Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

Никита Боговин

Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

Пролог

Корнелий

15 Альтйора 915 год, город Ровнобалас

Ночь выдалась по-альтйорски студеной. Узкое море с остервенением дробило волны о скалы, и с каждым ударом солёные брызги взлетали к витражным стёклам. Там, за толстым стеклом, замерли лики Шести. Боги смотрели из Пустоты, безучастные к воде, бьющейся о камень.

Я заставил себя отвернуться от алтаря. Молитва Сханне заполняла собор – монотонная, сулящая покой грешным душам. Бесполезно. Боги не слушают тех, кто дрожит от страха. А я дрожал. Мелко, хоть и старался унять эту дрожь, сжимая пальцы на рукояти меча. Бронзовая драконья лапа на перекрестии привычно холодила кожу. Я стоял за спиной императора и чувствовал себя самозванцем: мальчишкой, которого нарядили в доспех и поставили на место, где должен быть взрослый рыцарь. Но взрослых рыцарей здесь не было. Только я.

Резкий порыв ветра рванул балконную дверь, бросив в лицо колючий снег. Я налёг на створки, задвинул тяжёлый засов, перевёл дух. Порыв ветра на мгновение заглушил молитву, но стоило задвинуть засов, как гул молящихся вновь заполнил зал – неразборчивый круговорот слов, в котором тонули мысли.

В толпе я видел только императора. Он стоял у алтаря, скрытый глубоким капюшоном, – отрешённый, неподвижный. Я глядел на его спину, и внутри всё сжималось. От меня избавиться легче, чем от взрослого. Я гнал эту мысль, но она возвращалась.

Рыцарь Драмелы. Когда я услышал это звание впервые, внутри всё сжалось. Прародительница императоров, богиня баланса… я не выбирал служение ей. Влияние отца всегда опережало мои желания на десять шагов. Письмо брата о кончине отца стало глотком воздуха в душном склепе. Я корил себя за эту вспышку облегчения – стыдную, недопустимую, – но она пробивалась наружу, неудержимая, как ураган, что сотрясал стены собора. Отец был мёртв, но его воля всё ещё вела меня за руку.

И всё же даже власть покойного лорда Роквейна не объясняла главного: почему я здесь? Рядовые рыцари Ордена могли десятилетиями не видеть правителя, а я стоял в одиночном карауле за спиной императора. Драконы распорядились иначе, столкнув меня с императрицей два года назад. Тогда я думал – повезло. Теперь понимал – попался. Она заметила меня, запомнила, приблизила – и теперь я стоял здесь, в пустом соборе, сжимая меч, который не был готов поднять.

Уже после, когда взяла в личную охрану, она сама показала мне потайной ход – на случай, если когда-нибудь придётся бежать без оглядки.

Сейчас, глядя на неподвижную спину правителя, я не понимал одного: почему у него нет другой охраны. Мой меч казался игрушкой. Что я мог сделать, случись настоящая беда?

Но кроме императора был в зале ещё один человек, от которого у меня холодело внутри. Великий аббат Ламбер Янгрин возвышался на кафедре, медленно ощупывая толпу единственным здоровым глазом. О нём шептались разное: поговаривали, будто ради власти он продал душу Альтйорам и после смерти его ждут лишь бездонные муки в Марловазе. Я не верил сплетням, но под его взглядом цепенел. Казалось, он видит меня насквозь. Ламбер приходился императору родственником, но его глаза были лишены «имперского» золота. На меня смотрели холодные, оценивающие глаза – глаза без имперской крови.

Закончив молитву, аббат кивком велел зажечь свечи. В нос ударил густой запах ладана и жжёного воска, оседая в горле горечью. Я не смел даже кашлянуть.

Прихожане потянулись к выходу, испуганными тенями проскальзывая мимо стражи. С каждым открытием дверей внутрь врывался сквозняк, пробирая сквозь поддоспешник. Когда зал окончательно опустел, император усталым жестом откинул капюшон, поправив седые волосы с потухшей рыжиной – всё, что осталось от имперской крови.

