Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

Я коснулся её щеки. Кожа была ещё тёплой. Совсем тёплой. Она ушла недавно – может быть, как раз в тот миг, когда толпа взвыла, приветствуя огонь.

Пальцы её сжимали пергамент. Я бездумно разжал их – они уже начали коченеть. Печать, незнакомый герб, треснула пополам. Значит, она читала. Знала, что там написано. Я развернул лист. Строчки плясали перед глазами. Я прочитал раз. Потом ещё раз. Смысл доходил медленно, как вода сквозь плотную ткань.

«Дорогая Айден. Я знаю, что ваша семья долгое время помогала мне... В знак моей признательности я лично навещу вас в начале осени...»

Я не знал этого человека. Не знал, о какой помощи идёт речь.

Бьер заглянул через плечо. Лицо его застыло.

– Это печать бургомистра... – выдохнул он. – Теперь нас всех найдут.

И, не дожидаясь ответа, рванулся к двери. Его шаги простучали к выходу и стихли.

Бургомистр. Его человек сжёг моего отца.

Я смял письмо и отбросил. Отпустил кулон. Боль хлынула обвалом. Я сполз по стене, зажимая рот ладонью. Крик застрял в горле – слишком сильный, чтобы вырваться наружу. Грудь рвало изнутри рыданиями – дикими, животными, которые нельзя ни остановить, ни скрыть. В этом пустом доме я остался совсем один.

И впервые в жизни мне было плевать, слышит ли кто-то мои крики.

Глава 3

Винирион

11 Винириона 969 год, город Лоронин

Карета подпрыгнула на выбоине, и я вцепился в сиденье. Пальцы заныли в суставах, ткань под ними была влажной и липкой. Пахло плесенью, прокисшим вином и старой кожей – запах въелся так глубоко, что его не выветрить. Я смотрел на свои руки и вспоминал, как когда-то такая же карета везла меня прочь из дома, в Фольт. Теперь это не имело значения.

За окном проплывали серые улицы Лоронина. Город, который я знал, сдох. Остались только тени – редкие прохожие жались к стенам, не поднимая голов. Там, где раньше торговали пирогами, теперь стояла пустая телега с задранными оглоблями. Лавка красильщика зияла выбитыми окнами. На углу, где когда-то сидел нищий с деревянной миской, теперь лежала груда мусора. В сгорбленных спинах я узнавал ту же пустоту, что теперь разъедала меня изнутри.

– С тобой всё в порядке, парень?

Голос прозвучал резко, как щелчок хлыста. Я перевёл взгляд на человека напротив. Эдвин. Массивный, грузный, он заполнил собой половину кареты. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели штор, выхватывал его жёсткие волосы цвета ржавчины. Глаза – глубокие, с зеленоватым отливом, какой бывает у стоячей воды в заброшенном колодце – смотрели без тепла. Оценивали. Подсчитывали.

Я знал этот взгляд. Так смотрят на вещь, у которой есть цена, но пока неясно, оправдается ли она.

– Да, господин Эдвин.

Я соврал. С того дня, как его карета остановилась у нашего дома, прошла седмица. Когда колёса зашуршали по щебню, я уже никого не ждал. Думал – стража. Или мародёры. Но в дверь вошёл он. Оглядел тело на кровати – без удивления, без брезгливости. Просто кивнул каким-то своим мыслям.

«Собирайся», – бросил он тогда.

И я подчинился. Потому что у мёртвых не просят совета.

Рука под плащом привычно нашарила кулон. Я сжал его, и холод потёк по венам – медленный, знакомый. Давление в груди, которое душило с того самого костра, чуть отступило. Я знал, что камень делает со мной, и всё равно сжимал его снова и снова.

– Я уже отправил людей, – сказал Эдвин, по-прежнему глядя в окно. – Её похоронят на городском кладбище.

– Спасибо.

