Грехопадение: Крылья нового Эдема

Иерарх кивнул, и его пальцы, длинные и бледные, снова скользнули по косе. Он смотрел в пустоту, в те самые тени, которые прятались между колоннами, и его взгляд вдруг стал мягче. Мягче, но не теплее.

— Мне даже жаль ту девчонку, — сказал он тихим, почти задумчивым голосом. — Еву. Она сама наверняка не подозревает, в чьих руках находится. Она думает, что её спас герой, что она свободна, что она наконец-то выбралась из клетки. Но она всего лишь перешла из одной клетки в другую. Из железной — в золотую.

Авель нахмурился. Его голубые глаза проследили за взглядом Иерарха и остановились на окне, за которым раскинулась Зона Покоя.

— Вы думаете, что рано или поздно он прикончит её, — понял Авель, напряжённо поразмыслив над его словами. — Почему?

Задкииль усмехнулся. Усмешка была холодной, как лёд, который скрывает под собой бездну. Он поднялся с трона.

— Хищного зверя нельзя приручить, — почти шёпотом начал он. — Можно лишь по маленькому кусочку его кормить, давать ему иллюзию сытости, иллюзию безопасности. Но рано или поздно зверь теряет терпение, теряет контроль. И вгрызается в долгожданную плоть со всей своей жестокостью, обглодав до косточек.

Задкииль вновь отошёл к окну. Он остановился у самого края, и его высокая фигура на мгновение заслонила свет, льющийся снаружи. Он глубоко вдохнул. Воздух в Храме был холодным, сухим, и он наполнял лёгкие, как вода, оставляя после себя ощущение пустоты. Задкииль закрыл глаза на мгновение, и его лицо, бледное и непроницаемое, стало ещё более отстранённым, ещё более далёким.

— Скоро подойдёт конец цикла, — сказал он, и его голос был тихим, почти задумчивым. — Я чувствую это. Воздух становится холоднее. Люди начинают сомневаться. Сомнение — это трещина, которая может разрушить даже самую прочную стену.

Он открыл глаза и повернулся к Малхиору, который всё это время стоял в тени, у самой колонны, ожидая любого приказа. Маленький ангел замер, когда взгляд Иерарха остановился на нём.

— Малхиор. Собери всех ангелов первого лика в Большом Зале. Немедленно.

Малхиор кивнул, и его глаза, маленькие и блестящие, как бусины, вспыхнули тревогой. Он не задавал вопросов. Он не колебался. Он просто развернулся и быстро, почти бесшумно, скользнул к выходу, исчезая в тени коридора.

Авель продолжал стоять у входа, следя глазами за Иерархом. Он не произнёс ни слова. Он не задал ни одного вопроса. Но его взгляд был внимательным, цепким, как у охотника, который изучает добычу. Он замечал мелкие детали, которые раньше ускользали от него. Замечал, как пальцы Задкииля сжимаются на подлокотниках трона чуть сильнее, чем обычно. Замечал, как его дыхание становится чуть глубже, чуть более прерывистым, когда он говорит о конце цикла. Замечал, как в его золотых глазах, всегда таких холодных и непроницаемых, мелькает тень чего-то далёкого.

И это наблюдение, это тихое, почти незаметное изучение, заставило его напрячься. Потому что если Иерарх начинал проявлять признаки беспокойства, это означало, что что-то было не так. Что-то, что даже он, Серафим, правая рука Иерарха, не мог предвидеть.

— Пора привести в движение нашу цель, — его голос эхом разнёсся по залу. — Пока люди не начали сомневаться и противиться сильнее. Пока они ещё верят, что порядок — это их спасение. Мы должны сделать их ещё более послушными, ещё более покорными. А тех, кто восстанет против — он замолчал, и его руки сжались в кулак, — мы утопим.