– Ваше величество снова решило почтить мою проповедь, – произнёс Ламбер. В его голосе не было и тени почтения; он смотрел на правителя сверху вниз, как на надоевшую помеху.

Сцена была немыслимой. За такую заносчивость любого другого ждала бы плаха, но здесь, в холодном полумраке собора, правила Империи словно теряли силу.

– Ты, как и всегда, прозорлив, Ламбер, – отозвался император. Голос его звучал сипло, с болезненным надрывом.

– Что ж, не стану мешать вам и далее прославлять Шестерых.

Аббат направился к лестнице. Проходя мимо, он пронзил меня взглядом – коротким, как удар мизерикордии. Эфес меча стал скользким от пота. Ламбер скрылся в тенях. Мы остались одни.

– Корнелий, подойди, – позвал император.

Я подчинился, стараясь не скрести сапогами по плитам.

– Какой сегодня день?

В его голосе сквозило нечто новое – пугающая прозрачность.

– Пятнадцатое альйтора девятьсот пятнадцатого года, – ответил я, пряча дрожащие руки за спину.

– Без формальностей. Ты не из той своры лордов, что исходит сейчас желчью в совете.

Голос Мирина звучал надломленно. Император медленно перевёл взгляд на изображение Сханны. Богиня Смерти смотрела на него в упор, холодная и равнодушная.

– Скажи, заслуживают ли жизни те, кто убивал ради высшей цели? – произнёс он тихо, будто обращаясь к трещине в алтарном камне.

Я затаил дыхание. Любое моё слово сейчас было бы кощунственным. Мирин крутил между пальцев седой ус, не отрываясь от лика Сханны.

– Простит ли этого человека супруга, чьего отца он погубил? – Хрип в его горле стал отчётливей. – И простит ли он сам себя за казнь братоубийцы, лишившего жизни его собственного отца?

Я молчал, оглушённый тяжестью этих слов. Что я мог ответить? Я – мальчишка, которого поставили стоять за спиной. Мои слова ничего не весили.

– Тот день выжжен в моей памяти, – Мирин коротко, сухо рассмеялся, и этот звук был страшнее плача. – Стоял такой же мороз, так же бесновалось море. Столица гудела, охваченная празднеством, а убийца, ослеплённый триумфом, не замечал, как отсекает часть собственной души.

Ветер за стенами взвыл, и тучи проглотили остатки лунного света. Собор погрузился во тьму. Я слышал эти признания не раз, и каждый раз мне хотелось заткнуть уши. Мальчишке моего возраста не полагалось знать, сколько крови впитала в себя корона.

Снаружи не донеслось ни окрика, ни звона стали – значит, тех, кто стоял у дверей, либо убрали, либо они преклонили колено перед наследником. Тишину разорвали стремительные, тяжёлые шаги. Створки дверей с грохотом ударились о стены, впуская в собор яростный порыв стужи. Ветер слизнул пламя свечей, оставив лишь один дрожащий огонёк.

В храм ворвался принц Легендар. Его высокая фигура в дорожном плаще казалась огромной под низкими сводами. Но страшнее всего были его глаза – они горели расплавленным янтарём, не мигая.

– Отец. – Его голос прозвучал негромко, но в нём звенела сталь. – Какого Альтйора ты здесь?

– А разве для этого существует подходящее время? – отозвался император. Он даже не повернулся. Просто опустил плечи – как человек, который давно ждал удара в спину.

Долг взял своё. Я шагнул вперёд, пытаясь встать между ними, и рука сама нащупала холодную сталь эфеса. Легендар даже не взглянул на меня.

– Корнелий, отойди, – негромко произнёс император. В его голосе не было злобы, только бесконечная усталость.