Слово вышло сухим, как стук кости. Я не знал, за что благодарю. За то, что тело матери не бросят в общую яму? За то, что этот человек вообще приехал? Вежливость была единственным щитом, который я мог выставить.

– Мы едем в моё поместье, – продолжал Эдвин, и его губы тронула сытая улыбка. – Недавно назначенному бургомистру небезопасно жить в самом сердце города.

Я сжал кулон сильнее. Бургомистр. Его человек сжёг моего отца. Холод из камня хлынул сильнее, притупляя вспышку ярости, оставляя только пустоту и вопрос: что ещё ему от меня нужно? Зачем он приехал лично? Зачем забрал меня?

Карета резко замерла. Снаружи – крики, топот, звяканье оружия. Я дёрнулся к окну, но Эдвин даже не шелохнулся. Его спокойствие пугало больше, чем любая засада.

Дверца распахнулась. В проёме выросла фигура – старик в доспехе, с рваным шрамом через всё лицо. Шрам стягивал кожу, делая одну половину лица неподвижной, застывшей в вечной гримасе. Уцелевшая половина смотрела холодными, прозрачными глазами.

– Давно не виделись, Эдвин, – голос у него был как скрежет жерновов.

– Разве, сэр Корнелий? А мне казалось – только вчера.

Рукопожатие вышло коротким, жёстким. Я заметил, как пальцы Эдвина побелели под хваткой рыцаря.

Старик перевёл взгляд на меня. Его глаза ощупали лицо, одежду, задержались на том месте, где из-под плаща выскользнул кулон. Чёрный камень тускло блеснул в свете факелов.

Корнелий медленно сузил веки. Что-то мелькнуло в его взгляде – не удивление, а, скорее, мрачное подтверждение давней догадки. Он смотрел на камень так, будто знал его. Будто видел раньше – и теперь нашёл там, где не ожидал. Его пальцы дрогнули на эфесе, прежде чем он перевёл взгляд обратно на меня.

– Его имя Винирион, – произнёс Эдвин ровно. – Сын нашего старого знакомого.

– Что ж, приятно видеть хоть кого-то в здравии, – Корнелий протянул руку.

Его ладонь была жёсткой, как дублёная кожа, с мозолями у основания пальцев – там, где рукоять меча трёт изо дня в день. От него веяло холодной, выверенной дисциплиной – не враждебной, но и не дружеской. Я пожал руку, чувствуя, как его пальцы смыкаются вокруг моих. Этот старик знал что-то. И это «что-то» было связано со мной.

– Что ты забыл на этой дороге в такой час? – Эдвин подался вперёд.

– Позвольте погостить пару седмиц в вашем поместье, господин бургомистр. – В голосе Корнелия проскользнула сухая ирония.

Они замерли, глядя друг на друга. Между ними, как натянутая струна, вибрировала опасная игра, правил которой я не знал. Тишина стала почти осязаемой, пока Эдвин не нарушил её коротким смешком.

– Что ж, не вижу причин для отказа.

Карета покатилась дальше. Я смотрел в окно на проплывающие мимо деревья и сжимал кулон. Холод вытягивал меня из реальности, и это было к лучшему.

Двор поместья выглядел как насмешка. Стриженые кусты – ровные, как солдаты на параде. Дорожки, выложенные белым камнем. Фонари, горящие в такт друг другу, словно кто-то следил, чтобы ни один не мерцал ярче соседнего. Война, захлестнувшая остров кровью и гарью, разбилась об эти стены, не оставив ни царапины. Ни одного сгоревшего куста. Ни одной трещины в штукатурке. Здесь не было войны – здесь её попросту не ждали.

Даже запах был другим – не гарь, не гниль, а свежескошенная трава и что-то сладковатое, может, жасмин.

Навстречу вышла женщина. Высокая, с волосами цвета тусклого серебра. Осанка, поворот головы – что-то в ней напомнило мне мать. Сердце глухо ударило в рёбра, но женщина шагнула в свет фонаря, и наваждение рассеялось. Глаза у неё были карие. Чужая. Всё здесь было чужим.

