Грехопадение: Крылья нового Эдема

Его отпустили на пятый день. Он не знал, почему. Может быть, они решили, что он совсем не опасен. Может быть, они хотели использовать его как приманку. Может быть, они просто забыли о нём. Он не знал. Но он вышел из Дома Праведного Суда живым, и это было хуже смерти.

Теперь он был один. Его мастерская всё ещё стояла там. Его инструменты всё ещё ждали его рук. Но всё было иначе. Янниса не было. Вместо него пришёл этот юный, неуклюжий парень, который смотрел на него с надеждой, которую Ной не мог вынести.

Глина в его руках треснула. Ной уставился на обломки, чувствуя, как внутри, в груди, поднимается ярость. Она была горячей, как расплавленный металл, и она заполняла его, не оставляя места ни для чего другого. Он швырнул глину в стену, и она глухо ударилась о камень, оставляя на нём мокрое, бесформенное пятно.

— Опять, — раздался голос за спиной. Тихий, робкий, почти виноватый. — Опять ты сломал

Ной не обернулся. Он знал, кто это. Дьякон. Новый напарник. Юный, неуклюжий, с вечно испуганными глазами и руками, которые дрожали, когда он брался за работу. Ему было, наверное, около двадцати циклов, может, меньше. Он был похож на Еву — такой же худой, с бледной кожей и взглядом, который пытался казаться смелым, но выдавал страх.

— Заткнись, — бросил Ной, не повышая голоса. — Делай свою работу.

Дьякон замолчал. Он стоял у верстака, сжимая в руках кусок глины, и его пальцы, тонкие, нервные, дрожали. Он смотрел на Ноя, и в его глазах была надежда. Надежда на то, что Ной может его спасти. Надежда на то, что он не один.

Ной отвернулся, чувствуя, как внутри закипает гнев. Он знал, что Дьякон не виноват. Знал, что парень просто пытается выжить, как и все. Но Ной не мог смотреть на него. Потому что каждый раз, когда он смотрел на Дьякона, он видел себя. Таким же. Сломленным. Испуганным. Таким, каким он стал после того дня.

Он снова взял глину. Глина скользила между пальцами, холодная и податливая, и он чувствовал, как она принимает форму. Миска. Простая, грубая, такая же, как тысячи других. Руки двигались сами, без участия мозга, и это было единственное, что держало его на плаву.

Но мысли всё равно возвращались к одному.

Я выдал их, — думал он, и слова эти бились в висках, как птица в клетке. — Я рассказал им всё.

Он сжимал глину, чувствуя, как она трескается под пальцами, как влага стекает по рукам, оставляя мокрые следы.

Теперь они будут использовать меня. Они следят за мной. Каждый мой шаг известен им. Каждое моё слово. Каждая мысль.

Он не знал, как они это делают. Не знал, есть ли у них способ читать его мысли, или они просто следят за ним, ждут, когда он сделает ошибку.

— Ной, — снова раздался голос Дьякона. — Ты ты в порядке?

Ной резко повернулся. Его глаза, серые, уставшие, встретились с глазами Дьякона, и в них, в этих глазах, было столько злости, что парень отшатнулся.

— Я сказал, заткнись! — закричал Ной, и его голос эхом разнёсся по мастерской. — Делай свою работу и не лезь ко мне!

Дьякон опустил глаза. Его руки дрожали, и он сжал глину так сильно, что она начала расползаться между пальцев. Он не смотрел на Ноя. Он смотрел в пол.

Ной отвернулся, чувствуя, как внутри, в груди, поднимается тошнота. Он не хотел кричать на него. Он не хотел быть таким. Но он не мог остановиться. Не мог контролировать себя. Каждый день, каждый час, каждое мгновение он чувствовал, как кто-то смотрит на него. Как кто-то ждёт. Как кто-то знает всё, что он делает.

Он смотрел на свои руки. На глину, которая всё ещё была у него в пальцах, на мозоли, которые покрывали его ладони, на шрамы, оставленные цепями. Он думал о Яннисе. О том, как он стоял на площади, и кричал имя Евы. Как он упал, пронзённый кулаком ангела.

Я должен был умереть с ним.

Он знал, что Дьякон наблюдает за ним. Знал, что парень стоит там, молчит, боится сказать что-то ещё. И это знание было почти хуже всего остального. Потому что он был один. Совсем один.

