Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

Он не узнал меня – да и с чего бы? На площади он смотрел на пламя, не на лица в толпе.

– Бургомистр, к вам дело, не терпящее отлагательств.

Голос был таким же, как на площади: ровный, без эмоций. Голос человека, который привык, что его приказы исполняются.

Эдвин вышел с ним. Дверь закрылась.

Я медленно разжал пальцы. На ладони остались мелкие ранки, сочилась кровь. Ярость всё ещё клокотала глубоко, но кулон делал своё дело – запирал её под ледяной коркой. Наваждение – тени в углах, на миг качнувшиеся и пустившиеся в пляс, – исчезло. Или мне показалось.

Я поднял голову. Аврора смотрела на меня – пустота в её глазах исчезла. На её месте было что-то живое, почти тревожное. Она перевела взгляд с моего лица на руку, всё ещё сжимавшую кулон, и обратно.

– С тобой всё нормально?

Вопрос вырвался глупо, невпопад. Но я должен был что-то сказать – тишина между нами вдруг стала невыносимой.

Она изучала меня долго, прежде чем ответить. Её глаза скользили по моему лицу, по побелевшим костяшкам, по крови, выступившей на ладони. Она видела всё – и ничего не комментировала.

– Так это правда... что ты учился в Фольте?

Голос тихий, почти шёпот. В нём звенела тоскливая жажда – так спрашивают о месте, которое видели только во сне. Она спрашивала о мире, который для неё навсегда закрыт.

– Возможно.

Этого хватило. По её лицу скользнула тень облегчения – или радости, я не разобрал. Она как будто получила подтверждение чему-то, о чём только догадывалась.

– И каково это – учиться там?

– Как обычно. Лекции, тренировки, ночные зубрёжки.

Я не знал, как объяснить. Та часть моей жизни теперь казалась сном о другом мире. Там не было тиранов, генералов и запаха смерти. Там был только ветер с моря, старые книги и мальчишка по имени Грегори, который спал рядом со мной.

– Я слышал, твой брат тоже учился в Фольте?

Она не замкнулась. Напротив – что-то в ней приоткрылось, как створка окна, которую долго держали закрытой.

– Дорин... он был... есть... я не знаю, как правильно сказать.

Пальцы её судорожно переплелись. Она боролась с собой – и я видел эту борьбу в каждом движении, в каждой дрожащей жилке на виске.

– А ты слышал о нём? О Дорине из Кальдерона?

Я покачал головой. Имя всплывало в каких-то слухах – что-то про студента, который то ли пропал, то ли стал офицером, – но ничего определённого.

– А ты не слышал про Гре...

Она не договорила. В коридоре зазвучали шаги – те самые, тяжёлые, уверенные. Эдвин возвращался. Лицо Авроры мгновенно окаменело – живое исчезло, сменившись привычной маской. Прежде чем двери распахнулись, она метнула мне в руку небольшой свёрток. Бумага, сложённая в несколько раз, перевязанная нитью. Я спрятал его в карман за секунду до того, как вошёл Эдвин.

– Аврора, – произнёс он, осушая кубок, – мы давно не обсуждали детали твоей помолвки с принцем.

Я поднялся. Стул скрипнул по полу.

– Можно мне идти?

Эдвин небрежно махнул рукой – жест, которым отсылают слуг. Я вышел. Дверь захлопнулась, оборвав его голос на полуслове.

Коридоры встретили холодом и тишиной. Весь этот ужин был мерзким танцем на костях, которые ещё не остыли. Холод камня в ладони пульсировал, но я не сжимал его – пальцы просто помнили это движение, повторяли его сами.

У картины я снова замер. Мать Авроры. Рыжие волосы, глаза – почти как у моей собственной матери, но с тем самым потусторонним отливом. Что-то в ней было не отсюда. Чужое. Как и в самой Авроре. Как во мне. Мы оба были чужими в этом доме – и, может быть, во всём этом мире.