– Добро пожаловать, Винирион. Я Кармина, экономка. Идём, я провожу тебя в твои покои.

Её голос обволакивал, а улыбка казалась искренней. Но меня передёрнуло. Это липкое дружелюбие раздражало не меньше, чем расчёт Эдвина. Она смотрела на меня, как на найдёныша, которого нужно обогреть и накормить, прежде чем пристроить к делу. Она взяла меня за руку и повела внутрь.

Поместье встретило гулкой, давящей тишиной. На стенах – портреты хозяина. Эдвин смотрел с них самодовольно и пусто, преследуя меня из рамы в раму. Вот он на охоте, вот он в окружении семьи, вот он один – рука на эфесе, подбородок вздёрнут.

Стоило нам войти, как меня окружили служанки. Они выросли из боковых коридоров, зашелестели юбками. Я ловил обрывки – быстрое, жадное перешёптывание, отдельные слова, тонущие в шорохе ткани. «…откуда…», «…глаза жёлтые…», «…а мать…». Они косились на меня, не скрывая любопытства. Я стоял, не зная, куда деть руки, пока Кармина не обернулась. Один её взгляд – и служанки расступились, как вода перед носом лодки.

– Идём, – повторила она, и на этот раз в её голосе звучала сталь.

На очередном повороте я споткнулся, вырвавшись из её цепкой руки. И увидел её.

Она стояла в тени – неподвижная, как часть самой кладки. Девушка с глазами цвета молодой хвои. Наши взгляды встретились, и по телу прошёл холодок – странный, совсем не похожий на холод кулона. На мгновение в голове вспыхнуло что-то забытое: каменный пол в чёрно-белую клетку, запах чернил. Словно я уже видел эти глаза когда-то. Но где? Когда?

Кулон под рубахой потеплел – впервые за всё время. Я прижал его ладонью, но тепло не уходило.

Она молчала. Я молчал. Запах её духов – терпкий, горьковатый – смешивался с пылью старого особняка, и от этого воздух казался гуще. Я не мог отвести взгляд. Не мог сделать шаг.

– Госпожа Аврора, – Кармина склонилась в поклоне, но спина её осталась прямой. – Ваш отец просил вас подготовиться к ужину.

Аврора не шелохнулась. Она скользнула по мне взглядом – небрежно, как по предмету обстановки, – но слишком быстро, слишком нарочито, и прошла мимо. Её плечо почти коснулось моего. На долю секунды её губы дрогнули, беззвучно вытолкнув слово, – и сжались в линию.

Я замер, глядя ей в спину. Тёмно-рыжие волосы, прямая спина, шаг – уверенный, но какой-то деревянный. Она шла, как человек, который давно привык не оглядываться. Пока Кармина снова не взяла меня за локоть.

– Идём, Винирион. Не стоит заставлять господина Эдвина ждать.

Она повлекла меня дальше по коридору – прочь от странного видения, прямиком к дверям моей новой золочёной клетки.

Глава 4

Аврора

11 Винириона 969 год, поместье под Лоронином

Коридор тянулся бесконечно. Я шла быстро, почти бежала, но шаги всё равно тонули в коврах и гобеленах – толстые стены гасили любой звук. Здесь всегда было тихо. С тех пор, как не стало мамы, тишина стала другой. Гуще. Она не обволакивала – она давила, и я считала вдохи, чтобы не сорваться.

Слёзы подступили к горлу. Я прикусила щёку изнутри – резко, до боли – и заставила их отступить. В этом доме плакать было нельзя. Отец презирал слёзы. Я помнила, как однажды, через пару дней после похорон, он застал меня заплаканной в библиотеке. Ничего не сказал. Просто посмотрел – и вышел. Этот взгляд был страшнее любого крика.

Я едва не столкнулась с Карминой. За её спиной кто-то стоял.