Авель замер. Слова Иерарха тяжело повисли в воздухе и он чувствовал, как они проникают под кожу, оставляя после себя мороз. Он знал, о чём говорит Задкииль. Знал, что значит «утопить». Знал, что это не метафора. Это было обещание. Предупреждение. Приказ.

— Ты знаешь, кто будет первым, — процедил Задкииль, не оборачиваясь. Его голос был приглушённым, но в нём слышалась сталь, которую не могли согнуть ни время, ни сомнения.

Авель сдержанно, мрачно кивнул.

— Я знаю, Иерарх. Я сделаю всё, что нужно.

Задкииль медленно повернулся. Его золотые глаза встретились с глазами Авеля, и в них не было ни благодарности, ни одобрения. Только каменная, невозмутимая решимость.

— Иди, — сказал он. — Готовься. Скоро начнётся новый цикл. И он будет последним для многих.

Глава 16: Alius mendacium

Небесный Доминион,

Зона Отверженных

Она не знала, где она.

Не знала, сколько прошло времени. Не знала, жива ли она ещё, или уже умерла, а это просто продолжение — тёмное, тягучее, бесконечное. Мысли текли, как вода сквозь пальцы, ускользали, распадались на куски, на обрывки, на звуки, которые не складывались в слова. Её сознание было похоже на разбитое зеркало — осколки того, что когда-то было целым, теперь лежали в беспорядке, отражая лишь обрывки света, обрывки памяти, обрывки её самой.

Темнота.

Всё, что она видела, была темнота. Она давила на глаза, на веки, на самую глубину сознания, и Бри чувствовала, как она проникает внутрь, заполняя каждую клетку, каждую щель, каждую трещину в её разуме. Она пыталась открыть глаза, но они не открывались. Или открывались, но видели только тьму. Ей казалось, что её глаза завязаны. Да, завязаны. Она чувствовала ткань, грубую, плотную, которая давила на веки, впивалась в кожу вокруг глаз, оставляя на ней пульсирующие следы. И рот тоже. Она чувствовала ткань, грубую, плотную, которая впивалась в губы, сжимала челюсти, не давала дышать полной грудью. Она пыталась вдохнуть глубже, но воздух проходил сквозь ткань тонкой, прерывистой струйкой, и каждый вдох давался с трудом, оставляя во рту привкус грязи и пота.

Запахи.

Сначала она не понимала, что это. Потом медленно, как сквозь туман, до неё дошло: земля. Влажная, холодная земля. Прелые листья. Гнилая трава. И ещё что-то, резкое, горькое, как дым, который просачивается сквозь щели в стенах. И запах пота. Чужого пота. Тяжёлого, кислого, как у пса, который долго бежал. Она чувствовала его, этот запах, он был повсюду, он окутывал её, проникал в ноздри, оседал на языке, даже сквозь ткань, завязанную на её рту. Бри чувствовала, как этот запах смешивается с запахом крови — её собственной? Чужой? — и это смешение делало её сознание ещё более мутным.

Звуки.

Где-то далеко, на краю сознания, слышались шаги. Тяжёлые, мерные, ритмичные. Хруст веток, шорох листьев, глухие удары ног о землю. И дыхание. Чужое, глубокое, прерывистое. Она слышала его, это дыхание, и знала, что оно принадлежит тому, кто несёт её. Иногда дыхание сбивалось, становилось чаще, и тогда она чувствовала, как её тело дёргается, как его удобнее перехватывают в чужих руках, как ветер касается её кожи, проникая под одежду, оставляя следы холода.

Она хотела закричать, но не могла. Рот был завязан. Она хотела вырваться, но не могла. Руки и ноги тоже были связаны. Верёвки, грубые и жёсткие, впивались в запястья, в лодыжки.

Воспоминания.

Они приходили обрывками, как разбитое зеркало, из которого торчат острые осколки. Ева. Она видела Еву — её лицо, бледное, искажённое страхом. Крики. Ангелы. Чьи-то крылья, белые, как снег, и золотая кровь, разлетающаяся брызгами. А потом — темнота. И чей-то голос, низкий, угрожающий, который произносил слова, которые она не могла понять. Она помнила, как её схватили. Помнила, как её тащили через поля, через лес, через руины.

