Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

Пламя взревело. В один миг оно сожрало всё: дым, надежду, молитвы. Воздух наполнился запахом палёной шерсти и горелой плоти. Толпа взвыла. Кто-то кричал от ужаса, кто-то – от восторга, и эти крики смешивались в омерзительный нестройный гул. Какая-то женщина, прижимая к себе ребёнка, выкрикивала проклятия. Старик рядом размахивал клюкой и славил Императора.

Я ничего не слышал. Я смотрел, как фигура отца чернеет, теряет форму, оседает в ревущем золотистом мареве. Жар опалял лицо даже на расстоянии. Кулон на груди стал ледяным. Он выпивал из меня всё – боль, ярость, страх. Оставлял только холодную, чистую ненависть.

Тот мальчик, что когда-то мечтал вернуться из Фольта домой, сгорел на этом костре вместе с отцом.

Остался только холод.

Бьер схватил меня за плечи и развернул прочь от костра. Я не сопротивлялся. Ноги переставлялись сами. Его голос гудел над ухом, но слов я не разбирал. Мы пробивались сквозь толпу, а люди всё тянули шеи, всё не могли насмотреться на пламя. Потом они исчезли – остались только улицы, серые, пустые, плывущие мимо. Я не запомнил, как мы добрались до дома. Только холод кулона на груди. Только он оставался настоящим.

В доме было тихо. Неправильно тихо. Я стоял на пороге, чувствуя, как пульсирует кулон, и не решался войти. Бьер вошёл первым. Его шаги простучали по коридору, и каждый стук отдавался в голове.

– Айден?.. Госпожа Айден?

Ответа не было. Я прошёл в спальню. Мать лежала на кровати, на боку, поджав колени к животу – так, как засыпала в последние дни. Но сейчас в этой позе было что-то неестественное, окончательное. Слишком неподвижное. На лице застыла привычная маска боли, ставшая вечной.

Я коснулся её щеки. Кожа была ещё тёплой. Совсем тёплой. Она ушла недавно – может быть, как раз в тот миг, когда толпа взвыла, приветствуя огонь.

Пальцы её сжимали пергамент. Я бездумно разжал их – они уже начали коченеть – и сломал печать. Тяжёлую, с гербом, которого я никогда не видел. Строчки плясали перед глазами. Я прочитал раз. Потом ещё раз. Смысл доходил медленно, как вода сквозь плотную ткань.

«Дорогая Айден. Я знаю, что ваша семья долгое время помогала мне... В знак моей признательности я лично навещу вас в начале осени...»

Я не знал этого человека. Не знал, кому помогала мать.

Бьер заглянул через плечо. Лицо его застыло.

– Это печать бургомистра... – выдохнул он. – Теперь нас всех найдут.

И, не дожидаясь ответа, рванулся к двери. Его шаги простучали к выходу и стихли.

Бургомистр. Его человек сжёг моего отца.

Я смял письмо. Отпустил кулон.

Боль хлынула разом – не потоком, не волной. Обвалом. Я сполз по стене, зажимая рот ладонью, чтобы не взвыть в голос. Слёзы жгли глаза, грудь рвало изнутри рыданиями – дикими, животными, которые нельзя ни остановить, ни скрыть. В этом пустом доме, пропахшем гарью и смертью, я остался совсем один.

И впервые в жизни мне было плевать, слышит ли кто-то мои крики.

Глава 3

Винирион

11 Винириона 969 год, город Лоронин

Карета подпрыгнула на выбоине, и я вцепился в сиденье. Пальцы заныли в суставах, ткань сиденья под ними была влажной и липкой. Пахло плесенью, кислым вином и старой кожей. Запах въелся в дерево и ткань так глубоко, что его не выветрить. Я смотрел на свои руки, сжимавшие край сиденья, и думал, что когда-то такая же карета везла меня прочь из дома – в Фольт. Теперь это не имело значения.