Я сжал кулон сильнее. Ранки на ладони открылись, свежая кровь смешалась с уже подсыхающей. Боль была далёкой, почти чужой. Тени в углах коридора качнулись и поплыли – на этот раз я точно видел, а не воображал. В их хаосе начали проступать лица. Сперва – отец, каким я видел его в последний раз: без очков, с прищуром. Потом мать – такой, какой она была в тот вечер, когда я рассказывал ей о помосте. Потом чужие, незнакомые, десятки, сотни… Они смотрели на меня и сквозь меня.

Ноги подкосились. Пол качнулся навстречу. Сознание начало отслаиваться, как старая кора.

Шаги за спиной. Я отпустил кулон – пальцы разжались сами. Боль хлынула обратно в ладонь, а вместе с ней – звуки, запахи, вес собственного тела. Гнев угас. Тени втянулись по углам, как вода в песок.

Я обернулся. Аврора стояла в нескольких шагах – и в её глазах горел свет. Тот самый, которого не было ни у кого в этом доме.

– Винирион? После ужина прошло несколько часов.

Несколько часов. Я простоял здесь всё это время, глядя в картину, и не заметил, как опустели коридоры, как погасли лишние свечи, как дом погрузился в ночную тишину. Она взяла меня за руку, и её пальцы были тёплыми – не ледяными, как в коридоре перед ужином, а живыми, почти горячими.

– Ты ещё не читал то, что я передала?

Я покачал головой.

– Прочти. – Она понизила голос до шёпота. – Когда будет время.

Мы шли к моей комнате. Она – рядом, так близко, что я слышал её дыхание, чувствовал тепло её плеча.

– Ты так и не закончила вопрос, – сказал я у самой двери. – Ты хотела спросить, знаю ли я одного человека.

Её глаза расширились – на миг в них мелькнул страх, настоящий, живой. Тот самый, который она так тщательно прятала.

– Точно... Знаешь ли ты такого человека, как Грегори?

Я замер. Имя резануло по живому – давно похороненное, давно оплаканное. Я шесть лет заколачивал его в гроб, а теперь оно прозвучало из уст дочери моего врага.

– Откуда ты знаешь его?

– Нет-нет, ты не подумай! – Она отшатнулась, выставив руки. – Просто у брата был знакомый...

Она осеклась, густо покраснела и отвела взгляд, сообразив, что проговорилась. Я видел эту ложь – неуклюжую, шитую белыми нитками. Но давить не стал. Не сейчас. Сейчас мне нужно было остаться одному и подумать.

Я закрыл дверь. Прислонился к ней спиной и стоял так, чувствуя, как колотится сердце. Грегори. Имя, которое я шесть лет пытался забыть. И она его знала.

Я лёг на спину, сжимая кулон в одной руке и письмо в другой, и позволил тьме забрать меня.

Глава 6

Винирион

13 Непильдилега 963 год, город Фольт

Весенняя ночь дышала холодом. Тонкие стены общежития не держали тепло, и я с головой закутался в одеяло, поджав колени к животу. Одеяло было колючим, кусачим – старая шерсть, протёртая до дыр в нескольких местах, – но выбора не было. Второго нам не выдали. За окном орали, смеялись, спотыкались о пустые бочки – Фольт праздновал День независимости Лоронина. Студенты гуляли, и их голоса эхом разносились по коридорам, мешаясь с пьяными песнями и звоном бутылок. Кто-то пробежал мимо нашей двери, и половицы задрожали.

Для меня этот праздник был просто шумом. Отец говорил, что независимость – сложная вещь. Что не все на острове её хотели, и что теперь, сорок лет спустя, старые споры никуда не делись. Я мало что понимал тогда. Просто запомнил – его голос, его лицо, когда он смотрел в окно и говорил о политике. Теперь, лёжа в холодной темноте, я вспоминал его слова и пытался сложить их в понятную картину, но ничего не выходило. В голове всё путалось, как нитки в старом клубке.

