода, – и я вдруг осознала: мы одни.

Сердце ударило в горле. Глухо. Предательски громко.

Винирион стоял у окна спиной ко мне. Солнечный свет падал на его плечи, и пылинки кружились в золотистых лучах, как крошечные живые существа. Он не двигался. Его спина была прямой, но не напряжённой – скорее застывшей, как у человека, который давно привык быть один. И эта неподвижность вдруг задела меня – остро, почти болезненно. Мне захотелось разрушить её. Бросить что-нибудь. Закричать. Сделать так, чтобы он перестал быть частью этой замершей картины и стал настоящим. Живым.

И будто услышав мою немую досаду, он повернулся.

Наши взгляды встретились. Я не успела отвести глаза. Не успела натянуть маску. Жар поднялся от шеи к щекам и залил лицо предательским румянцем. В ушах зазвенело, и я почувствовала, как кончики пальцев покалывает от напряжения.

– Знаешь, днём власть Элисара выше.

Он произнёс это тихо, почти без интонации. Но слова ударили наотмашь.

Мои пальцы вцепились в складки платья с такой силой, что заболели суставы. Та самая бессмыслица. Тот нелепый набор слов, который я вывела дрожащей рукой в письме. Он прочитал. Запомнил. И теперь бросил мне, как ключ – прямо в лицо, не заботясь о том, поймаю ли я его.

В голове зашумело. Кровь отхлынула от лица, оставив щёки ледяными. Я смотрела на него, не в силах пошевелиться, и во мне боролись два чувства: первобытный страх – что это ловушка, что он сдаст меня отцу, – и безумная, внезапная надежда.

– Ты... всё-таки прочёл его.

Мой голос сорвался на шёпот – хриплый, сдавленный, как будто я не говорила несколько дней.

– Полагаю, передавая письмо, ты рассчитывала именно на это.

Он шагнул ближе. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах застыло ожидание. Не враждебное. Скорее – оценивающее. Он ждал, что я сделаю дальше, и не собирался помогать.

– Глупо было бы оставлять его без внимания, раз ты так рисковала.

Я не находила слов. Он подошёл ещё ближе. Между нами осталось несколько дюймов – расстояние, на котором мир сужается до одного человека. Воздух стал горячим и густым, пропитанным запахом старой кожи от его туники и чем-то ещё – едва уловимым, горьковатым, как дым. Я чувствовала, как моё собственное дыхание, отражаясь от его груди, возвращается к моему лицу – тёплое, частое.

Я вскинула руки – не обнять, не оттолкнуть. Просто невольно, как защиту. Ладони упёрлись в ткань его туники. Под ней – твёрдость тела и ровный, пугающе спокойный ритм сердца. Моё колотилось гулко и часто, отдаваясь в кончиках пальцев, в висках, в горле.

Он отступил сам. Холодный воздух заполнил пространство между нами, и я пошатнулась, будто у меня выбили опору. В груди что-то оборвалось – и тут же затянулось ледяной коркой.

– Насколько ты уверена в том, где сейчас твой брат?

Голос – едва слышный шёпот. Я опустила голову. Взгляд упёрся в носки туфель. Весь мой запал, вся решимость вдруг рассыпались в прах. Я не знала ничего. Только крупицы слухов и отчаянную надежду. Ни карт, ни имён. Только сердце, которое твердило: он жив.

– Допустим, я слышал о твоём брате один слух, – произнёс Винирион. Его взгляд изучал моё лицо, и я понимала: он ищет признаки предательства. Я видела, как его правый глаз скользит по моим скулам, по губам, по тому, как я дышу. – Но прежде скажи: могу ли я доверять тебе?

Обида обожгла горло, как глоток горячего вина. Я вскинула голову. Неужели он не видит? Неужели думает, что я способна играть в такие игры на крови собственного брата? Во мне течёт кровь отца – да, – но не только его. Я хотела закричать, но сдержалась. Крик здесь был непозволительной роскошью.

