Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

Последний из рода Мирарин. Война на Лоронине

Пролог

Корнелий

15 Альтйора 915 год, город Ровнобалас

Ночь выдалась по-альтйорски студёной. Узкое море с остервенением дробило волны о скалы, и с каждым ударом солёные брызги взлетали к витражным стёклам. Там, за толстым стеклом, застыли лики Шести. Боги взирали из Пустоты, не замечая воды, что билась о камень.

Я заставил себя отвести взгляд от алтаря. Молитва Сханне гудела под сводами – монотонная, обещающая покой грешникам. Только боги не слушают тех, кто дрожит от страха. А я дрожал. Мелко, хоть и старался унять эту дрожь, стискивая пальцы на рукояти меча. Бронзовая драконья лапа на перекрестии холодила кожу. Я стоял за спиной императора, чувствуя себя самозванцем: мальчишкой, которого обрядили в доспех и поставили на место взрослого рыцаря. Но взрослых рыцарей здесь не было. Только я.

Порыв ветра рванул балконную дверь, швырнув в лицо колючий снег. Я налёг на створки, задвинул тяжёлый засов, перевёл дух. На миг ветер заглушил молитву, но стоило запереть дверь, как гул голосов опять заполнил зал – неразборчивый круговорот, в котором тонули мысли.

В толпе я различал лишь императора. Он стоял у алтаря, скрытый капюшоном, – отрешённый, недвижимый. От его согбенной фигуры у меня внутри всё сжималось. От такого, как я, избавиться проще, чем от взрослого, думал я, и гнал эту мысль, но она возвращалась.

Рыцарь Драмелы. Когда я впервые услышал это звание, меня передёрнуло. Прародительница императоров, богиня баланса… я не выбирал служение ей. Воля отца всегда опережала мои желания на десять шагов. Он пытался вылепить из меня то, что было нужно ему, – а не мне. Письмо брата о его кончине стало глотком свежего воздуха в душном склепе. Я корил себя за облегчение – стыдное, недопустимое, – но оно прорывалось наружу, неуправляемое, словно ураган за стенами. Отец был мёртв, однако его воля всё ещё вела меня за руку.

И всё же даже власть покойного лорда Роквейна не объясняла одного: почему я здесь. Рядовые рыцари Ордена могли десятилетиями не видеть правителя, а я стоял в одиночном карауле за его спиной. Судьба столкнула меня с императрицей два года назад. Тогда я считал это везением. Теперь понимал, что попал. Она заметила меня, запомнила, приблизила – и вот я здесь, в соборе, сжимаю меч, который не готов поднять.

Уже после, когда взяла в личную охрану, она сама показала мне один из потайных ходов – на крайний случай, если придётся бежать без оглядки.

Сейчас, глядя на неподвижную спину императора, я не понимал одного: почему нет другой стражи. Мой меч – игрушка. Что я смогу, случись настоящая беда?

Но в зале находился ещё один человек, от которого у меня леденело внутри. Великий аббат Ламбер Янгрин возвышался на кафедре, неторопливо ощупывая толпу единственным здоровым глазом. О нём шептались разное: будто бы ради власти он продал душу Альтйорам, и после смерти его ждут бесконечные муки в Марловазе. Я не верил пересудам, однако под его взглядом цепенел. Ламбер приходился императору троюродным братом, но глаза его были лишены «имперского» золота. На меня смотрели холодные, чужие глаза.

Закончив молитву, аббат кивнул, веля зажечь свечи. В нос ударил запах горьких смол и жжёного воска, осевший в горле горечью. Я не смел даже кашлянуть.

Прихожане потянулись к выходу, испуганными тенями проскальзывая мимо стражи. С каждым открытием дверей внутрь врывался сквозняк, пробирая сквозь поддоспешник. Когда зал опустел, император усталым жестом откинул капюшон, открыв седые волосы с рыжиной, уже потерявшей прежнюю яркость.