– Винирион, подвинься, – сонный шёпот раздался прямо над ухом. – Ты всю кровать занял.

Я промычал что-то неразборчивое и не двинулся с места. В бок тут же прилетел тычок – не больно, но ощутимо. Острый локоть впился между рёбер.

– Сам подвинься, – буркнул я, не открывая глаз.

– Я не могу, я с краю. Ещё чуть-чуть – и свалюсь.

Я вздохнул и подвинулся к стене. Холод от камня пробрался сквозь одеяло сразу – противный, продирающий до костей. Я упёрся лбом в шершавую кладку и замер, пережидая, пока согреется место. Кровать у нас была узкая – одна на двоих, потому что общежитие переполнили ещё в прошлом году, а новых комнат так и не достроили. Магистры разводили руками и говорили: «Терпите, вы же будущие магистры». Ученичество требовало от нас делить койки.

Грегори поёжилась, натягивая свой край одеяла, и затихла. Её пятки коснулись моих – ледяные. Я хотел что-то сказать, но промолчал. Они всегда были ледяными, я уже привык. Я уже почти уснул, когда она снова завозилась, и её дыхание коснулось моего затылка.

– Как думаешь, нас не поймают?

– Уже сто раз не поймали, – ответил я, зевая. – Спи.

Нас могли поймать. Если бы магистры узнали, что мы спим в одной кровати, и что Грегори – не мальчик, её бы выгнали сразу. Без разбирательств. Девчонок в Фольт не брали, это был старый закон, и никому не приходило в голову его менять. Грегори сама придумала эту авантюру – состригла волосы, стащила у старшего брата старую одежду и записалась под чужим именем. Я никому не рассказывал. Спали мы по очереди, прислушиваясь к шагам в коридоре. Но в ту ночь гулянье заглушало всё, и мы просто уснули. Впервые за долгое время – без страха, без ожидания стука в дверь.

Мне нравилось, что она рядом. В темноте было теплее, и страх отпускал. Я никогда не говорил ей об этом – вслух. Но, кажется, она знала.

Провалился я в сон незаметно, как в тёплую воду. И, кажется, даже не ворочался.

Утро пришло слишком быстро. Я сидел на лекции и клевал носом. Глаза закрывались сами собой, голова падала на грудь, и я вздрагивал, просыпаясь на секунду, чтобы снова провалиться в дрёму. Перед глазами плыли строчки недописанного конспекта. Я разлеплял веки только затем, чтобы снова увидеть перед собой кафедру, за которой возвышался господин Констант – сухой, прямой, как копьё, в своём бессменном тёмном сюртуке. В аудитории пахло мелом, чернилами и пылью, и от этой смеси меня мутило.

– Кто скажет, какой сегодня день?

Его голос звучал ровно, почти монотонно, и от этого спать хотелось ещё сильнее. Он всегда так говорил – будто читал вслух книгу, которую знал наизусть. Я посмотрел на Грегори. Она сидела рядом и тоже уплывала в сон – голова то и дело клонилась к столу, перо выпадало из пальцев, она ловила его в последний момент и снова замирала, стараясь держать спину прямо.

– Сегодня... эм-м... День независимости Лоронина, – раздался робкий голос с передних рядов.

Я узнал Бьера. Он был на пару лет старше нас и всегда отвечал первым, даже когда не знал ответа. Просто чтобы прервать тишину, которая в аудитории Константа становилась невыносимой.

– Хорошо, – Констант уставился на него тяжёлым взглядом. Его глаза, казалось, просверливали дыру в переносице. – Но я хотел бы услышать более развёрнутый ответ.

Бьер замялся, зашуршал пергаментами, начал что-то мямлить про события, которые привели к войне. Я перестал слушать. За окном светило солнце, и ветки старого дуба качались от ветра. Листья были молодые, светло-зелёные, почти прозрачные на свету. Там было хорошо. Там был воздух, а не эта душная коробка, где даже мухи дохли от скуки.