Наши взгляды встретились, и я замерла. Парень, почти юноша. Чёрные волосы, острые скулы. И глаза – янтарные, с золотыми искрами. Я видела такие только однажды – у матери. На фоне тёмных волос они горели слишком ярко, слишком знакомо. По спине пробежал холодок – не от сквозняка, а откуда-то изнутри. Пальцы сами вцепились в складки платья.

Он был чужой. Но что-то внутри дёрнулось, как старая, забытая струна. Словно я уже видела эти глаза когда-то. Где? Когда? Ответ ускользал, оставляя только глухое, беспокойное эхо.

Кармина что-то говорила – её голос доносился как сквозь вату. Я не слышала слов. Только смотрела на него. Он смотрел в ответ.

Потом я рванулась мимо, почти прижимаясь к стене. Какое-то слово сорвалось с губ – я сама не поняла, какое. Просто выдох. Просто бессвязный звук, утонувший в стуке моих шагов. Сердце колотилось где-то в горле. Я неслась по коридору, не глядя на слуг, что жались к стенам. Одна из служанок что-то спросила – я не ответила.

Двор встретил колючим осенним ветром. Он ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась, чувствуя, как холод отрезвляет. Я знала, куда идти.

Отец сидел в беседке. Его грузный силуэт темнел на фоне стриженых кустов – аккуратных, вымеренных. Каждая ветка здесь была подрезана под линейку, каждый лист знал своё место. Как и я. Рядом маячила фигура сэра Корнелия. Я замерла в тени старого тиса, чувствуя, как колючая шерсть платья царапает запястья сильнее обычного. Перебивать отца, когда он говорил с кем-то, было нельзя. Я ждала.

Шаги Корнелия простучали по щебню и стихли. Я вышла на свет и обозначила реверанс – короткий, как меня учили: спина прямая, взгляд в пол.

– Аврора, это ты?

Голос отца звучал раздражённо. Как всегда. Словно само моё существование было для него неудобством, отвлекающим от важных дел.

– Да, отец.

– Что тебе нужно? Неужели слуги не способны справиться с твоими нуждами?

Я пропустила вопрос мимо ушей. Он всегда так говорил – будто я была вещью, требующей слишком много ухода.

– Кто тот парень, которого провожала леди Кармина?

Отец не обернулся. Он помешивал ложечкой в чашке – чай давно остыл, но он продолжал это размеренное движение.

– Не твоё дело, Аврора.

Он всегда отвечал ровно столько, чтобы я отстала.

Я уже развернулась к дому, когда в спину ударил его голос:

– Если уж тебе так не терпится – его зовут Винирион. Остальное услышишь за ужином.

В его тоне проскользнуло что-то странное – не ехидство, а скорее попытка смягчить собственный отказ. Но за этим, конечно, последует очередная демонстрация власти. Очередная фигура на доске его бесконечной партии. Он всегда так делал – бросал слово, как собаке кость, и смотрел, побегу ли я за ней.

Я пошла к дому. Щебень хрустел под туфлями, ветер трепал волосы. Ноги несли меня сами, а голова гудела. Грудь наполняла знакомая глухая тяжесть – в такие дни любое потрясение отдавалось вдвойне.

Винирион. Это имя ничего мне не говорило. Но те глаза... Я уже видела их. Когда-то. В другой жизни, где мама ещё была жива, а я умела смеяться. Где не было этого дома, этой давящей тишины, этого вечного холода.

Там, в той жизни, был кто-то с такими же глазами. Кажется, мальчик. Кажется, он когда-то утешал меня – смутное воспоминание, в котором я не была уверена. Может, я сама его придумала. Может, это был сон.

Я почти бежала через сад, не чувствуя ни ветра, ни холода. Взбежала по лестнице, захлопнула дверь своей комнаты. Прислонилась спиной к стене и медленно сползла на пол. Сердце колотилось быстро, гулко. Я прижала ладонь к груди, пытаясь унять дрожь. И не могла. Потому что впервые за долгое время что-то внутри перестало быть холодным.