– Ваше величество снова почтило мою проповедь, – произнёс Ламбер без тени почтения, глядя на правителя как на помеху.

Сцена была немыслимой. Любого другого за такую дерзость ждала бы плаха, но здесь, в ледяном полумраке собора, законы Империи будто теряли силу.

– Ты, как всегда, прозорлив, Ламбер, – отозвался император сипло, с болезненным надрывом.

– Что ж, не стану мешать вам и дальше славить Шестерых.

Аббат двинулся к лестнице. Проходя мимо, он полоснул меня взглядом – коротким, как укол клинка. Эфес меча стал скользким от пота. Ламбер скрылся в тенях. Мы остались одни.

– Корнелий, подойди, – позвал император.

Я повиновался, стараясь не скрести сапогами по плитам.

– Какой сегодня день?

В его голосе зазвучало что-то новое – пугающая прозрачность.

– Пятнадцатое Альтйора девятьсот пятнадцатого года, – ответил я, пряча дрожащие руки за спину.

– Без формальностей. Ты не из той своры лордов, что исходит сейчас желчью в совете.

Голос Мирина надломился. Он медленно перевёл взгляд на изображение Сханны. Богиня Смерти глядела на него – холодная, отстранённая.

– Скажи, заслуживают ли жизни те, кто убивал ради высшей цели? – произнёс он тихо, будто обращаясь к трещине в алтарном камне.

Я затаил дыхание. Любое моё слово сейчас было бы кощунством. Мирин крутил между пальцев седой ус, не отрываясь от лика Сханны.

– Простит ли такого человека супруга, чьего отца он погубил? – Хрип в его горле стал отчётливей. – И простит ли он сам себя за казнь братоубийцы, лишившего жизни его собственного отца?

Я молчал, оглушённый. Что я мог ответить? Мои слова не весили ничего.

– Тот день выжжен у меня в памяти, – Мирин коротко, сухо рассмеялся, и этот звук был страшнее плача. – Двадцать один год прошёл, а я всё помню. Стоял такой же мороз, так же бесновалось море. Столица гудела, охваченная праздником, а убийца, ослеплённый триумфом, не замечал, как отсекает часть собственной души.

Ветер за стенами взвыл, и тучи поглотили остатки лунного света. Собор погрузился во тьму. Я слышал эти признания не впервые, и всякий раз мне хотелось заткнуть уши. Мальчишке вроде меня не следовало знать, сколько крови впитала корона.

Снаружи не донеслось ни окрика, ни звона стали. Тишину разорвали стремительные, тяжёлые шаги. Створки дверей с грохотом ударились о стены, впуская яростный порыв стужи. Ветер задул почти все свечи, оставив лишь один дрожащий огонёк.

В храм вошёл принц Легендар. Его высокая фигура в дорожном плаще казалась огромной под низкими сводами. Но страшнее всего были глаза – они горели расплавленным янтарём, не мигая.

– Отец. – Голос прозвучал негромко, но в нём звенела закалённая сталь. – Какого Альтйора ты здесь?

– А разве для этого существует подходящее время? – отозвался император, не повернувшись. Он просто уронил плечи – как человек, давно ожидавший удара.

Я шагнул вперёд, пытаясь встать между ними, и рука сама легла на эфес. Легендар даже не взглянул на меня.

– Корнелий, отойди, – негромко велел император, без злобы, лишь с бесконечной усталостью.

Я нехотя отступил, но ладонь с рукояти не убрал.

– Ты даёшь слишком много воли тем, кто её не стоит, – проговорил принц, приближаясь к алтарю.

– Преувеличение всегда было твоим изъяном, сын.

– Преувеличение?! – Легендар сорвался на крик. – Ты позоришь наш род! Лорды в Совете уже готовы глотки друг другу перегрызть, пока ты молишься!

Здесь, без свидетелей, он сбросил маску почтительного наследника.