Я неохотно отступил, но ладонь так и осталась на эфесе. Кожа на загривке стянулась.

– Ты даёшь слишком много воли тем, кто её не стоит, – произнёс принц, подходя к алтарю.

– Преувеличение всегда было твоим изъяном, сын.

– Преувеличение?! – Легендар сорвался на крик. – Ты позоришь наш род! Лорды в Совете уже готовы глотки друг другу перегрызть, пока ты молишься!

Здесь, без свидетелей, он сбросил маску почтительного наследника.

– И что, по-твоему, Империя рухнет от того, что пара стариков заждалась вина? – Мирин наконец повернулся. Его лицо казалось высеченным из серого камня.

– Ты сам вырезал собственного дядю, чтобы сесть на трон. А теперь твердишь мне о традициях? – Голос принца упал до шёпота, и от этого шёпота стало холоднее, чем от крика. – Совет, который пригрела Риния, сожрёт нас, пока ты стоишь на коленях перед алтарём.

Я дёрнулся было вмешаться – оскорбление рода Роквейнов жгло, – но император резким взмахом руки пригвоздил меня к месту. Я замер. Воздух в соборе сгустился.

– Традиции – это кости, на которых держится Империя, – голос правителя оставался пугающе ровным.

Легендар ничего не ответил. Он смотрел на отца, и в его молчании было что-то окончательное. Я нутром почуял беду – как зверь, который слышит приближение хищника. Наплевав на запрет, я напряг мышцы для броска.

Но император снова поймал мой взгляд. Его губы дрогнули – беззвучно, одними лишь губами: «Беги. Спаси её». Я застыл на долю удара сердца – и этой заминки хватило. Легендар выхватил из-за пояса нож.

Сталь блеснула в свете последней свечи. Я услышал звук – короткий, влажный, – с которым клинок вошёл в плоть. Император выдохнул – глухо, животом, – и начал оседать на колени.

Легендар вырвал нож из раны, коротко, без замаха полоснул мне по лицу.

В голове вспыхнуло – а потом всё смешалось. Сначала – просто толчок. Горячий, тупой, будто в лицо врезался камень. А потом скула онемела, стала чужой, и рот наполнился солью и медью. Горячее залило глаз, и мир справа исчез – только багровая пелена. Я зажал лицо ладонью, пальцы наткнулись на что-то влажное, рваное. Звук стал ватным. Вкус крови – резкий, собственный. Меня шатнуло. Я услышал, как сталь моего меча скрежещет по каменным плитам, пытаясь найти опору.

Сквозь пелену я видел, как император оседает на колени. Видел, как Легендар нависает над ним – спина прямая, движения спокойные, как у мясника, закончившего работу.

– Ну что, отец? – произнёс он ровно. – Вот тебе традиция.

И полоснул ножом по горлу, обрывая хрип и жизнь.

В голове не было мыслей. Тело помнило приказ, отданный раньше. Императрица. Бежать. Я рванулся к выходу. Ноги заплетались, меня швыряло от колонны к колонне. Каждый вдох отдавался в развороченной переносице свистом. По горлу текло горячим, густым. В дверях я обернулся: Легендар стоял над телом, не глядя в мою сторону. Я был для него ничем.

Снаружи ударил снегопад. Снежинки таяли на лице, смешиваясь с кровью. Холода я не чувствовал – только пульс в висках. Перед глазами всё ещё стоял последний взгляд Мирина. Он смотрел на сына, и губы его дрогнули, будто он хотел что-то сказать. Ресницы опустились медленно – словно он устал больше, чем от жизни.

Бежать. Лавка – сугроб. Ступени – лёд. Упал, разбив колени о камни. Встал. Снег обжёг рану ледяными иглами. Я сплюнул густую слюну с кровью. Дыхание сбилось до рвотного спазма, перед глазами плыло. Добраться. Только добраться.