Глава 5

Винирион

11 Винириона 969 год, поместье под Лоронином

Ожидание тянулось медленно. Я мерил шагами комнату – четыре шага до стены, четыре обратно, – и с каждым кругом тишина давила сильнее. Половицы не скрипели. Дом был слишком хорошо построен, чтобы издавать лишние звуки. Смерть родителей всё ещё сидела под рёбрами, глухая и неподвижная, но сейчас её вытесняла тревога. Я не знал, чего ждать от этого ужина, и неизвестность скручивала нутро туже любой определённости.

На кровати лежала одежда. Дорогой чёрный лён – туника и штаны в тон моим волосам. Хозяин дома позаботился, чтобы я выглядел подобающе. Тень. Декорация. Ещё одна фигура в его бесконечной партии. Я провёл пальцами по ткани – непривычно мягкой после грубой шерсти. Ткань легла на плечи чужим весом: слишком лёгкая, слишком дорогая для того, кто ещё вчера спал в пропахшей дымом каморке.

За окном сад уходил в темноту, растворяясь в густом лесу. Я приоткрыл створки – ветер пахнул прелой листвой и сыростью. Где-то в глубине прокричала ночная птица, ей ответила другая. Рука привычно нашарила кулон. Холод пробежал по пальцам, поднялся к запястью и затих. Я почти не замечал этого движения теперь – оно стало частью меня, как дыхание.

В простенке между окнами темнела фреска. Дракон. Вечный символ Империи. Крылья расправлены, пасть приоткрыта в беззвучном рыке. Я смотрел на него и думал, что с удовольствием проклял бы всех – и крылатых тварей, и людей, что прячутся за их ликами. Даже Сханна, чей лик темнел на той же фреске, не вызывала ничего, кроме глухого безразличия.

Стук в дверь – тихий, почти робкий.

– Простите. – Служанка поклонилась, не поднимая глаз. – Госпожа Кармина просила поторопиться.

Я не ответил. Вышел в коридор и двинулся за ней. Она вела меня через череду комнат, и стены здесь давили позолотой и портретами Эдвина в тяжёлых рамах – все как один, с одинаковой самодовольной полуулыбкой.

Служанка исчезла в боковом проходе, а я остался один в пустом переходе. Здесь висела всего одна картина – и она была чужой этому дому.

Женщина и девочка. У старшей – глаза почти как у моей матери, но светлее, мягче. У девочки волосы темнее, чем у женщины, а глаза – зелёные, глубокие. Я смотрел на них и не мог отвести взгляд. Шесть лет назад, в Фольте, я знал кое-кого с такими же глазами. Знал – и потерял. Она исчезла без следа, без записки, без прощания. Просто однажды утром её койка оказалась пуста, а комендант сказал, что студент Грегори отчислен по семейным обстоятельствам.

Шаги за спиной. Я обернулся.

Она стояла в нескольких шагах – живое отражение ребёнка с картины. Выросла, но взгляд остался прежним. Те же глубокие зелёные глаза. Та же неподвижность – как у человека, который привык ждать плохих новостей.

– Винирион, если не ошибаюсь.

Голос был странно отстранённым, будто говорила не она, а кто-то через неё.

– Госпожа Аврора. – Я неуклюже поклонился. Прозвучало как издёвка, но мне было плевать.

– Можно просто Аврора.

Она смотрела на меня, и в её глазах я увидел то, чего не ожидал. Пустоту. Ту самую, что поселилась во мне после костра. На миг мне показалось, что она понимает всё без слов – что такое терять, что такое гореть изнутри и не иметь возможности кричать. Но я тут же одёрнул себя. Дочь Эдвина. Её боль – не моя забота.

– Тебя ведь тоже зовут просто Винирион?