– И что, по-твоему, Империя рухнет оттого, что пара стариков заждалась вина? – Мирин наконец повернулся. Его лицо казалось высеченным из камня.

– Ты сам убил собственного дядю, чтобы сесть на трон. А теперь твердишь мне о традициях? – Голос принца упал до шёпота, и от этого шёпота стало холоднее, чем от крика. – Совет, который пригрела Риния, сожрёт нас, пока ты стоишь на коленях перед алтарём.

Я дёрнулся было вмешаться – оскорбление рода Роквейнов жгло, – но император резким взмахом руки остановил меня. Воздух в соборе сгустился.

– Традиции – это кости, на которых держится Империя, – голос правителя оставался пугающе ровным.

Легендар ничего не ответил. Он смотрел на отца, и в этом молчании чуялось что-то окончательное. Я нутром ощутил беду и напряг мышцы для броска.

Но император опять поймал мой взгляд. Его губы дрогнули – беззвучно: «Беги. Спаси её». Я застыл на долю удара сердца – и этой заминки хватило. Легендар выхватил из-за пояса нож. Длинный, тонкий клинок – из тех, какими добивают раненых.

Сталь блеснула в свете последней свечи. Короткий влажный звук – и клинок вошёл в плоть. Император выдохнул глухо, животом, и начал оседать на колени.

Легендар вырвал нож из раны и коротко, без замаха, полоснул мне по лицу.

В голове вспыхнуло, а потом всё смешалось. Горячий толчок – будто в лицо врезался камень. Скула онемела, стала чужой, и рот наполнился солью и медью. Горячее залило глаз, мир справа исчез в багровой пелене. Я зажал лицо ладонью, пальцы наткнулись на рваное, влажное. Звуки сделались глухими. Меня шатнуло, меч заскрежетал по плитам – я пытался найти опору.

Сквозь пелену я видел, как император валится на колени. Как Легендар нависает над ним – спина прямая, движения спокойные.

– Ну что, отец? – произнёс он ровно. – Вот тебе традиция.

И полоснул ножом по горлу, обрывая хрип и жизнь.

В голове не осталось мыслей. Тело помнило приказ. Императрица. Бежать. Я рванулся к выходу. Ноги заплетались, меня швыряло от колонны к колонне. Каждый вдох отдавался в разбитой скуле. По горлу текло горячим. В дверях я обернулся: Легендар стоял над телом, не глядя в мою сторону. Я был для него пустым местом.

Снаружи хлестал снегопад. Снежинки таяли на лице, смешиваясь с кровью. Холода я не чувствовал – только биение сердца в висках. Перед глазами всё ещё стоял последний взгляд Мирина. Он смотрел на сына, и губы его шевельнулись, будто он хотел что-то сказать. Веки опустились медленно – словно он устал больше, чем от жизни.

Бежать. Лавка – сугроб. Ступени – лёд. Упал, разбив колени о камни. Встал. Снег обжёг рану ледяными иглами. Сгусток крови пополам со слюной полетел на снег. Дыхание сбилось до рвотного спазма, перед глазами плыло. Добраться. Только добраться.

У дворцовой стены меня качнуло. Главные ворота не годились – стража, расспросы, потерянные секунды. Навалившись на скрытый рычаг, я рухнул в сырую темноту лаза и, не оглядываясь, рванулся вверх по винтовой лестнице.

Стены давили на плечи, воздух казался спёртым, как в склепе. Лёгкие горели. Всякий вдох отзывался в ране горячими толчками. Я слышал стук крови в лице. Перед глазами стояло лицо Мирина. Это видение гнало меня вперёд, ступенька за ступенькой.

Когда я наконец вывалился из-за гобелена в коридоре жилого крыла, ноги сделались ватными. Дверь в покои императрицы казалась неодолимой.

Я замер, пытаясь унять дыхание. Рука на бронзовой ручке тряслась вместе со всем телом. Что я ей скажу? Как выговорю слова, которые обрушат её мир? Я, её щит, стоял здесь, живой и раненый, тогда как мой государь остывал на полу собора. Но времени не осталось. За спиной уже просыпалась стража.