– И всё же, – продолжил он, не дожидаясь ответа, – когда я смотрю тебе в глаза, мне кажется, что доверия ты заслуживаешь. По крайней мере, самую малость.

Я пропустила колкость мимо ушей. Сейчас всё, что имело значение – это его слова о брате. О Дорине, которого я не видела целую вечность и которого уже почти похоронила в мыслях.

– Говори, – выдохнула я. – Пожалуйста.

– Твой отец говорил с каким-то человеком. Я не знаю его имени, но из их беседы стало ясно: твой брат жив. Сейчас он скрывается где-то в лесах близ Кальдерона.

Кальдерон. Я закрыла глаза, и передо мной всплыла карта острова – старая, выцветшая, которую я помнила ещё с уроков с мамой. Лоронин – на юго-восточном побережье. Непролазные чащи Кальдерона – в нескольких десятках миль на северо-запад. Сердце замерло на долю удара и понеслось вскачь. В глазах защипало, и я зажмурилась сильнее, чтобы сдержать подступающие слёзы. Он жив. Дорин жив. Не умер в том лагере. Не сгинул без вести. Живёт, дышит, ждёт – может быть, даже ждёт меня.

Шаги в коридоре. Я мгновенно подобралась, отступила к окну за спиной Винириона. Он уже стоял там – безучастный созерцатель увядающей природы. Я прижалась плечом к холодному стеклу и почувствовала, как дрожь уходит, сменяясь ледяным спокойствием.

Кармина вошла с тяжёлым кодексом в руках. Её лицо раскраснелось от быстрой ходьбы.

– Хорошо, что я успела перехватить господина Эдвина до того, как он уехал, и попросить ключ от хранилища.

Я замерла. Отец уехал? Слова Кармины повисли в воздухе, и я боялась дышать, чтобы не спугнуть их.

– Мой отец... куда-то уехал? – вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык. Слишком быстро. Слишком жадно. Но Кармина не заметила – или сделала вид, что не заметила.

– Да, дитя моё. По срочным делам. Его не будет в поместье месяц, а может, и дольше.

Она передала кодекс Винириону, поклонилась мне и вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Тишина.

Я смотрела на прямую спину Винириона, на его застывшие плечи, на то, как солнечный свет дрожал на его волосах. Месяц. Отец уехал на месяц. Внутри всё звенело – не от страха, а от того, что я впервые за долгие годы чувствовала: у меня есть шанс. Не призрачный, не мнимый – настоящий.

– Винирион, – голос сорвался, и я сглотнула, пытаясь унять дрожь. Сердце колотилось гулко и часто. – Что ты думаешь о том... чтобы покинуть это место? Навсегда.

Он медленно обернулся. Его правый глаз смотрел на меня – без удивления, без страха, но и без насмешки. И в этой тишине я слышала только оглушительный стук своего сердца – и больше ничего.

Глава 10

Винирион

8 Вутуроме 969 год, город Лоронин

С того момента, как Аврора озвучила своё безумное предложение, прошёл день. Я сказал ей «подумаю». На деле решение было принято мгновенно – ещё до того, как она закончила фразу. Другого выхода из этой позолоченной клетки не существовало. Оставалось действовать.

Весь следующий день я использовал каждую свободную минуту. Уроки этики с Карминой были пыткой – нудной, тягучей, бессмысленной, – но я терпел. Её монотонный голос перекатывался надо мной, как волны, и я кивал в нужных местах, пока мои мысли были далеко. После занятий выходил в сад и под видом упражнений с мечом прочёсывал каждый угол. Фиоре всё ещё зализывал сломанное запястье, нового надзирателя Эдвин не прислал, и я был предоставлен сам себе. Редкая удача. Возможно, единственная, которая мне выпадет.