И он знал, что ангелы всё равно найдут Еву. Рано или поздно. И когда они это сделают, он будет виноват. Всё, что случится, будет его виной.

А Бри...

Бри пропала. Ной понял это не сразу — слишком много всего произошло, слишком много событий обрушилось на него, как лавина. Только через несколько дней, когда шок начал проходить, когда вопросы ангелов стали более навязчивыми, более конкретными, он вдруг осознал: Бри нет. Её не было на площади. Её не было дома. Её не было нигде.

Ангелы спрашивали о ней. Они задавали вопросы о её привычках, о её друзьях, о том, где она могла бы спрятаться. Ной чувствовал, как печать на его лбу вспыхивает, когда они произносили её имя, как она заставляет его говорить, выплёвывать слова, которые он хотел оставить при себе. Но он ничего не знал о Бри. Совсем ничего. Она была наименее близка с ним, чем с остальными. Ева была сердцем их маленькой группы, Яннис — её стержнем, а Бри Бри была тенью, которая всегда была рядом, но никогда не была в центре.

Ной знал, что она работала на плантации, что она жила вместе с Евой в их старой лачуге, что она боялась ангелов больше, чем кто-либо. Он знал, что она была пухленькой, с вечно растрёпанными светлыми кудрями и глазами, которые смотрели на мир с испуганным любопытством. Он знал, что Ева любила её, что она защищала её, как младшую сестру, хоть та и была старше самой Евы. Но он никогда не был с ней близок. Он никогда не знал её по-настоящему.

А теперь она пропала.

Ангелы допрашивали его о ней, и он чувствовал, как печать сжимает его сознание, вырывая из него информацию, которой у него не было. Он говорил им: «Я не знаю, где она. Я не знаю, что с ней случилось. Я не знаю, почему она не выходит на работу». Он повторял это снова и снова, и его голос был ровным, совершенно неосознанным. И в конце концов ангелы оставили его в покое. Поняли, что он действительно ничего не знает.

Но он думал о ней. Каждый раз, когда в мастерской становилось тихо, когда глина застывала в его руках, он думал ещё и о Бри.

Что с ней случилось? — спрашивал он себя. — Неужели она сбежала? Тогда почему одна? Почему не с нами? Почему она не пришла на площадь, чтобы помочь Еве?

Он знал, что Бри боялась. Бри всегда боялась ангелов, боялась печати, боялась даже говорить о свободе вслух. Но она никогда не была трусихой. Она была смелой в своей робости. Она держалась за Еву, как за якорь, как за единственное, что связывало её с этим миром.

Он не хотел думать о худшем. Он не хотел думать о том, что Бри на самом деле могла быть схвачена, как и он. Что она могла быть в камере, в Доме Праведного Суда, и её пытали. Что она могла быть мертва. А ангелы просто издевались над ним.

Ной сжал глину, чувствуя, как она трескается под пальцами. Он хотел проверить дом Бри и Евы. Хотел пойти туда, осмотреться, найти хоть какой-то след, хоть какую-то зацепку. Но он знал, что это бесполезно. Ангелы уже наверняка несколько раз обыскали этот дом, каждый уголок, каждую щель. Если там что-то и было, они уже нашли это. Или уничтожили.

— Ной, — раздался робкий голос Дьякона за спиной. — Ты ты слышал, что я сказал?

Ной вздрогнул, вырываясь из оцепенения. Он обернулся и посмотрел на Дьякона — на его юное, испуганное лицо, на его руки, которые дрожали, сжимая глину.

— Нет, — сказал Ной, и голос его был низким, как рык. — Я не слышал.

— Я я сказал, что хочу пойти домой, — прошептал Дьякон. — Мне нужно отдохнуть. Я устал.

Ной смотрел на него, и внутри, в груди, закипала злость. Он хотел закричать на него, сказать, что он не имеет права уставать, что он не имеет права жаловаться, что он — просто мальчишка, который ничего не знает о настоящей усталости. Но он не сделал этого. Он просто отвернулся.

— Иди.

Дьякон не заставил себя ждать. Он быстро вышел из мастерской, и дверь за ним закрылась с тихим стуком. Ной остался один.