За окном проплывали серые, выпотрошенные улицы Лоронина. Город, который я знал, сдох. Остались только тени – редкие прохожие жались к стенам, не поднимая голов. Там, где раньше торговали пирогами, теперь стояла пустая телега с задранными оглоблями. Лавка красильщика зияла выбитыми окнами. На углу, где когда-то сидел нищий с деревянной миской, теперь лежала груда мусора. В сгорбленных спинах прохожих я узнавал ту же пустоту, что теперь разъедала меня изнутри.

– С тобой всё в порядке, парень?

Голос прозвучал резко, как щелчок хлыста. Я перевёл взгляд на человека напротив. Эдвин. Массивный, грузный, он заполнил собой половину кареты. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели штор, выхватывал его жёсткие волосы цвета ржавчины. Глаза – глубокие, с зеленоватым отливом, какой бывает у стоячей воды в заброшенном колодце – смотрели без тепла. Оценивали. Подсчитывали.

Ни один торговец не смотрит так. Этот знал цену вещам. И людям.

– Да, господин Эдвин.

Я соврал. Всё случилось в точности по тому письму – тому, что я нашёл в окоченевших пальцах матери. Когда колёса зашуршали по щебню у дома, я уже никого не ждал. Думал – стража. Или мародёры. Но в дверь вошёл он. Оглядел тело на кровати – без удивления, без брезгливости. Его взгляд скользнул по мёртвому лицу, как по строчке в бухгалтерской книге. Просто кивнул каким-то своим мыслям.

«Собирайся», – бросил он тогда.

И я подчинился. Потому что у мертвецов не просят совета.

Рука под плащом привычно нашарила кулон. Я сжал его, и холод потёк по венам – медленный, знакомый. Давление в груди, которое душило с того самого костра, чуть отступило. Я знал, что камень делает со мной, и всё равно сжимал его снова и снова.

– Как давно это случилось? – спросил Эдвин. Он по-прежнему смотрел в окно, на проплывающие мимо тени.

– Пару дней назад.

– Я уже отправил людей. Её похоронят достойно. На городском кладбище, со всеми полагающимися обрядами.

– Спасибо.

Слово вышло сухим, как стук кости. Я не знал, за что благодарю. За то, что тело матери не бросят в общую яму? За то, что этот человек вообще приехал? Мотивы его оставались во мраке. Вежливость была единственным щитом, который я мог выставить. Может, он ждал слёз. Может, ждал благодарности. Я не дал ему ни того, ни другого.

– Мы едем в моё поместье, – продолжал Эдвин, и его губы тронула сытая улыбка. – Недавно назначенному бургомистру небезопасно жить в самом сердце города.

Я сжал кулон сильнее. Бургомистр. Тот, кто насаживает головы на пики у ворот. Холод из камня хлынул сильнее, притупляя вспышку ярости, оставляя только пустоту и вопрос: что ещё ему от меня нужно? Зачем он приехал лично? Зачем забрал меня? Почему не оставил в том пустом доме дожидаться кредиторов или имперского патруля?

Карета резко замерла. Снаружи – крики, топот, звяканье оружия. Я дёрнулся к окну, но Эдвин даже не шелохнулся. Его спокойствие пугало больше, чем любая засада. Он сидел, закинув ногу на ногу, и рассматривал свои ногти. Как будто ничего не происходило.

Дверца распахнулась. В проёме выросла фигура – старик в доспехе, с рваным шрамом через всё лицо. Шрам стягивал кожу в жуткую маску, делая одну половину лица неподвижной. Вторая смотрела холодными, прозрачными глазами.

– Давно не виделись, Эдвин, – голос у него был как скрежет гранитных плит.

– Разве, сэр Корнелий? А мне казалось – только вчера.

Рукопожатие вышло коротким, жёстким. Я заметил, как пальцы Эдвина побелели под хваткой рыцаря.

Старик перевёл взгляд на меня. Его глаза ощупали лицо, одежду, задержались на том месте, где из-под плаща выскользнул кулон. Чёрный камень тускло блеснул в свете факелов.