В покоях царила тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в камине. Императрица спала. Я застыл у порога, боясь шагнуть. Глядя на её лицо, которое годы и тяготы власти будто обходили стороной, я вспомнил день, когда она впервые взяла меня за руку. Её глаза тогда сияли янтарём – в них мерцали созвездия, точь-в-точь как те, на которые мы с братом Берхардом засматривались в детстве. Берхард сейчас, должно быть, в Совете, среди лордов. А я здесь. И она здесь – беззащитная, живая.

– К-кто здесь?.. – раздался тихий шёпот.

Едва она приоткрыла глаза, к моей шее прижалась холодная сталь. Глаза императрицы оставались острыми даже спросонья, а в голосе не было мягкости – только лёд.

– Кто здесь? Отвечай!

– Это я, госпожа. Корнелий.

– Корнелий? – Она опустила нож. – О Шестеро… что с твоим лицом?

Она вскочила с постели в одной сорочке. Не слушая моих попыток отстраниться, коснулась моей щеки.

– Объяснись. – Тон её зазвенел. – Что произошло? Где мой муж? Почему ты здесь один?

– Император… он… – слова вырывались с хрипом. – Ваш сын. Легендар. Он убил его в соборе.

Она застыла. Пальцы нашарили на столике шёлковый платок и сжали его до побелевших костяшек. Потом она молча коснулась моего лица тканью, и я зажмурился, чувствуя, как намокает шёлк – кровью, потом и тем, что я не мог остановить. Её дыхание прервалось. Губы дрогнули и сжались в тонкую линию.

Она смотрела сквозь меня бесконечно долго. А потом медленно убрала руку.

– Мирин всегда был слишком беспечен, – произнесла она тихо. Лишь на мгновение голос дрогнул. Линнея мягко, почти невесомо провела ладонью по моим волосам. – Лишь мои мольбы заставили его взять с собой хотя бы тебя. Не вини себя в смерти того, кто давно избрал свой путь.

– Но Легендар… он не остановится! – Осознание, что убийца уже на пути сюда, заставило меня вскочить. – Он придёт за вами! За ребёнком!

Я смотрел на неё и видел, как ледяное сияние в её глазах становится беспощадным. Тот самый янтарный огонь, но без безумия её сына.

– Поверь, я знаю это лучше тебя. – Она выпрямилась. – Если мой сын решил воскресить худшие из наших обычаев… что ж. Пусть он захлебнётся в той крови, которую вознамерился пролить.

Она замолчала. Легендар ещё не знал, что сегодня он проиграл. А я уже знал – глядя на неё, я видел не жертву. Я видел ту, что поведёт охоту на него. Кровь на моём лице остывала, затягиваясь коркой, и впервые за эту ночь я перестал дрожать.

Глава 1

Винирион

30 Жнис 969 года, город Лоронин

Пот из-под капюшона щипал глаза. Я шагал к темнице, и к липким подошвам прилипала горячая пыль. Капюшон спасал не от чужих глаз, а от солнца, что висело над Лоронином раскалённым грошом. Кулон качнулся под рубахой, холодный. Тот самый, что мать дала перед отъездом в Фольт.

Темница начиналась с низкой кованой двери, осевшей в землю так глубоко, что порог пришлось перешагивать. Из проёма тянуло плесенью и мокрым камнем. На мгновение я задержался. Там, наверху, ещё дрожал раскалённый воздух, а здесь, внизу, я не видел собственных ног.

– Стоять, – преградил путь стражник.

Я сунул ему серебряную марку, зажатую в потной ладони. Он подбросил монету, хмыкнул – и убрал копьё.

С каждым шагом дневной свет таял. Темнота сгущалась не только снаружи – она просачивалась внутрь, в грудь. Воняло кислым потом немытых тел и плесенью. Запах прилип к нёбу, я дышал ртом, но легче не становилось.