Вопрос застал врасплох. Кем я был теперь? Слухи о цвете моих глаз всегда бесили меня, но сейчас, глядя на неё, я вдруг подумал: если бы не глаза, она выглядела бы так, как те, кого с детства учат, что они выше других. В осанке, в повороте головы, в том, как она держала руки, – во всём сквозила порода, которой у меня никогда не было.

Тишину разорвали шаги. Тяжёлые, уверенные – они разносились по коридору, как удары молота. Из тени выплыл Эдвин с обычной ехидной усмешкой. Воздух вокруг него стал плотнее, холоднее.

– Винирион. Рад, что ты не заставил нас ждать.

Дочь он не удостоил даже взглядом. Развернулся и двинулся впереди. Мы пошли следом – она по левую руку, я по правую.

Коридор сузился. Аврора шла рядом, почти касаясь плечом. Её пальцы – ледяные, дрожащие – вдруг скользнули по моей ладони. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Так хватаются за поручень, когда корабль качает. Я не отстранился.

Мы вошли в столовую. Роскошь здесь была вызывающей. Запечённые кролики в золотистом жиру, горы пирогов, редкие сыры, фрукты. Свечи горели в тяжёлых канделябрах, свет отражался в серебряных блюдах. Пахло специями, жареным мясом, вином. Меня мутило. Я вспомнил запах темницы, запах горелой плоти с площади – и здесь, среди этого пиршества, он показался мне почти родным.

Эдвин занял место во главе стола. Аврора села по левую руку, я – напротив неё, по правую.

– Насколько мне известно, ты учился в Фольте. – Эдвин не сводил с меня тяжёлого взгляда. – Как и мой сын. Жаль, что Дорина сейчас нет.

Аврора вздрогнула. Чаша звякнула о тарелку – резко, пронзительно. Она спешно убрала руку под стол, но я заметил, как побелели костяшки.

– Если желаешь продолжить обучение, Кармина займётся историей и риторикой. Сэр Корнелий – фехтованием и стратегией.

Я смотрел в его глаза и не видел там ни тени заботы. Только расчёт, суть которого я пока не мог разгадать. Мне указывали, чем я буду заниматься, словно распределяли обязанности нового слуги. Я не спорил. Пусть учат. Пусть думают, что лепят из меня что-то полезное. Когда-нибудь я использую эти уроки против них.

Еда на вкус была как пепел. Я жевал и глотал, не чувствуя ничего. Мясо, хлеб, сыр – всё превращалось в одинаковую безвкусную массу.

В дверь забарабанили. Тяжело. Требовательно.

В зал вошёл человек в тёмных кожаных доспехах, пахнущих конским потом и железом. На груди – буква «Н». Гонортская. Таомелийская.

Я поднял взгляд на его лицо – и узнал.

Внутри всё оборвалось и рухнуло вниз, будто пол ушёл из-под ног. Воздух стал вязким, как горячая смола. Жёсткие, словно высеченные из скалы черты. Глубоко посаженные глаза. Тот самый человек, что швырнул факел в хворост и стоял, глядя, как пламя пожирает моего отца.

– Генерал Винирий Новусай. – Эдвин поднялся. – Рад видеть вас в здравии.

Моя рука метнулась к кулону быстрее мысли. Пальцы сжали камень с такой силой, что острые грани пронзили кожу. Тёплая кровь побежала по ладони, но боль была далёкой, приглушённой. Холод артефакта разлился по телу – он гасил пожар, который на миг вспыхнул в груди, гасил крик, уже поднимавшийся к горлу. Я схватился другой рукой за край стола и держался. Костяшки побелели.

Он не узнал меня – да и с чего бы? На площади он смотрел на пламя, не на лица.

– Бургомистр, к вам дело, не терпящее отлагательств.

Голос был таким же, как на площади: ровный, без эмоций.

Эдвин вышел с ним. Дверь закрылась.

Я медленно разжал пальцы. На ладони остались мелкие ранки, сочилась кровь. Ярость всё ещё клокотала глубоко, но кулон делал своё дело – запирал её под ледяной коркой.