У дворцовой стены меня шатнуло. К главным воротам нельзя – стража, расспросы, потерянные секунды. Нащупав в кладке знакомую выбоину – метку, вырубленную мной же год назад, – я навалился на скрытый рычаг всем телом. Камень нехотя поддался. Я рухнул в сырую темноту лаза, не закрыв проход, и рванулся вверх по винтовой лестнице.

Стены давили на плечи, воздух казался пыльным и спёртым, как в склепе. Лёгкие горели. Каждый вдох отдавался в ране горячими толчками. Я слышал свой пульс не в груди – в лице. Перед глазами всё ещё стояло лицо Мирина, залитое кровью. Это видение гнало меня вперёд, выше, ступенька за ступенькой.

Когда я наконец вывалился из-за гобелена в коридоре жилого крыла, ноги стали ватными. Массивная дверь из морёного дуба – покои императрицы – казалась непреодолимой.

Я замер, пытаясь унять судорожное дыхание. Рука на холодной бронзовой ручке тряслась вместе со всем телом. Меня мутило. Что я ей скажу? Как произнести слова, которые обрушат её мир? Моё отражение в полированной панели двери – жуткое месиво из крови, кости и грязи – шептало: ты не справился. Я, его щит и его тень, стоял здесь, живой и искалеченный, в то время как мой государь остывал на каменном полу собора. Но времени на искупление не было. За моей спиной в коридорах дворца уже поднималась стража.

В покоях царила вязкая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Императрица спала. Я замер у порога, боясь сделать шаг: этот миг безмятежности развеется, едва я открою рот. Глядя на её лицо, которое годы и тяготы власти будто обходили стороной, я ощутил забытый укол в груди – и память на секунду отбросила меня назад, в тот день, когда она впервые взяла меня за руку. Её глаза тогда были янтарными, «имперскими» – в них мерцали созвездия, точь-в-точь как те, на которые мы с братом засматривались в детстве. А теперь она лежала беззащитной, и старая преданность, вырванная с корнем ещё в казармах Ордена, шевельнулась во мне при виде её.

– К-кто здесь?.. – раздался тихий, сонный шёпот.

Я вздрогнул. Стоило ей приоткрыть глаза, как к моей шее прижалась холодная сталь. Её глаза оставались острыми даже спросонья, а в голосе не было сонной мягкости – только лёд.

– Кто здесь? Отвечай!

– Это я, госпожа. Корнелий.

– Корнелий? – Она с недоумением опустила нож. – О Шестеро… что с твоим лицом?

Она вскочила с постели в одной тонкой сорочке. Не обращая внимания на мои попытки отстраниться, коснулась моей щеки.

– Объяснись. – В её тоне звенел лёд. – Что произошло? Где мой муж? Почему ты здесь один?

– Император… он… – слова вырывались с хрипом. – Ваш сын. Легендар. Он убил его в соборе.

Она застыла. Её пальцы нашарили на прикроватном столике шёлковый платок и сжали его до побелевших костяшек. В тишине она коснулась моего лица шёлковой тканью, и я зажмурился, чувствуя, как намокает ткань – кровью, потом и чем-то ещё, горячим, чего я не мог остановить. Её дыхание прервалось. Губы дрогнули, обнажив зубы. И сжались в тонкую линию.

Она смотрела сквозь меня. Просто стояла и смотрела – бесконечно долго, пока я считал удары своего сердца. А потом медленно, очень медленно убрала руку с моего лица.

– Мирин всегда был слишком беспечен, – произнесла она, и голос её был тише шелеста снега за окном. Лишь на мгновение он дрогнул. Линнея мягко, почти неощутимо провела ладонью по моим волосам. Движение было отстранённым, почти безвольным. – Лишь мои мольбы заставили его взять с собой хотя бы тебя. Не вини себя в смерти того, кто давно выбрал свой путь к могиле.

– Но Легендар… он не остановится! – Осознание того, что убийца может быть уже на пути сюда, заставило меня вскочить. – Он придёт за вами! За ребёнком!