Вдоль камер тянулись ржавые прутья. Из темноты смотрели. Я слышал дыхание, шёпот, иногда – тихий, захлёбывающийся плач. Кто-то просунул скрюченные пальцы сквозь решётку, попытался ухватить край моего плаща. Я дёрнулся, ускорил шаг. Отец. Мне нужен был отец.

В самой дальней камере, в углу, где плесень цвела жирными пятнами, я увидел его. Осунувшаяся фигура в очках. Одно стекло пересекала трещина – я помнил, как он уронил их на каменный пол в первый день ареста. Он сидел, уставившись в стену. Пальцы бездумно тёрли друг о друга, будто всё ещё пытались отмыть чернила, въевшиеся за годы писарской службы, – только теперь под ногтями была не тушь, а грязь.

Я прижался лбом к холодному железу. Запах немытого тела и болезни ударил в нос.

– Отец… Это я. Винирион.

Голос прозвучал жалко, совсем не так, как я репетировал.

Он медленно поднял взгляд. Зелёные глаза, когда-то ясные, теперь были выцветшими. На миг в них вспыхнуло узнавание. Он рванулся к решётке, но тут же осел на грязную солому – ноги не держали. Я дёрнулся, ударился локтем о прут, боль отрезвила. Его пальцы, дрожа, вцепились в прутья. Я видел, как побелели костяшки.

Я просунул свёрток с едой, поддержав его руку, чтобы хлеб не рухнул в жижу. Кожа отца была сухой и горячей.

– Ты слишком рискуешь, Винирион… – прохрипел он. – Но всё равно… спасибо.

Я смотрел на сломанные очки, на грязь под ногтями, на синяки от кандалов.

– Как мать? – спросил он, с трудом проглатывая сухой кусок.

– С каждым днём всё хуже.

Отец опасливо покосился на дверь, подался вперёд. От него пахнуло болезнью, горячее дыхание обожгло мне щеку – я не отстранился.

– Вчера я слышал разговор стражи, – прошептал он. – На центральной площади уже складывают костёр. Генерал Новусай хочет устроить показательную казнь. Через пять дней всё будет готово.

В ушах зашумело. Собственное сердце заглушило его голос – я видел, как шевелятся его губы, а слышал только гул. Новусай. Костёр. Пять дней.

Я сунул руку за отворот плаща. Сжал кулон. Грани впились в ладонь. Тёплая кровь закапала на грязный пол.

Отец опустил взгляд. Увидел капли, расползающиеся по камню. Потом отвёл глаза – медленно, будто у него не осталось сил даже на этот жест. Губы дрогнули, но он ничего не сказал. Просто закрыл глаза и кивнул – едва заметно.

Я не чувствовал ничего. Только пустоту – глухую, холодную, словно кулон вытянул всё разом.

Покашливание стражника вывело меня из оцепенения. Пора было уходить. В камере стало темнее. Я различил только блик на треснувшем стекле очков.

– Я бы на твоём месте больше здесь не появлялся, – негромко сказал стражник у выхода.

Я вздрогнул. В его взгляде читалась жалость. Жалость – чтоб ей в Марловазе сгинуть. Я протянул вторую марку. Он не взял – просто отступил в тень, но в последний миг я поймал его взгляд. Он не отводил глаз. Смотрел мне вслед, пока я поднимался по ступеням.

Я шагнул в палящий зной. Жнис дышал городу в затылок. Марка всё ещё была в потной ладони – я так и не убрал её.

Улицы Лоронина казались вымершими. Редкие прохожие жались к стенам. Из центра города доносился мерный, отчётливый стук топоров – там, на главной площади, работали плотники. Сколачивали костёр, и стук от этого не делался тише. Я шёл, не оборачиваясь.