Я поднял голову. Аврора смотрела на меня – пустота в её глазах исчезла. На её месте было что-то живое, почти тревожное. Она перевела взгляд с моего лица на руку, всё ещё сжимавшую кулон, и обратно.

– С тобой всё нормально?

Вопрос вырвался глупо, невпопад. Но я должен был что-то сказать – тишина между нами вдруг стала невыносимой.

Она изучала меня долго, прежде чем ответить. Её глаза скользили по моему лицу, по побелевшим костяшкам, по крови, выступившей на ладони.

– Так это правда... что ты учился в Фольте?

Голос тихий, почти шёпот. В нём звенела тоскливая жажда – так спрашивают о месте, которое видели только во сне.

– Возможно.

Этого хватило. По её лицу скользнула тень облегчения – или радости, я не разобрал. Она как будто получила подтверждение чему-то, о чём только догадывалась.

– И каково это – учиться там?

– Как обычно. Лекции, тренировки, ночные зубрёжки.

Я не знал, как объяснить. Та часть моей жизни теперь казалась сном о другом мире. Там не было тиранов, генералов и запаха смерти. Там были только старые книги и мальчишка по имени Грегори, который спал рядом со мной.

– Я слышал, твой брат тоже учился в Фольте?

Она не замкнулась. Напротив – что-то в ней приоткрылось, как створка окна, которую долго держали закрытой.

– Дорин... он был... есть... я не знаю, как правильно сказать.

Пальцы её судорожно переплелись.

– А ты слышал о нём? О Дорине из Кальдерона?

Я покачал головой. Имя всплывало в каких-то слухах, но ничего определённого.

Она вдруг подалась вперёд, собираясь что-то спросить – и осадила себя, услышав шаги в коридоре. Лицо её мгновенно окаменело. Прежде чем двери распахнулись, она метнула мне в руку небольшой свёрток. Пергамент, сложённый в несколько раз, перевязанная нитью. Я спрятал его в карман за секунду до того, как вошёл Эдвин.

– Аврора, – произнёс он, осушая кубок, – мы давно не обсуждали детали твоей помолвки с принцем.

Я поднялся. Стул скрипнул по полу.

– Можно мне идти?

Эдвин небрежно махнул рукой – жест, которым отсылают слуг. Я вышел. Дверь захлопнулась, оборвав его голос на полуслове.

Коридоры встретили холодом и тишиной. Холод камня в ладони не утихал, но я не сжимал его – пальцы просто помнили это движение, повторяли его сами.

У картины я снова замер. Мать Авроры. Рыжие волосы, глаза – почти как у моей собственной матери. И девочка – зелёные глаза, та же неподвижность. Я сжал кулон сильнее. Ранки на ладони открылись, свежая кровь смешалась с уже подсыхающей. Боль была далёкой, почти чужой. Тени в углах коридора качнулись и поплыли. В их хаосе начали проступать лица. Сперва – отец, каким я видел его в последний раз: без очков, с прищуром. Потом мать – такой, какой она была в тот вечер, когда я рассказывал ей о костре. Потом чужие, незнакомые, десятки, сотни… Они смотрели на меня и сквозь меня.

Ноги подкосились. Пол качнулся навстречу. Сознание начало отслаиваться, как старая кора.

Шаги за спиной. Я отпустил кулон – пальцы разжались сами. Боль хлынула обратно в ладонь, а вместе с ней – звуки, запахи, вес собственного тела.

Я обернулся. Аврора стояла в нескольких шагах – и в её глазах горел свет.

– Винирион? После ужина прошло уже порядочно времени.

Я простоял здесь всё это время, глядя в картину, и не заметил, как опустели коридоры, как погасли лишние свечи, как дом погрузился в ночную тишину. Она взяла меня за руку, и её пальцы были тёплыми – не ледяными, как в коридоре перед ужином, а живыми.