– Грегори, – вдруг произнёс Констант. – Продолжите.

Грегори не шевельнулась. Она спала, положив голову на сложенные руки. Её короткие рыжие волосы разметались по столу, и одна прядь прилипла к чернильнице.

Я замер. Констант не любил, когда отвлекались. Он считал, что история – важнейшая из наук, и тех, кто с ним не соглашался, ждали дополнительные занятия после лекций, в пустом классе, один на один с его монотонным голосом. Я осторожно пихнул Грегори ногой под столом.

Она вздрогнула, подняла голову, захлопала глазами. На щеке отпечатался рукав.

– Мы слушаем, – сказал Констант. Его голос не изменился ни на ноту, но в воздухе повис холод.

– Извините, я... не могли бы вы повторить вопрос?

Грегори говорила медленно, всё ещё пытаясь проснуться. Констант посмотрел на неё долгим взглядом – я видел, как он чуть прищурился, словно прикидывая, стоит ли тратить время, – а потом повернулся к Бьеру:

– Продолжай.

Лекция тянулась бесконечно. Констант перешёл к деталям перемирия, потом к торговым соглашениям, и каждое слово ложилось на плечи, как мокрая глина. Когда наконец прозвучало «на сегодня вы свободны», я схватил Грегори за рукав и потащил к выходу. Мы вылетели из аудитории и побежали по коридору, а потом вниз по лестнице, мимо удивлённых старшекурсников, в парк – подальше от каменных стен и запаха чернильной пыли.

В парке было прохладно. Деревья только-только оделись листвой, и свет пробивался сквозь ветки зелёными пятнами, дрожал на земле, на наших руках, на старой деревянной скамейке у фонтана. Фонтан не работал – его запускали только летом, – но в каменной чаше стояла дождевая вода, и в ней плавали жуки-плавунцы и огрызок яблока, который кто-то бросил туда ещё на прошлой седмице. Мы сели на скамейку – там, где нас никто не мог услышать, – и я наконец выдохнул.

– Ты как? – спросил я.

– Ничего. Высплюсь.

Грегори смотрела на воду. Ветер трогал её короткие волосы, и они смешно топорщились на затылке. Она подняла камешек, бросила в воду. Круги разошлись и затихли.

– Он тебя опять вызвал? Констант?

– На следующей седмице. Сказал, чтобы была вовремя.

Я кивнул. Мы оба знали, что это значит. Он будет рассказывать ей историю – ту самую, которую она и так знала наизусть, но которую слушала, потому что иначе нельзя. Иначе – отчисление, разбирательство, вопросы. И тогда её тайна могла раскрыться.

– Винирион, – вдруг позвала она, и её голос прозвучал серьёзно, не по-детски. – А ты когда-нибудь думал... ну, что было бы, если бы мы жили в другое время?

Я пожал плечами. Я вообще редко думал о таком. Мне нравилось сейчас. Нравилось, что мы здесь, в Фольте, что у нас есть эта скамейка и этот парк, и что солнце светит, и не надо никуда бежать.

– Не знаю. А ты?

Она посмотрела на меня – долгим, серьёзным взглядом, каким смотрят только дети и очень старые люди. Её зелёные глаза стали глубже, словно она видела что-то за моей спиной.

– Иногда думаю. Вот было бы здорово жить во времена Кальдирена Великого. Когда Империя была настоящей, а не такой, как сейчас. Когда все эти споры ещё не начались. Когда... ну, когда не было вот этого вот всего.

– Это легенды, – сказал я. – Никто не знает, как там было на самом деле. Может, всё было ещё хуже.

– Всё равно. Я бы хотела увидеть.

Я помолчал, болтая ногами. Мысли в голове были простые и ясные, как вода в фонтане. Солнце начало пригревать сильнее, и от земли поднимался лёгкий пар.