Дома пахло застоявшейся сыростью. Мать встретила меня на пороге – поседевшая, с тонкими ледяными руками. Она обняла меня, и я почувствовал, как дрожат её пальцы. От неё пахло сушёной мятой – она всегда заваривала её, когда беспокоилась, хотя мята давно кончилась.

Мы прошли на кухню. Я сел напротив и заглянул в её янтарные глаза – точное отражение моих собственных. Мне всегда казалось, что соседи видят в них угрозу, а не просто цвет глаз, и сторонятся из-за этого. Но сейчас в них не было ничего, кроме усталости.

– Как отец? – спросила она.

Я не хотел пересказывать услышанное. Но неведение было бы страшнее. Я выложил всё прямо.

– На центральной площади готовят костёр. Через пять дней всё будет кончено.

Её пальцы сжали край стола, побелели – и разжались. Она подошла к очагу, зачем-то коснулась остывшего сосуда – привычка, оставшаяся от прежней жизни, где ещё была мята и был смысл греть воду. Провела ладонью по моей щеке – быстро, почти испуганно – и ушла. Дверь в спальню закрылась с тихим щелчком, не хлопнула, просто отделила её от меня.

Щека ещё горела от её прикосновения. Я не вытирал его – просто сидел и слушал. За дверью не плакали. Там было тихо, и эта тишина была страшнее любого крика.

Я перевёл взгляд на очаг. Сосуд был холодным. Мать не заваривала мяту – она просто стояла здесь и ждала меня.

Глава 2

Винирион

4 Винириона 969 год, город Лоронин

Толпа гудела – вязко, плотно, забиваясь в уши и мешая думать. Вечерний зной так и не спал, раскалённый воздух дрожал над камнями, смешиваясь с запахом пота и кислого вина. Я пробивался локтями, не глядя на лица, чувствуя только толчки и глухое сопротивление чужих тел. Кто-то наступил мне на ногу, кто-то толкнул в плечо – я не оборачивался. Люди стояли так плотно, что между ними нельзя было протиснуться, не коснувшись чужого пота, чужого дыхания, чужого возбуждения.

В центре площади высился костёр. Гора поленьев, сложенных конусом, остро разила смолой. Я сглотнул. В пересохшем горле саднило. В висках застучало, и я привычным движением нашарил под рубахой кулон. Камень был холодным. Пока только холодным.

Мать в последние дни почти не вставала. Лицо осунулось, пальцы побелели. Я смотрел на неё утром – она даже не открыла глаз, когда я заговорил. И сейчас, глядя на поленья, пропитанные смолой, я думал только о том, что она не выдержит ещё одного удара.

Я сжал камень до боли. Холод хлынул в ладонь, поднимаясь к сердцу – медленный, парализующий. Страх за мать отступил, стал чужим, словно я смотрел на него сквозь мутное марево над костром.

Как работает камень, я не понимал. Тайное наследство, доставшееся от её матери. Единственная опора в мире, где всё пошло прахом.

На край эшафота вышел человек. Тёмные волосы, глубоко посаженные карие глаза – такие не встретишь в Лоронине. Таомелиец. Кожа смуглая, обветренная, нос с горбинкой. Солдаты вытянулись перед ним, и я понял: это он. Тот, о ком говорили шёпотом, кого проклинали в кабаках и чьё имя матери использовали, чтобы пугать детей. Генерал Новусай.

Он поднял руку – не резко, а медленно, почти лениво, – и площадь стихла. Тишина легла на толпу плотно, как крышка гроба.

– Жители Лоронина! По приговору военного суда за измену, мятеж и попытку подрыва устоев...

Голос звучал ровно, без эмоций. Я перестал дышать. Каждое слово падало в меня, как камень в колодец. Он читал приговор так, будто зачитывал список припасов для гарнизона.

– ...виновные приговариваются к наказанию объятием Жнис!

Толпа вздохнула – единым, жадным выдохом сотен глоток. Я видел, как люди подаются вперёд, как загораются их глаза. Они ждали зрелища. Женщина рядом со мной привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть. Мужчина позади неё облизнул губы. Я отвернулся.