Я мерил шагами дорожки, подмечая, какие участки просматриваются из окон поместья, а какие остаются в тени. Выяснил, где хрустит щебень, а где можно пройти бесшумно – по траве, по мягкой земле у корней. В самой глубине сада, за старыми вязами, обнаружил заросшую тропинку в низине. Она уводила в лес – дикий, тёмный, не похожий на стриженые аллеи. Я постоял у кромки, глядя на колышущиеся ветки. Свобода была в нескольких шагах. Я чувствовал её запах – прелой листвы, сырой земли и чего-то острого, почти звериного. Я развернулся и пошёл обратно, и каждый шаг давался с трудом.

Не глупец. Если исчезну сейчас – тревогу поднимут раньше, чем я успею скрыться из виду. Без припасов, без тёплой одежды – смерть в первом же овраге. Замёрзнуть или подохнуть от голода. Выбор так себе. Я знал, что такое холод – настоящий, пробирающий до костей, тот, что приходит осенними ночами, когда отсыревает одежда и ветер задувает под неё, как под старую дверь. Без подготовки лес убьёт нас быстрее, чем люди Эдвина.

Мне нужна была Аврора. Она жила здесь всю жизнь и знала этот дом как свои пять пальцев. Где ключи от кладовых, где хранятся дорожные припасы, как выйти через чёрный ход, не попавшись на глаза слугам. Без неё – никак. Но и с ней – риск. Не тот, что она предаст или сломается, – она доказала, что не из пугливых. Другой: что я не смогу её защитить. Что в лесу, под холодным дождём, когда у нас не останется ни еды, ни сил, я буду смотреть на неё и понимать, что не справляюсь.

Я вернулся в дом и сразу направился в библиотеку. Она была там. Как всегда – сидела позади, безмолвная тень. Едва я закрыл дверь, наши взгляды встретились.

– Насколько серьёзно ты готова к тому, что предложила вчера? – спросил я без предисловий.

Голос прозвучал резче, чем следовало. Кулон на груди делал своё дело: мир казался выцветшим, чувства – помехой. Пустота стала второй кожей, и я уже не помнил, каково это – говорить иначе.

– Значит, ты согласен?

Она проигнорировала мою грубость. Уже интересно. Я думал, она отшатнётся или обидится – но нет. Она подалась вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на голод.

– Скажи, у тебя есть хоть какой-то план? Что мы будем делать, когда переступим черту поместья?

– А если я скажу, что есть, это как-то повлияет на твоё решение?

Она смотрела прямо. Не отводила глаз. Обычно Аврора была другой – тихой, пустой, с тем самым остекленевшим взглядом, какой бывает у сломанных кукол. Но сейчас в ней что-то разгоралось. Опасное. И прекрасное. Как «Гостья из Пустоты» – небесная искра, что вспыхивает раз в столетие и гаснет, оставляя только память. Я никогда не видел этого явления, только читал в старых книгах, но сейчас, глядя на неё, я впервые понял, что это значит.

– Твой план может повлиять, – ответил я, подходя ближе. – Но если это просто слова – нам обоим конец. Говори прямо: что у тебя есть?

Она вжалась в кресло, но взгляда не отвела. Её пальцы побелели на подлокотниках, но голос остался твёрдым:

– Сначала пообещай, что не будешь задавать вопросов, на которые я не готова отвечать.

Я кивнул. Крошка доверия. Цена за то, чтобы выбраться отсюда живыми. Может, она была права – может, между нами должно остаться что-то, что мы не будем трогать.

– Прежде чем делать шаг за порог, ты должна понимать: нам понадобятся припасы. Одежда, способная выдержать лесную сырость. Обувь. Еда, которая не сгниёт за пару дней пути.

– Я это понимаю.

Она оглянулась на дверь и достала из складок платья ключ. Тяжёлый. Старый. С резной бородкой, потемневшей от времени – похоже, он пролежал в тайнике много лет. Я заметил, как подрагивают её пальцы.