Корнелий медленно сузил веки. В его взгляде мелькнуло что-то – не удивление, а скорее мрачное подтверждение давней догадки.

– Его имя Винирион, – произнёс Эдвин ровно. – Сын нашего старого знакомого.

– Что ж, приятно видеть хоть кого-то в здравии, – Корнелий протянул руку.

Его ладонь была жёсткой, как дублёная кожа, с мозолями у основания пальцев и на подушечке большого. Человек, проживший жизнь с мечом в руке. От него веяло холодной, выверенной дисциплиной – не враждебной, но и не дружеской. Я пожал руку, чувствуя, как его пальцы смыкаются вокруг моих. Этот старик знал что-то. И это «что-то» было связано со мной.

– Что ты забыл на этой дороге в такой час? – Эдвин подался вперёд.

– Позвольте погостить пару седмиц в вашем поместье, господин бургомистр. – В голосе Корнелия проскользнула сухая ирония.

Они замерли, глядя друг на друга. Между ними, как натянутая струна, вибрировала опасная игра, правил которой я не знал. Тишина стала почти осязаемой, пока Эдвин не нарушил её коротким смешком.

– Что ж, не вижу причин для отказа.

Карета покатилась дальше. Я смотрел в окно на проплывающие мимо деревья и сжимал кулон. Холод вытягивал меня из реальности, и это было к лучшему. Колесо попало в очередную яму, карету тряхнуло, но я почти не заметил.

Двор поместья выглядел как насмешка. Стриженые кусты – ровные, как солдаты на параде. Дорожки, выложенные белым камнем. Фонари, горящие в такт друг другу, словно кто-то следил за тем, чтобы ни один не мерцал ярче соседнего. Война, захлестнувшая остров кровью и гарью, разбилась об эти стены, не оставив ни царапины. Я ступил на щебень, и каждый шаг отдавался в ушах громким хрустом.

Ни одного сгоревшего куста. Ни одной трещины в штукатурке. Здесь не было войны – здесь её замазывали извёсткой. Даже запах был другим – не гарь, не гниль, а свежескошенная трава и что-то сладковатое, может, жасмин.

Навстречу вышла женщина. Высокая, с волосами цвета тусклого серебра. Осанка, поворот головы – что-то в ней напомнило мне мать. Сердце глухо ударило в рёбра, но женщина шагнула в свет фонаря, и наваждение рассеялось. Глаза у неё были карие. Чужая. Всё здесь было чужим.

– Добро пожаловать, Винирион. Я Кармина, экономка. Идём, я провожу тебя в твои покои.

Её голос обволакивал, а улыбка казалась искренней. Но меня передёрнуло. Это липкое дружелюбие раздражало не меньше, чем расчёт Эдвина. Она смотрела на меня, как на найдёныша, которого нужно обогреть и накормить, прежде чем пристроить к делу. Она взяла меня за руку и повела внутрь.

Поместье встретило гулкой, давящей тишиной. На стенах – портреты хозяина. Эдвин смотрел с них самодовольно и пусто, преследуя меня из рамы в раму. Вот он на охоте, вот он в окружении семьи, вот он один – рука на эфесе, подбородок вздёрнут. Слуги косились с жадным любопытством, перешёптывались за спиной. Я ловил обрывки фраз: «...сын переписчика...», «...отца сожгли...», «...мать тоже того...». Голоса смолкали, стоило Кармине обернуться.

На очередном повороте я споткнулся, вырвавшись из цепкой руки Кармины. И увидел её.

Она стояла в тени тяжёлой портьеры – неподвижная, как часть самой кладки. Девушка с глазами цвета молодой хвои. Её взгляд впился в моё лицо, и внутри что-то надломилось – странное, болезненное чувство узнавания, которого не могло быть. На периферии сознания мелькнули обрывки чужих голосов, тени мест, где я никогда не бывал. Каменный пол в клетку – чёрную и белую. Запах чернил. Всё это пронеслось за долю секунды и исчезло.