– А если бы мы тогда не встретились? – спросил я. – Ну, в том времени.

Грегори замерла. Камешек, который она держала в пальцах, упал в воду. Потом она улыбнулась – широко, открыто, и я вдруг заметил, какие у неё глаза. Зелёные, глубокие, как хвоя. Она никогда не говорила, откуда у неё такое странное имя и кто её родители. Я и не спрашивал. Мне хватало того, что она есть.

– Ну и глупый же ты, Винирион. Конечно бы встретились. Мы всегда встречаемся.

Она сказала это так уверенно, что я поверил. Тогда это было легко – верить.

Солнце поднялось выше, и тень от дуба поползла вправо. Где-то вдалеке студенты всё ещё праздновали, не обращая внимания на лекции, законы и всё остальное. Из открытого окна корчмы долетала песня – фальшивая, но громкая.

– Пойдём, – сказал я. – А то обед пропустим.

Мы встали и пошли по аллее. Грегори шагала чуть впереди, и я смотрел на её короткие, неровно остриженные волосы, на торчащие вихры, которые она сама подрезала седмицу назад. Солнце припекало затылок, ветер тянул со стороны моря. Где-то впереди ждал обед, а после – пустой вечер, который можно было потратить на что угодно. Я не думал о завтра. Просто шёл и чувствовал, как сухая земля пружинит под сапогами. Это был хороший день.

Глава 7

Винирион

15 Винириона 969 год, город Лоронин

Корнелий откинулся в кресле и посмотрел на меня – оценивающе, без тени приязни. Мы сидели в саду. Утро было холодным, ясным, и свет падал на каменный стол резкими полосами, резал глаза. Я прищурился и ничего не ответил.

– Скажи, Винирион. Как долго и насколько глубоко вы изучали стратегию и тактику?

Я не стал врать. Врать ему было бессмысленно – он видел меня насквозь, как видел каждого, кто держал перед ним меч.

– Я вообще не вижу разницы между этими словами.

Он усмехнулся – коротко, сухо. Поймал на лету сорвавшийся с ветки лист, смял его в кулаке. Сухие прожилки хрустнули, как кости мелкого зверька. Я вздрогнул от этого звука, но промолчал.

– Стратегия, – сказал он, стряхивая труху с пальцев, – это когда ты решаешь, какой город взять, по какой тропе провести армию и где перерезать снабжение врага. Ты побеждаешь ещё до того, как прольётся первая кровь. Тактика – это когда фаланга уже дышит тебе в лицо, и ты решаешь, куда ударить прямо сейчас.

Он поднялся. Движения у него были плавные, как у хищника, который никуда не спешит. Я не услышал ни скрипа доспеха, ни хруста щебня под сапогами. Он просто оказался на ногах – и всё.

– Начнём с тактики. Со стойки. Без неё стратегия – красивые линии на пергаменте, которые заливают кровью. Вставай.

Мы двинулись вглубь сада. Листья под ногами пахли горькой дымкой и сырой землёй. Под ногами хлюпала грязь, невидимая в тени, и я чувствовал, как холодная влага просачивается сквозь подошву. Воздух стал прозрачным и колючим – таким, какой бывает только в середине осени, когда солнце уже не греет, а лишь освещает умирание. Вся эта осень – безмолвная, гниющая – перекликалась с тем, что я чувствовал внутри. Старая жизнь осыпалась прахом, а новая ещё не началась. Может, и не начнётся.

На площадке под вязами Корнелий достал два тренировочных меча. Я даже не заметил, как он их принёс. Они просто появились в его руках, будто он вытащил их из воздуха. Рыцарь двигался бесшумно, несмотря на годы и доспех.

Он протянул мне деревянный клинок и замер, глядя на мои пальцы. Я почувствовал, как его взгляд упёрся в мою ладонь – туда, где ещё не зажили ранки от кулона. Он ничего не сказал о них. Просто ждал. В его взгляде не было липкой тяжести, как у Эдвина. Только оценка. Сухая, острая, как грань стали.