Ной никогда не думал о мести. По крайней мере, он так считал. Месть — это удел слабых, тех, кто не может принять боль и превратить её в нечто иное. Он всегда презирал это чувство, считал его пустым, бесполезным, разрушительным. Яннис часто говорил: «Месть не возвращает мёртвых. Она только убивает живых». Ной запомнил эти слова. Он повторял их себе, когда ангелы забрали Еву, когда стоял на коленях у тела Янниса, когда он сам сидел в камере и чувствовал, как печать вырывает из него слова. Месть не вернёт их. Месть не изменит прошлое. Месть — это пустота.

Но он и сам не понял, когда это чувство начало прорастать в нём. Как сорняк, который появляется из трещины в камне, незаметно, неумолимо. Сначала это была просто боль — тупая, ноющая, которая не проходила, сколько бы он ни работал, сколько бы ни пытался забыться. Потом к боли примешалась злость — горячая, горькая, она заполняла его, когда он смотрел на свои руки, на глину, на пустую мастерскую. А потом, незаметно, злость превратилась во что-то другое. Во что-то, что ждало своего часа.

Ной не знал, что он здесь делает. Сегодня он взял выходной. Редкое право, которое каждый работник Зоны Возделывания мог использовать раз в цикл. Он не сказал никому, куда идёт. Не оставил записки. Не предупредил Дьякона. Он просто вышел из мастерской, когда небо на востоке только начинало светлеть, и пошёл туда, где начинались поля плантаций.

Утро было холодным. В последние дни воздух стал колким, с тонким, едва заметным морозцем, который оседал на траве инеем. Ева, если бы была здесь, наверное, сказала бы, что конец цикла близко. Что земля замрёт на несколько недель, давая работникам передышку. Но Евы здесь не было. Она была где-то там, за Стеной, в Зоне Отверженных, и Ной не знал, жива ли она, свободна ли, или уже давно была убита каким-нибудь случайным диким животным, которых за Стеной было намного больше.

Плантации простирались перед ним. Стебли всё те же, тянулись к небу, и между ними, согнувшись, двигались фигуры. И он уже собирался уйти, когда увидел его. Дорион. Его фигура выделялась среди остальных, массивная, грузная, и он двигался с той же уверенностью, как будто ничего не случилось. Как будто Ева не была приговорена на казнь. Как будто он был хозяином этого мира.

Ной остановился. Он стоял недалеко от начала первой плантации, скрытый за грузом камней и кустов, и смотрел на Дориона. Он не знал, что он здесь делает. Он сказал себе, что ищет Бри. Это было его оправдание, его защита, если ангелы заметят его. Он ищет Бри, свою подругу, которая пропала. Это звучало правдоподобно. Это звучало почти безопасно.

Но он знал, что это ложь. Он знал, что пришёл сюда не ради Бри. Он пришёл сюда ради него. Ради человека, из-за которого всё началось. Из-за которого они потеряли Еву. Из-за которого Яннис мёртв.

Ной смотрел, как Дорион работает. Он двигался медленно, но уверенно, срывая листья, проверяя стебли. Его лицо было спокойным, почти довольным. Он не боялся. Он не чувствовал вины. Он просто делал свою работу, как будто ничего не случилось. Как будто он не разрушил их жизни. Как будто он не был чудовищем.

Как будто не был покорным псом крылатых тварей.

Ной сжал кулаки. Он чувствовал, как ногти впиваются в ладони, как кровь приливает к лицу, как внутри, в груди, разгорается пожар. Он хотел подойти к нему, схватить его за горло, заставить его смотреть в глаза, заставить его понять, что он сделал. Но он не мог. Не здесь. Не сейчас. Ангелы следили за ним. Ангелы знали всё, что он делает.

Но он запомнил. Он запомнил каждое движение Дориона, каждую деталь его лица. Он запомнил, как тот стоял, как он двигался, как он улыбался. Он запомнил это, как запоминают врага, чтобы однажды встретиться с ним лицом к лицу.

Ной развернулся и пошёл прочь. Он шёл по тропе, и прохладный воздух обжигал его лицо. Он шёл, и в голове его пульсировала одна мысль — та, которую он не мог заглушить.

Он вернётся. Не сегодня. Не завтра. Но вернётся. И когда он вернётся, будет готов.

Вечный Храм

Свет в Вечном Храме был другим. Не тем, тусклым и серым, что просачивался сквозь облака Небесного Доминиона, — золотым, тягучим, как мёд. Он лился из высоких окон и падал на полированный мрамор пола, превращая его в зеркало. Тишина здесь была наполненной веками, молитвами. Казалось, воздух здесь застыл, как вода в леднике, и даже время текло иначе — медленно, величественно.