Кулон под рубахой потеплел – впервые за всё время. Я прижал его ладонью, но тепло не уходило.

Она молчала. Я молчал. Запах её духов – терпкий, горьковатый – смешивался с пылью старого особняка, и от этого воздух казался гуще. Я не мог отвести взгляд. Не мог сделать шаг. Что-то держало меня на месте – не страх, не любопытство. Скорее узнавание. Неправильное, невозможное, но – узнавание.

– Госпожа Аврора, – Кармина согнулась в подобострастном поклоне. – Ваш отец просил вас подготовиться к ужину.

Аврора не шелохнулась. Она скользнула по мне взглядом – небрежно, как по предмету обстановки, – и прошла мимо. Её плечо почти коснулось моего. На долю секунды её губы дрогнули, беззвучно вытолкнув слово – и сжались в линию, будто она пожалела о сказанном.

Я замер, глядя ей в спину. Тёмно-рыжие волосы, прямая спина, шаг – уверенный, но какой-то деревянный. Она шла, как человек, который давно привык не оглядываться. Пока Кармина снова не вцепилась в мой локоть.

– Идём, Винирион. Не стоит заставлять господина Эдвина ждать.

Она повлекла меня дальше по коридору – прочь от странного видения, прямиком к дверям моей новой золочёной клетки.

Глава 4

Аврора

11 Винириона 969 год город Лоронин

Коридор тянулся бесконечно. Я шла быстро, почти бежала, но шаги всё равно тонули в тишине – ковры, гобелены, толстые стены гасили любой звук. Здесь всегда было тихо. С тех пор, как не стало мамы, эта тишина стала другой. Гуще. Она не обволакивала – она давила, как вода на глубине. Каждый мой вдох отдавался в ушах, и я считала их, чтобы не сорваться.

Слёзы подступили к горлу, как всегда некстати. Я прикусила щёку изнутри – резко, до боли – и заставила их отступить. В этом доме плакать было нельзя. Отец называл слёзы слабостью. А слабость он презирал. Я помнила, как однажды, через пару дней после похорон, он застал меня заплаканной в библиотеке. Он ничего не сказал. Просто посмотрел – и вышел. Этот взгляд был хуже крика.

Я едва не столкнулась с Карминой. За её спиной кто-то стоял.

Наши взгляды встретились, и я забыла, как дышать.

Янтарные глаза. Те самые. Я видела такие только однажды – у матери, когда она ещё была жива, и этот свет ещё не угас. Глубокие, с золотыми искрами, которые не могли скрыть ни тени, ни время. На фоне чёрных волос они горели, как два угля, и меня пробрала дрожь – не от сквозняка, а откуда-то изнутри. По спине побежали мурашки, а пальцы сами вцепились в складки платья.

Он был чужой. Но что-то внутри узнало его. Что-то, чего я не знала и не понимала. Как будто в груди дёрнулась давно забытая нить, связывавшая меня с чем-то, что я похоронила много лет назад.

Я рванулась мимо, почти прижимаясь к стене. Холодный камень коснулся плеча сквозь ткань платья. Какое-то слово сорвалось с губ, но я не услышала его – просто бессвязный выдох, который утонул в стуке моих шагов. Сердце колотилось где-то в горле. Я неслась по коридору, не глядя на слуг, что тенями жались к стенам. Одна из служанок что-то спросила – я не ответила.

Двор встретил колючим осенним ветром. Он ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась, чувствуя, как холод отрезвляет. Я знала, куда идти.

Отец сидел в беседке. Его грузный силуэт темнел на фоне стриженых кустов – аккуратных, мёртвых в своей симметрии. Каждая ветка здесь была подрезана под линейку, каждый лист знал своё место. Как и я. Рядом маячила фигура сэра Корнелия. Я замерла в тени старого тиса, чувствуя, как колючая шерсть платья царапает запястья. Запах тиса был горьким, почти ядовитым.

Я ждала, пока рыцарь уйдёт. Его шаги простучали по щебню и стихли. Сухой стук веток над головой на мгновение перекрыл шум ветра.