Я смотрел на неё и видел, как ледяное сияние в её глазах становится беспощадным. То самое «имперское» пламя, но лишённое безумия её сына.

– Поверь, я знаю это лучше тебя. – Она выпрямилась. – Если мой сын решил воскресить самые гнусные из наших традиций… что ж. Пусть он захлебнётся в той крови, которую решил пролить.

Она замолчала. Легендар ещё не знал, что сегодня он проиграл. Но я знал это уже сейчас – глядя в её беспощадные глаза, я видел не жертву. Я видел охотницу. Кровь на моём лице остывала, становясь маской, и впервые за эту ночь я перестал дрожать.

Глава 1

Винирион

30 Жнис 969 года, город Лоронин

Пот из-под капюшона щипал глаза. Я шагал к темнице, липкими подошвами собирая горячую пыль. Запахивал плащ – не от солнца, от чужих глаз. Кулон качнулся под рубахой, холодный. Тот самый, что мать дала перед отъездом в Фольт.

Темница начиналась с низкой кованой двери, осевшей в землю так глубоко, что порог пришлось перешагивать с трудом. Из проёма тянуло плесенью и мокрым камнем. На мгновение я задержался. Там, наверху, ещё дрожал раскалённый воздух. Здесь, внизу, я не видел собственных ног.

– Стоять, – преградил путь стражник.

Я сунул ему серебряную марку, зажатую в потной ладони. Он подбросил монету, хмыкнул – и убрал копьё.

С каждым шагом дневной свет таял. Темнота сгущалась не только снаружи – она просачивалась внутрь, в грудь. Воняло кислой вонью немытых тел и плесенью. Запах прилип к нёбу, я дышал ртом, но легче не становилось.

Вдоль камер тянулись ржавые прутья. Из темноты смотрели. Я слышал дыхание, шёпот, иногда – тихий, захлёбывающийся плач. Кто-то просунул скрюченные пальцы сквозь решётку, попытался ухватить край моего плаща. Я дёрнулся, ускорил шаг. Отец. Мне нужен был отец.

В самой дальней камере, в углу, где плесень цвела жирными пятнами, я увидел его. Осунувшаяся фигура в очках. Одно стекло пересекала трещина – я помнил, как он уронил их на каменный пол в первый день ареста. Он сидел, уставившись в стену. Пальцы бездумно тёрли друг о друга, будто всё ещё пытались отмыть чернила, въевшиеся за годы писарской службы, – только теперь под ногтями была не тушь, а грязь.

Я прижался лбом к холодному железу. Запах немытого тела и болезни ударил в нос.

– Отец… Это я. Винирион.

Голос прозвучал жалко, совсем не так, как я репетировал.

Он медленно поднял взгляд. Зелёные глаза, когда-то ясные, теперь были выцветшими. На миг в них вспыхнуло узнавание. Он рванулся к решётке, но тут же осел на грязную солому – ноги не держали. Я дёрнулся, ударился локтем о прут, боль отрезвила. Его пальцы, дрожа, вцепились в прутья. Я видел, как побелели костяшки.

Я просунул свёрток с едой, поддержав его руку, чтобы хлеб не рухнул в жижу. Кожа отца была сухой и горячей, как пергамент.

– Ты слишком рискуешь, Винирион… – прохрипел он. – Но всё равно… спасибо.

Я смотрел на сломанные очки, на грязь под ногтями, на синяки от кандалов.

– Как мать? – спросил он, с трудом проглатывая сухой кусок.

– С каждым днём всё хуже.

Отец опасливо покосился на дверь, подался вперёд. От него пахнуло болезнью, горячее дыхание обожгло мне щеку – я не отстранился.

– Вчера я слышал их разговор, – прошептал он. – На центральной площади плотники ладят помост. Генерал Новусай, чтоб его, хочет показать, что ждёт бунтовщиков. Через пять дней всё будет готово.