Задкииль стоял у окна, которое выходило на Зону Покоя. Отсюда, с высоты Храма, она казалась игрушечной — аккуратные белые дома, ровные улицы, зелень, которая никогда не увядала. Люди двигались по ней, как муравьи, и их жизнь была такой же предсказуемой, как движение воды в каналах. Они не знали страха. Они не знали сомнений. Они были идеальны. Идеально пусты. Идеально послушны.

Его пальцы, длинные и бледные, медленно скользили по косе. Белые волосы, перехваченные тремя золотыми кольцами, струились сквозь них, как песок. Он гладил их, не замечая этого жеста — он был слишком привычным. Золотые глаза смотрели на Зону Покоя, но видели они другое. Видели прошлое. Видели ошибки. Видели девушку.

Ева.

Он не мог выбросить её из головы. Её лицо, глаза, голос, когда она стояла перед ним, не моля о пощаде. Как такое могло случиться? Как она могла всё это время жить без печати? Это было невозможно. Печать ставилась каждому младенцу, каждому ребёнку, рождённому в Доминионе. Она была частью порядка, частью закона. И всё же она была. Чистая. Пустая. Свободная.

Задкииль чуть наклонил голову, и его пальцы замерли на косе. В его золотых глазах мелькнула тень странного, чужеродного чувства, которого не должно было существовать в его груди. Он был высшим существом в этом мире. Он не должен был чувствовать ничего, кроме уверенности. Ничего, кроме порядка. Но это чувство — оно было там. Оно росло, разрасталось, как трещина в стене, которую он не мог заделать.

Её родители, — подумал он, и эта мысль была холодной, как сталь. — Они должны были быть теми, кто скрыл её. Теми, кто отказался от порядка. Предателями. Но как им это удалось?

Он не знал ответа. И это раздражало его больше, чем само существование девушки. Он был Иерархом. Он был создателем порядка. И кто-то, где-то, обманул его. Обманул его систему. Обманул его самого. Эта мысль неприятно впивалась в его сознание.

Его губы, тонкие и бледные, изогнулись в горькой усмешке. Он вспомнил Каина. Того, кто должен был умереть. Того, кто был мёртв. Того, кого он сам убил ещё до первого цикла, когда тот стоял на коленях и смотрел на него пустыми глазами. Но Каин был жив. Воскрешённый. Силами того, кого Задкииль заточил в недрах собственного Храма.

Ауриэль.

Имя прозвучало в его голове, как эхо давно забытой молитвы. Задкииль закрыл глаза, и перед ним встало родное до боли лицо. Золотые волосы, струящиеся по плечам. Глаза, которые когда-то были такими же, как его собственные, золотыми, но потом стали другими — тёмными, как ночь. И голос. Тот самый голос, который когда-то говорил: «Мы должны защитить их. Защитить».

Воспоминания одолели его. Он видел Ауриэля таким, каким он был в первый день, когда они спустились на землю. Его крылья были белыми, как снег, и они сияли так ярко, что на них было больно смотреть. Он смеялся. Улыбался. Он говорил: «Мы дадим им надежду, Задкииль». И Задкииль верил ему. Он верил ему, потому что он был его другом. Его братом. Его спутником в этом бесконечном путешествии.

Но всё изменилось, когда он стал свидетелем первого убийства. Первого братоубийства. Не первого греха, нет, далеко нет. Но именно тогда и случилось самое настоящее Грехопадение. Не тогда, когда Ева и Адам осознали свою наготу, а когда их первенец, старший сын по имени Каин, начал вечную цикличность жестокости и насилия.

И все последующие люди стали жадными, злыми, жестокими. Они убивали друг друга за еду, за воду, за глоток воздуха. Они предавали друг друга. Они разрушали всё, что строили. И Задкииль понял, что они не заслуживают свободы. Они заслуживали порядка. Они заслуживали того, чтобы их направляли. Чтобы их контролировали. Чтобы их защищали от них самих.

Ауриэль не согласился. Он сказал, что люди имеют право на ошибку. Что свобода — это не подарок, а право. Что они должны дать им шанс. Задкииль не мог понять его. Он пытался убедить его, объяснить, что он не прав. Но Ауриэль был упрям. Он был таким же упрямым, как и в тот день, когда они впервые встретились.