– Аврора, это ты?

Голос отца. Раздражённый, как всегда. Словно само моё существование было для него неудобством, отвлекающим от важных дел.

Я вышла на свет, обозначила формальный поклон. Этому меня научили рано – кланяться, когда входишь, молчать, пока не спросят, не показывать слёз.

– Да, отец.

– Что тебе нужно? Неужели слуги не способны справиться с твоими нуждами?

Я пропустила вопрос мимо ушей. Он всегда так говорил – будто я была вещью, которая требует слишком много ухода. С тех пор как мама умерла, он стал другим. Или, может быть, он всегда был таким, просто мама смягчала его, а теперь некому.

– Кто тот парень, которого провожала леди Кармина?

Отец не обернулся. Он помешивал ложечкой в чашке – чай давно остыл, но он продолжал это размеренное, раздражающее движение.

– Не твоё дело, Аврора.

Я знала: стена. Он всегда отвечал ровно столько, чтобы я отстала.

Я уже развернулась к дому, когда в спину ударил его голос:

– Если уж тебе так не терпится – его зовут Винирион. Остальное услышишь за ужином.

Ехидство в его тоне было липким, тошнотворным. Я знала, что за этим последует – очередная игра, очередная демонстрация власти. Он любил разыгрывать меня, как фигуру на доске своей бесконечной партии. Бросал кость – и смотрел, как я побегу. Иногда мне казалось, что я для него – напоминание о матери, и за это он меня ненавидит.

Я пошла к дому. Щебень хрустел под туфлями, ветер трепал волосы. Ноги несли меня сами, а голова гудела.

Винирион. Это имя ничего мне не говорило. Но те глаза... В них было что-то, что я уже видела. Когда-то. В прошлой жизни, где мама ещё была жива, а я умела смеяться. Где не было этого дома, этой давящей тишины, этого вечного холода.

Там, в той жизни, был кто-то с такими же глазами. Я помнила смутно: мальчик, который утешал меня когда-то. Его лицо стёрлось, но глаза – янтарные, те самые – я не могла забыть. Словно они впитались в память отдельно от всего остального.

Я сжала виски ладонями. Нет. Это невозможно. Тот мальчик остался в прошлом, как и всё остальное. Как моя свобода, как моё имя, как моя жизнь.

Я почти бежала через сад, не чувствуя ни ветра, ни холода. Взбежала по лестнице, захлопнула дверь своей комнаты.

Прислонилась спиной к стене и медленно сползла на пол. Пальцы сами нащупали холодный камень – я провела по нему, пытаясь унять дрожь. Та девочка, которую он когда-то утешал, ещё не умерла. Она сидела сейчас в этой комнате и боялась поверить.

Глава 5

Винирион

11 Винириона 969 год, город Лоронин

Ожидание тянулось медленно. Я мерил шагами комнату – четыре шага до стены, четыре обратно, – и с каждым кругом тишина давила сильнее. Половицы не скрипели. Дом был слишком хорошо построен, слишком дорого обставлен, чтобы издавать лишние звуки. Смерть родителей всё ещё сидела где-то под рёбрами, глухая и неподвижная, но сейчас её вытесняла тревога. Я не знал, чего ждать от этого ужина, и неизвестность скручивала нутро туже любой определённости.

На кровати лежала одежда. Дорогой чёрный лён – туника и штаны в тон моим волосам. Хозяин дома позаботился, чтобы я выглядел подобающе. Тень. Декорация. Ещё одна фигура в его бесконечной партии. Я провёл пальцами по ткани – непривычно мягкой после грубой шерсти, что я носил в Фольте и дома. Ткань легла на плечи чужим весом: слишком лёгкая, слишком дорогая для того, кто ещё вчера спал в пропахшей дымом каморке.