Я не доверял ему. Он делил хлеб с Эдвином и спал под его крышей. Этого было достаточно, чтобы считать его врагом. Но в тот момент это не имело значения. Мне нужно было научиться.

– Держишь как кухонный нож, – заметил он. – Меч – это воля. Если воля дрожит, клинок бесполезен. Ноги на ширине плеч. Вес на носки. Двигайся.

Я попытался шагнуть в сторону и зацепился пяткой за корень вяза. Мир накренился, и я едва удержал равновесие, схватившись за ближайшую ветку. Корнелий даже не моргнул. Он смотрел на меня, как на пустое место, и от этого было хуже, чем от насмешки.

– Нанеси удар. Покажи, сколько в тебе ярости.

Ярость – это всё, что у меня оставалось после костра. Она сидела где-то глубоко, под ледяной коркой кулона, и я не собирался её показывать. Он хотел увидеть? Пусть смотрит. Я сделал прямой выпад – неуклюжий, медленный, как в дурном сне.

Он отбил его лёгким движением запястья. Мечи столкнулись с глухим стуком, и удар отдался в ладони тупой болью.

– Ты бил в мою защиту. Это пустая трата сил. Бей туда, где меня нет. Когда я поднимаю меч для блока, открываются дыры. Вот здесь, – он ткнул клинком в воздух у моего бока, и кончик дерева почти коснулся моей рубахи, – под мышкой. И здесь, на бедре. Мгновение – и их нет. Учись видеть их.

Я кивнул. Пот стекал по виску, но я не вытирал его.

Мы работали до сумерек. Его меч находил меня снова и снова – в горло, в живот, в бок, по ногам, по пальцам. Я не успевал. Он двигался экономно, почти лениво, и каждый мой промах встречал коротким тычком, от которого оставались синяки. Пальцы горели, деревянная рукоять стала скользкой от пота, и я боялся, что выроню её. Спина ныла. Рубаха прилипла к телу, тяжёлая, мокрая, и холодный ветер пробирал до костей каждый раз, когда мы останавливались.

Один раз я почти достал его. Он отвёл мой удар, и его левый бок на миг открылся – короткая щель, на один удар сердца. Я рванулся вперёд, забыв о защите, и тут же напоролся на острие его меча. Дерево упёрлось мне в горло – жёстко, до хруста в шейных позвонках. Я замер. Он мог ударить сильнее, но не стал.

– Ты слишком спешишь убить, – произнёс он, не убирая клинка. – И забываешь, что тебя тоже хотят убить. Суть тактики проста: найти чужую брешь и не открыть свою.

Он опустил меч. Я отошёл к краю площадки, хватая ртом холодный воздух. Лёгкие горели, во рту стоял привкус железа. Письмо Авроры в кармане намокло от пота и прилипло к бедру. Я чувствовал его тяжесть при каждом движении.

Корнелий налил воды из кувшина, подал ковш. Я пил жадно, и вода текла по подбородку, капала на рубаху. Он стоял поодаль, глядя в засыпающий сад, и в его неподвижности было что-то от старого изваяния – выветренного, покрытого трещинами, но несломленного. Когда я вернул ковш, он молча указал мечом на центр площадки.

Передышка закончилась.

К ночи я едва стоял на ногах. Поясницу ломило так, что каждый шаг отдавался в позвоночник. Предплечья гудели, пальцы не гнулись. Но внутри, под слоем усталости и боли, шевелилось что-то новое. Не благодарность – я не умел быть благодарным. Скорее, понимание. Этот старик мог бы убить меня десятки раз за один урок. Он не убил. Он учил. Он вкладывал в меня что-то – и это что-то было сильнее ненависти к нему.