И тогда Задкииль сделал то, что должен был сделать. Он заточил его. В недрах собственного Храма. В цепях, которые никто не мог разорвать. Он сделал это, чтобы защитить порядок. Чтобы защитить Доминион. Чтобы защитить всех.

Но теперь он смотрел на Зону Покоя и чувствовал странное, почти неуловимое беспокойство. Что-то внутри него шевелилось, как змея, которую он не мог раздавить. Он не знал, что это было. Не понимал, откуда оно взялось. Он был Иерархом. Он был создателем этого мира. И он не должен был чувствовать ничего, кроме уверенности в своей правоте. Но оно было там. И оно не уходило.

— Господин, — раздался голос за спиной. Тихий, вкрадчивый, как шелест пергамента.

Задкииль не обернулся. Он знал, кто это. Малхиор — маленький ангел с двумя короткими крыльями, похожими на обрубки, и лицом, напоминающим сморщенный плод. Он был преданным, как верный пёс, и всегда появлялся тогда, когда его не ждали.

— Я не звал тебя, — сказал Задкииль, и его голос был ровным, без эмоций.

— Я знаю, господин, — ответил Малхиор дрожащим от почтения голосом. — Но к вам пришёл Серафим Авель. Он говорит, что вы звали его.

Задкииль повернулся. Серафим был бледным, как всегда, его короткие белые волосы были аккуратно уложены, и на его лице не было ни тени эмоций. Он смотрел на Иерарха, и в его взгляде читалась та же холодная преданность, что и всегда. Но в его голубых глазах мелькнула тень вопроса.

— Вы меня звали, Иерарх?

Его золотые глаза встретились с глазами Авеля, и в них, в этих золотых глазах, не было ни гнева, ни приказа. Было что-то другое. Что-то, что заставило Авеля затаить дыхание. Изучение. Исследование. Будто Иерарх видел его впервые и пытался разглядеть в нём что-то, что было скрыто от глаз других. Не сходство, нет. Он искал противоположность. Он искал черты, которые разделяли Авеля и Каина. Черты, которые делали их разными. Далёкими. Врагами.

Авель нахмурился. Он чувствовал, как по спине пробегает холод, как внутри, в груди, закипает напряжение. Он не понимал, что делает Иерарх. Не понимал, зачем он смотрит на него так, будто видит сквозь него кого-то другого. Но он не отвел взгляда.

— Иерарх? — произнёс он, в голосе послышалось лёгкое напряжение.

Задкииль не ответил. Он подошёл ближе, и его шаги эхом разнеслись по залу. Он слишком близко остановился от Авеля, и его холодный, как звёздный свет, взгляд впились в него. Его фигура нависала над Серафимом, как тень горы, как предвестник бури. В нём не было той привычной холодной отстранённости, которую Авель привык видеть, — была угроза. Древняя, тягучая, как яд, который медленно просачивается в кровь.

— Ты знаешь, что это такое — сказал он, и его голос был низким и опасным. — Твой родной, единоутробный братец? Тот, кого ты хотел убить, но не смог?

Авель замер. Его челюсть сжалась, и он почувствовал, как мышцы на лице напрягаются, как дыхание становится глубже. Он смотрел в золотые глаза Иерарха, и в груди, закипала знакомая, горячая злость. Но он не позволил ей вырваться наружу.

— Я больше не считаю его своим братом, — признался он ледяным голосом.

Задкииль усмехнулся. Эта усмешка была тёмной, почти чудовищной. Его губы изогнулись в улыбке, которая не была улыбкой, — она была оскалом, обнажающим идеальные зубы. Он шагнул ещё ближе, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Авеля. Его дыхание, морозное, как ледяной ветер, коснулось кожи Серафима.

— Авель! — его голос сорвался на оглушительный крик.

Авель дёрнулся, но не отступил. Он почувствовал, как его руки сами собой уходят за спину, как пальцы сжимаются в кулаки, как ногти впиваются в ладони. Он опустил взгляд, не в силах больше смотреть в эти глаза, которые горели странным, почти безумным светом. Перемена в настроении Иерарха это всегда было опасно. Всегда непредсказуемо. Как погода перед бурей, как затишье перед ураганом, когда воздух становится тяжёлым, а тишина — угрожающей.