За окном сад уходил в темноту, растворяясь в густом лесу на границе поместья. Я распахнул створки – ветер пахнул прелой листвой и сыростью. Где-то в глубине прокричала ночная птица, ей ответила другая. Рука привычно нашарила кулон. Холод пробежал по пальцам, поднялся к запястью и затих. Я почти не замечал этого движения теперь – оно стало частью меня, как дыхание, как сердцебиение.

В простенке между окнами темнела фреска. Дракон. Вечный символ Империи. Крылья расправлены, пасть приоткрыта в беззвучном рыке. Я смотрел на него и думал, что сейчас с удовольствием проклял бы всех – и крылатых тварей, и людей, что прячутся за их ликами. Даже Сханна, чей лик темнел на той же фреске, не вызывала ничего, кроме глухого безразличия. Я знал, что рано или поздно встречусь с ней. И знал, что ей будет так же плевать на меня, как было плевать на мольбы моих родителей. Может, уже сейчас – плевать. Может, она вообще не смотрит в эту сторону.

Стук в дверь – тихий, почти робкий.

– Простите. – Служанка поклонилась, не поднимая глаз. Та самая, что попалась мне в коридоре. – Госпожа Кармина просила поторопиться.

Я не ответил. Вышел в коридор и двинулся за ней. Её шаги были быстрыми, семенящими. Она вела меня через череду комнат, и стены здесь давили. Позолота, лепнина, портреты Эдвина в тяжёлых рамах – все как один, с одинаковой самодовольной полуулыбкой. Я подумал, сколько золота ушло на эти рамы. Хватило бы, чтобы выкупить отца из темницы. Хватило бы на лучших лекарей для матери. Но золото тратили на портреты.

Служанка исчезла, свернув в боковой проход, а я остался один в пустом переходе. Здесь висела всего одна картина – и она была чужой этому дому. Я понял это сразу.

Женщина и девочка. Рыжие волосы, у старшей – глаза почти как у моей матери, но с каким-то потусторонним отливом. Может, так рисовали тех, кто уже умер. У девочки пряди темнее, в лице уже угадывалась тяжёлая кость Эдвина – тот же подбородок, те же надбровные дуги. Но глаза – зелёные, глубокие – были её собственными.

Я стоял и смотрел. Шесть лет назад, в Фольте, я знал кое-кого с такими же глазами. Знал – и потерял. Она исчезла без следа, без записки, без прощания. Просто однажды утром её койка оказалась пуста, а комендант сказал, что студент Грегори отчислен по семейным обстоятельствам. Я искал её потом – писал письма, расспрашивал знакомых. Никто ничего не знал. Глупо было сейчас ворошить прошлое. То, что сдохло тогда, уже не воскресить.

Шаги за спиной. Я обернулся.

Она стояла в нескольких шагах – живое отражение ребёнка с картины. Выросла, но взгляд остался прежним. Те же глубокие зелёные глаза. Та же неподвижность – как у человека, который привык ждать плохих новостей.

– Винирион, если не ошибаюсь.

Голос был странно отстранённым, будто говорила не она, а кто-то через неё.

– Госпожа Аврора. – Я изобразил неуклюжий поклон. Прозвучало как издёвка, но мне было плевать.

– Можно просто Аврора.

Она смотрела на меня, и в её глазах я увидел то, чего не ожидал. Пустоту. Ту самую, что поселилась во мне после костра. На миг мне показалось, что она понимает всё без слов – что такое терять, что такое гореть изнутри и не иметь возможности кричать. Но я тут же одёрнул себя. Дочь Эдвина. Кровь от крови моего тюремщика. Её боль – не моя забота.

– Тебя ведь тоже зовут просто Винирион?

Вопрос ударил по больному. Кем я был теперь? Слухи о цвете моих глаз всегда бесили меня – никаких доказательств, кроме золотистого блеска, у них не было. Я перевёл взгляд на её лицо, ища следы той же породы. Если бы не глаза, она выглядела бы куда более типичной представительницей имперской знати, чем я когда-либо смогу. И дело было не только во внешности – в осанке, в повороте головы, в том, как она держала руки. Так держат руки люди, которых с детства учили, что они выше других.