Я поднялся к себе и рухнул на кровать. Мышцы ныли, каждая кость молила о покое. Позвоночник казался раскалённым прутом, вбитым в крестец. Месяцы за пыльным столом, гусиное перо вместо меча – всё это мстило мне сейчас за каждое мгновение лености. Я лежал, глядя в тёмный потолок, и слушал, как в висках стучит кровь.

Но письмо жгло карман.

Я поднялся. Движение отозвалось болью в спине, но я заставил себя встать. Зажёг свечу. Фитиль затрещал, и неровный огонёк заметался по стенам. Я развернул свёрток.

Пляшущий свет выхватил неровные строчки. Гонортские буквы вгрызались в плавный светлодайский шрифт, как занозы. Шифр. Я видел такие сотни раз в дешёвых романах, что переписывал ради куска хлеба. Взгляд скользил по знакам почти бездумно, и кулон на груди делал своё дело – холод вымывал тревогу, оставляя голый смысл. Строчка за строчкой – никаких эмоций, только факты.

Она писала о брате. О Дорине. О том, что отец лжёт о его судьбе. О помолвке с принцем – теперь я понял, почему Эдвин заговорил об этом за ужином. Она искала выход. Искала союзника. И выбрала меня.

«ПС: Если всё же ты мой "друх", скажи мне: "Днём власть Элисара выше"».

Я перечитал последнюю строчку. «Друх». Ошибка, которую мог сделать только тот, кто никогда не учил гонортский всерьёз. Ошибка, которую я уже видел когда-то. Шесть лет назад. В других письмах – коротких, смешных, полных таких же оплошностей. Письмах, которые я читал по ночам, пряча под одеялом.

Грегори.

Холод кулона схлынул. Всего на миг – один короткий удар сердца. В груди что-то сжалось, глухо и болезненно, как старая рана, которую потревожили во сне. А потом холод вернулся, и всё снова затихло. Камень не давал ране открыться. Но и закрыть её до конца уже не мог.

Я смял пергамент в кулаке – резко, до хруста бумаги, – и тут же разгладил его ладонью. Нельзя. Это улика. Это нужно спрятать. Я сунул письмо под подушку и лёг, уставившись в потолок.

Сон не шёл. Перед глазами стояли строчки – неровные, рваные, написанные рукой, которая не привыкла держать перо. И имя. То самое имя, которое я шесть лет заколачивал в гроб, засыпал землёй и запрещал себе вспоминать.

Теперь оно лежало передо мной на бумаге. И холод кулона был бессилен.

Глава 8

Винирион

30 Винириона 969 год город Лоронин

Две седмицы тренировок. Время в поместье ползло, как застывающая смола, но часы под вязами сгорали быстро. Утром, ещё до завтрака, я выходил на площадку, разминал затёкшие за ночь мышцы и ждал, пока из-за деревьев появится его силуэт. Корнелий гонял меня до изнеможения – до дрожи в коленях, до солёного привкуса во рту, до темноты перед глазами, – и эта вымотка была единственным, что держало на плаву. Всё остальное – коридоры, ужины, взгляды слуг – казалось бессмысленной декорацией.

Сам он не менялся. Стальной истукан. Редкие замечания – о «бестолковой злобе», о том, что я тороплюсь, что я открываюсь на третьем шаге, что мой левый локоть гуляет и это заметно даже слепому. В конце каждого занятия он ронял одну и ту же фразу: «Эдвин скоро найдёт тебе настоящего наставника». Это висело в воздухе, превращая каждый урок в последний. Мысль о замене вызывала не облегчение, а глухое раздражение. Я привык к его манере. К холоду. К безжалостной точности, которая не прощала ошибок, но и не унижала за них.

В тот день солнце стояло низко. Листья под ногами хрустели и пахли горькой дымкой. Мы сошлись в очередной схватке. Его клинок – тяжёлый, затупленный – описывал короткие, безрадостные круги. Я отбивался, чувствуя, как каждый удар отдаётся в костях, как вибрирует рукоять в ладони, как немеют пальцы от напряжения.