— Ты знаешь, кто он? — спросил Задкииль, и его голос стал тише, спокойнее, но от этого не менее угрожающим. В нём не было ярости — в нём была абсолютная, ледяная уверенность. Уверенность в том, что он прав. Уверенность в том, что Каин — не просто беглец. Что он — нечто большее. Что он — угроза всему, что Задкииль создал.

— Нет, — сказал Авель глухим голосом. — Я не знаю.

Задкииль усмехнулся — почти оскалился. Его тонкие губы изогнулись в улыбке, которая была как нож, — тонкая, острая, готовая полоснуть по горлу. Он отступил на шаг, развернулся и направился к своему трону в центре зала. Его шаги были медленными и каждый из них отдавался эхом, как удар колокола. Он шёл, как хищник, который знает, что добыча никуда не денется.

— Твой брат — это больше не человек и вовсе не ангел, как ты, — сказал он, и его голос эхом разнёсся по залу. — Это существо. Существо, которое можно сравнить с уроборосом, пожирающим собственный хвост. Он — начало и конец. Он — то, что должно было быть уничтожено, но выжило. Он — Антихрист.

Авель поднял голову. Он не понимал. Он не хотел понимать. Но слова, которые он услышал, впились в него, как когти, как клыки, как лезвия, которые оставляют раны, вечные, невидимые глазу.

— Вы правда верите в это? — спросил он, и его голос был тихим, но в нём чувствовалось напряжение. — Вы правда верите, что мой что Каин Антихрист?

Задкииль смотрел на него, и в его взгляде не было ни сомнения, ни вопроса. Только уверенность. Только знание. Только холодная, абсолютная вера в то, что он говорит правду.

— У него чёрные крылья, Авель, — сказал он тихо, но жёстко, убеждённо. — Тогда, на площади, его меч горел чёрным огнём. Он сам горел. Он — Задкииль замолчал, и его пальцы сжали подлокотники трона. — Он — тот, кто приходит ко мне в пророчестве. Тот, кто уничтожит всё, что я создал. Тот, кто разрушит порядок, который я установил. Он — не просто беглец. Он — конец.

Авель стоял неподвижно. В его голове крутились обрывки воспоминаний, фрагменты того дня, когда он стоял на площади и смотрел, как его брат поднимается в воздух с чёрными крыльями. Он помнил его глаза, чёрные, как бездна. Помнил его меч, который горел тёмным, пугающим светом. Помнил его голос, когда он пугающе сказал: «Я не уйду, пока Доминион не падёт». И в этом воспоминании была лишь одна пустота. Такая же, как в его груди.

Его пальцы, сжатые в кулаки, всё ещё дрожали от напряжения, которое не отпускало его. Он чувствовал, как холод, исходящий от Иерарха, проникает под кожу, оставляя после себя ощущение чужого прикосновения. Он не боялся. Он был Серафимом, правой рукой Иерарха, и страх был неведом ему. Но напряжение было. Оно висело в воздухе, как отрезвляющий запах перед бурей.

Задкииль сидел на троне, откинувшись на спинку, и его пальцы, длинные и бледные, покоились на подлокотниках. Он смотрел на Авеля, и в его глазах было льдистое, спокойное ожидание.

— Вы нашли следы? Следы Каина и той девушки, Евы?

Авель замер, чувствуя, как внутри, в груди, закипает знакомая, ноющая пустота. Он думал о том дне, когда они бежали с площади, о том, как Каин поднялся в воздух на своих чёрных крыльях, прижимая к груди слабое тело Евы. Он думал о том, как много отрядов он послал за ними — и как мало из них вернулось.

— Почти все отряды, посланные за ними, не вернулись, — сказал он глухим, почти беззвучным голосом. — Те, что вернулись, вернулись с пустыми руками. Они не нашли ни их, ни следов. Зона Отверженных слишком велика, слишком опасна. Дальше и глубже продвигаться туда такими малыми отрядами бесполезно и рискованно. Вы же прекрасно знаете о Сопротивлении.

Слово хрупко повисло в воздухе. Задкииль чуть наклонил голову, и в его золотых глазах мелькнула тень отвращения. Те, кто отказался от его порядка. Те, кто скрывался в тенях, кто жил в развалинах, кто ждал момента, чтобы нанести удар. Они были как сорняки, которые прорастали сквозь трещины в камне, как плесень в углах идеально чистой комнаты. Они не могли разрушить Доминион, но они могли ранить его. И это раздражало Задкииля больше, чем открытая война.