Тишину разорвали шаги. Тяжёлые, уверенные – они разносились по коридору, как удары молота. Из тени выплыл Эдвин с обычной ехидной усмешкой. Воздух вокруг него стал плотнее, холоднее.

– Винирион. Рад, что ты не заставил нас ждать.

Дочь он не удостоил даже взглядом. Развернулся и двинулся впереди, как монарх, ведущий процессию. Мы пошли следом – она по левую руку, я по правую.

Коридор сузился. Аврора шла рядом, почти касаясь плечом. Её пальцы – ледяные, дрожащие – вдруг скользнули по моей ладони. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Так хватаются за поручень, когда корабль качает. Я не отстранился. Что-то внутри дрогнуло – не жалость, скорее узнавание. Я знал это чувство: когда давление того, кто идёт впереди, так велико, что хочется схватиться за что угодно, лишь бы не упасть.

Мы вошли в столовую. Роскошь здесь была вызывающей – злая насмешка над серостью города за стенами. Запечённые кролики в золотистом жиру, горы пирогов, редкие сыры, фрукты, которым не место в осеннем Лоронине. Свечи горели в тяжёлых канделябрах, свет отражался в серебряных блюдах. Пахло специями, жареным мясом, дорогим вином. Меня мутило. Я вспомнил запах темницы, запах горелой плоти с площади – и здесь, среди этого пиршества, он показался мне почти родным.

Эдвин занял место во главе стола. Аврора села по левую руку, я – напротив неё, по правую.

– Насколько мне известно, ты учился в Фольте. – Эдвин не сводил с меня тяжёлого взгляда. – Как и мой сын. Жаль, что Дорина сейчас нет.

Аврора вздрогнула. Чаша звякнула о тарелку – резко, пронзительно. Она спешно убрала руку под стол, но я заметил, как побелели костяшки. Упоминание брата задело её сильнее, чем она хотела показать.

– Если желаешь продолжить обучение, Кармина займётся историей и риторикой. Сэр Корнелий – фехтованием и стратегией.

Я смотрел в его мутные глаза и не видел там ни тени заботы. Только расчёт, суть которого я пока не мог разгадать. Мне указывали, чем я буду заниматься, словно распределяли обязанности нового слуги. Я не спорил. Огонь внутри меня рано или поздно выгорит без цели, а этого я допустить не мог. Пусть учат. Пусть думают, что лепят из меня что-то полезное. Когда-нибудь я использую эти уроки против них.

Еда на вкус была как пепел. Я жевал и глотал, не чувствуя ничего. Мясо, хлеб, сыр – всё превращалось в одинаковую безвкусную массу. Я запивал её вином, но оно только обжигало горло, не принося ни тепла, ни опьянения.

В дверь забарабанили. Тяжело. Требовательно.

В зал вошёл человек в тёмных кожаных доспехах, пахнущих конским потом и железом. На груди – буква «Н». Гонортская. Таомелийская. За его спиной маячили ещё двое.

Я поднял взгляд на его лицо – и узнал.

Внутри всё оборвалось и рухнуло вниз, будто пол ушёл из-под ног. Воздух стал вязким, как горячая смола. Жёсткие, словно высеченные из скалы черты. Глубоко посаженные глаза. Тот самый человек, что швырнул факел в хворост – небрежно, почти брезгливо, – и стоял, глядя, как пламя пожирает моего отца.

– Генерал Винирий Новусай. – Эдвин поднялся. – Рад видеть вас в здравии.

Моя рука метнулась к кулону быстрее мысли. Пальцы сжали камень с такой силой, что острые грани пронзили кожу. Тёплая кровь побежала по ладони, но боль была далёкой, приглушённой. Холод артефакта хлынул по венам – он гасил пожар, который на миг вспыхнул в груди, гасил крик, уже поднимавшийся к горлу. Я схватился другой рукой за край стола и держался. Костяшки побелели. Дерево под пальцами было холодным и твёрдым – единственная реальная вещь в этом зале.