В ушах зашумело. Собственное сердце заглушило его голос – я видел, как шевелятся его губы, но слышал только гул. Новусай. Помост. Пять дней. Отец уже мёртв. Просто ещё дышит.

Мать говорила, что кулон убережёт. Не уберёг.

Я сунул руку за отворот плаща. Сжал кулон. Грани впились в ладонь. Тёплая кровь закапала на грязный пол.

Отец опустил взгляд. Увидел капли, расползающиеся по камню, и на миг замер – не от страха, от понимания того, что я задумал. Потом отвёл глаза – медленно, будто у него не осталось сил даже на этот жест. Губы дрогнули, но он ничего не сказал. Просто закрыл глаза и кивнул – едва заметно.

Я не чувствовал ничего. Только усталость.

Покашливание стражника вывело меня из оцепенения. Пора было уходить. В камере стало темнее. Я различил только блик на треснувшем стекле очков.

– Я бы на твоём месте больше здесь не появлялся, – негромко сказал стражник у выхода.

Я вздрогнул. В его взгляде читалась жалость. Жалость, подохни она в Марловазе. Я протянул вторую марку. Он не взял – просто отступил в тень, но в последний миг я поймал его взгляд. Он не отводил глаз. Смотрел мне вслед, пока я поднимался по ступеням.

Я шагнул в палящий зной. Богиня огня дышала в спину городу. Марка всё ещё была в потной ладони – я так и не убрал её.

Улицы Лоронина казались вымершими. Редкие прохожие жались к стенам. Из центра города доносился мерный, отчётливый стук топоров. Плотники Новусая работали на совесть. Я шёл, не оборачиваясь.

Дома пахло застоявшейся сыростью. Мать встретила меня на пороге – поседевшая, с тонкими ледяными руками. Она обняла меня, и я почувствовал, как дрожат её пальцы. От неё пахло сушёной мятой – она всегда заваривала её, когда беспокоилась, хотя мята давно кончилась.

Мы прошли на кухню. Я сел напротив и заглянул в её янтарные глаза – точное отражение моих собственных. Из-за этих глаз нас и не любили в городе.

– Как отец? – спросила она.

Я не хотел пересказывать услышанное. Но неведение было бы страшнее. Я выложил всё прямо.

– По слухам, в центре города собирают помост для казней. Через пять дней все работы закончат.

Её пальцы сжали край стола, побелели – и разжались. Она сняла с огня чайник – привычка, оставшаяся от прежней жизни, где ещё была мята, – поставила на холодную плиту. Провела ладонью по моей щеке – быстро, почти испуганно – и ушла. Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком, не хлопнула, просто отделила её от меня.

Щека ещё горела от её прикосновения. Я не вытирал его – просто сидел и слушал. За дверью не плакали. Там было тихо, и эта тишина была страшнее любого крика.

Я перевёл взгляд на чайник. Плита была холодной. Мать не заваривала мяту – она просто стояла здесь и ждала меня.

Глава 2

Винирион

4 Винириона 969 год, город Лоронин

Толпа гудела – густо, вязко, забиваясь в уши и мешая думать. Вечерний зной так и не спал, раскалённый воздух дрожал над камнями, смешиваясь с запахом пота и кислого вина. Я пробивался локтями, не глядя на лица, чувствуя только толчки и глухое сопротивление чужих тел. Кто-то наступил мне на ногу, кто-то толкнул в плечо – я не оборачивался. Люди стояли так плотно, что между ними нельзя было протиснуться, не коснувшись чужого пота, чужого дыхания, чужого возбуждения.

В центре площади высилось оно. Не просто помост – гора поленьев, сложенных конусом, как для чудовищного жертвенного костра. От свежего дерева остро разило смолой. Я сглотнул. В пересохшем горле что-то царапнуло. В висках застучало, и я привычным движением нашарил под рубахой кулон. Камень был холодным. Пока только холодным.