Тяжёлые двери ратуши отворились. Солдаты вывели пятерых. Кандалы гремели по булыжнику – позорный, мерзкий звук. Я смотрел только на отца. Он шёл без очков, прищурившись от закатного солнца, и его взгляд блуждал по толпе. Не искал меня – я знал. Молился, чтобы меня здесь не оказалось. Губы его едва шевелились.

Их привязывали к столбам долго. Слишком долго. Каждое движение солдат было мучительно-чётким, как в дурном сне. Верёвки врезались в запястья. Хворост хрустел под ногами. Один из осуждённых, молодой парень, кричал и вырывался, пока ему не заехали древком копья в живот. Другой плакал. Третий молился. Четвёртый просто стоял с закрытыми глазами. Отец молчал. Только пальцы его дрожали – мелко, неостановимо.

Чья-то рука сжала мой локоть. Железной хваткой.

– Стой, дурак.

Я обернулся. Бьер – стражник, что пропускал меня в темницу. Лицо у него было белое, как первый снег. Он тяжело дышал – видно, пробивался ко мне через всю толпу.

– Посмотри наверх.

На крышах, на карнизах – везде: арбалетчики. Десятки нацеленных в толпу болтов. Один неверный жест – и начнётся бойня. Я видел, как один из них, на крыше пекарни, поправлял прицел, переводя его с одного скопления людей на другое. Размеренно, словно на стрельбище.

– Уходи, Винирион. Ты ничего не изменишь. Только себя погубишь – и мать оставишь одну.

Я вырвал локоть. Слова долетали откуда-то издалека, не задевая. Я не мог уйти. Не мог бросить его одного в этой своре. Я обязан был смотреть. Запомнить каждую секунду, каждую искру. Если я сейчас отвернусь – кто тогда запомнит?

Солдат поднёс факел. Я видел, как дрожит его рука – то ли от страха, то ли от важности момента. Пламя беспокойно металось на ветру. Солдат медлил, пламя лизало край хвороста и гасло. Новусай вырвал у него факел и швырнул сам – резко, почти брезгливо. Он не смотрел на осуждённых. Он смотрел на толпу – проверял реакцию.

Огонь взревел. В один миг он поглотил всё: дым, надежду, молитвы. Воздух наполнился запахом палёной шерсти и горелой плоти. Толпа взвыла. Кто-то кричал от ужаса, кто-то – от восторга, и эти крики смешивались в нестройный гул. Какая-то женщина, прижимая к себе ребёнка, выкрикивала проклятия. Старик рядом размахивал клюкой и славил Императора.

Я ничего не слышал. Я смотрел, как фигура отца чернеет, теряет форму, оседает в ревущем золотистом мареве. Жар опалял лицо даже на расстоянии. Кулон на груди стал ледяным. Он вытягивал из меня всё – боль, ярость, страх. Оставлял только холодную, чистую ненависть.

Бьер схватил меня за плечи и развернул прочь от костра. Я не сопротивлялся. Ноги переставлялись сами. Его голос гудел над ухом, но слов я не разбирал. Мы пробивались сквозь толпу, а люди всё тянули шеи, всё не могли насмотреться на пламя. Потом они исчезли – остались только улицы, серые, пустые, плывущие мимо. Я не запомнил, как мы добрались до дома. Только холод кулона на груди. Только он оставался настоящим.

В доме было тихо. Неправильно тихо. Я стоял на пороге, чувствуя, как бьется кулон, и не решался войти. Бьер вошёл первым. Его шаги простучали по коридору, и каждый стук отдавался в голове.

– Госпожа Айден?

Ответа не было. Я прошёл в спальню. Мать лежала на кровати, на боку, поджав колени к животу – так, как засыпала в последние дни. Но сейчас в этой позе было что-то неестественное, окончательное. Слишком неподвижное. На лице застыла привычная маска боли, ставшая вечной.