Мать не пережила бы этого зрелища. Ей оставалось от силы пара месяцев, но если сегодня случится то, о чём шептался весь город... Я сжал камень до боли. Холод хлынул в ладонь, поднимаясь к сердцу – медленный, парализующий. Страх за мать отступил, стал чужим, словно я смотрел на него сквозь толстое мутное стекло.

Я не понимал, как работает этот камень. Мать знала, но молчала. Тайное наследство, доставшееся от её матери. Единственная опора в мире, где всё пошло прахом.

На край эшафота вышел человек. Тёмные волосы, глубоко посаженные карие глаза – такие не встретишь в Лоронине. Таомелиец. Кожа смуглая, обветренная, нос с горбинкой. Солдаты вытянулись перед ним в струнку, и я понял: это он. Тот, о ком говорили шёпотом, кого проклинали в кабаках и чьё имя матери использовали, чтобы пугать детей. Генерал Новусай.

Он поднял руку – не резко, а медленно, почти лениво, – и площадь стихла. Тишина накрыла толпу, как саваном.

– Жители Лоронина! По приговору военного трибунала за измену, мятеж и попытку подрыва устоев...

Голос звучал ровно, без эмоций. Я перестал дышать. Каждое слово вбивали в меня, как гвоздь. Он читал приговор так, будто зачитывал список закупок для гарнизонной кухни.

– ...виновные приговариваются к очищению пламенем!

Толпа вздохнула – единым, жадным выдохом сотен глоток. Я видел, как люди подаются вперёд, как загораются их глаза. Они ждали зрелища. Женщина рядом со мной привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть. Мужчина позади неё облизнул губы. Я отвернулся.

Тяжёлые двери ратуши отворились. Солдаты вывели пятерых. Кандалы гремели по булыжнику – позорный, мерзкий звук. Я смотрел только на отца. Он шёл без очков, прищурившись от закатного солнца, и его взгляд блуждал по толпе. Не искал меня – я знал. Молился, чтобы меня здесь не оказалось. Губы его едва шевелились.

Их привязывали к столбам долго. Слишком долго. Каждое движение солдат было мучительно-чётким, как в дурном сне. Верёвки врезались в запястья. Хворост хрустел под ногами. Один из осуждённых, молодой парень, кричал и вырывался, пока ему не заехали древком копья в живот. Другой плакал. Третий молился. Четвёртый просто стоял с закрытыми глазами. Отец молчал. Только пальцы его дрожали – мелко, неостановимо.

Чья-то рука сжала мой локоть. Железной хваткой.

– Стой, дурак.

Я обернулся. Бьер. Тот самый стражник, что пропускал меня в темницу. Лицо у него было белое, как известь. Он тяжело дышал, словно пробивался ко мне через всю толпу.

– Посмотри наверх.

На крышах, на карнизах – везде: арбалетчики. Десятки нацеленных в толпу болтов. Один неверный жест – и начнётся бойня. Я видел, как один из них, на крыше пекарни, поправлял прицел, переводя его с одного края площади на другой. Размеренно, словно на плацу.

– Уходи, Винирион. Ты ничего не изменишь. Только себя погубишь и мать оставишь одну.

Я вырвал локоть. Слова долетали откуда-то издалека, не задевая. Я не мог уйти. Не мог бросить его одного в этой своре. Я обязан был смотреть. Запомнить каждую секунду, каждую искру. Если я сейчас отвернусь – кто тогда запомнит?

Солдат поднёс факел. Я видел, как дрожит его рука – то ли от страха, то ли от важности момента. Пламя беспокойно металось на ветру. Солдат медлил, пламя лизало край хвороста и гасло. Новусай вырвал у него факел и швырнул сам – резко, почти брезгливо. Он не смотрел на осуждённых. Он смотрел на толпу – проверял реакцию.