Время.

Оно текло странно — как вода, которая застывает, а потом вдруг ускоряется. Иногда ей казалось, что прошла вечность. Иногда — что прошло всего несколько минут. Она не могла определить, где правда, а где ложь. Её разум был затянут густым туманом, и она не могла пробиться сквозь него к ясным мыслям. Она чувствовала, как её сознание скользит по поверхности, не в силах удержаться за что-то твёрдое, за что-то реальное.

Голоса.

Они доносились откуда-то сверху, сбоку, из ниоткуда. Иногда близко, почти над ухом, иногда далеко, как будто люди говорили в другом конце длинного коридора. Голоса были глухими, искажёнными, как будто доносились из-под воды, но иногда, в редкие моменты, они становились чёткими, почти понятными.

— Она ещё не очнулась, — сказал один голос. Низкий, хриплый, как скрежет камня. — Сколько можно её тащить?

— Терпи, Никон, — ответил другой. Тихий, ровный, почти безэмоциональный. — Мы идём уже пять дней. Завтра… завтра мы будем там.

— Она тяжёлая, — снова сказал первый голос, и в нём послышалось раздражение. — И воняет.

— Она не воняет, — ответил второй. — Это ты воняешь, Никон. Когда ты последний раз мылся?

— Когда мы в последний раз были в лагере, — огрызнулся первый. — И ты это знаешь.

— Тогда молчи и неси её.

Бри слышала, как слова просачиваются сквозь туман, как они оседают в её сознании, оставляя после себя странный, тяжёлый след. Она не знала, что они значат. Не знала, кто говорит.

Запахи.

Они стали сильнее. Дым. И ещё что-то — металл, железо, кровь. Бри почувствовала, как её тело напрягается, как сердце начинает биться быстрее. Она не знала, что это значит, но её тело знало. Оно реагировало на опасность, даже когда разум был затянут туманом.

Она почувствовала, как её опускают на землю. Грубо, без церемоний. Её тело ударилось о холодную, мокрую землю, и она почувствовала, как влага проникает сквозь одежду, как холод впивается в кожу. Кто-то наклонился над ней. Она чувствовала его дыхание — тёплое, тяжёлое. И запах — тот самый запах, который преследовал её весь путь.

Они шли уже больше дня.

Всё смешалось в один бесконечный, тягучий поток — серое небо, влажная земля, холодный воздух, который обжигал лёгкие при каждом вдохе. Ева просто шла, переставляя ноги, чувствуя, как каждая клетка её тела кричит о боли, о голоде, о сне, о том, чтобы просто остановиться и упасть. Рана от стрелы иногда кровоточила, пульсировала, заставляла останавливаться, и Еве казалось, что ещё чуть-чуть — и она умрёт от потери крови или заражения.

Раннее утро встретило их туманом. Он был густым, молочным, непроглядным, и он обволакивал лес, делая его похожим на мир, который существует только на границе сна и яви. Деревья вырисовывались из него, как призраки, их ветви тянулись к небу. Земля под ногами была влажной, холодной, она впитывала тепло, оставляя после себя только сырость и липкий холод. Воздух был удивительно ледяным, он проникал под одежду, под кожу, в кости, оставляя после себя дрожь, которую невозможно было унять.

Ева чувствовала себя пустой. Не просто уставшей, а по-настоящему опустошённой, как будто из неё вынули всё, что было важно. Она смотрела вперёд, на спину Каина, который шёл впереди, и на Руфь, которая вела их, и её мысли были такими же туманными, как тот лес, через который они сейчас шли.

Каин и Руфь, казалось, не чувствовали усталости. Они шли ровно, не сбавляя шага, и их дыхание было таким же ровным, как и их шаги. Руфь, с её цепкими большими глазами, то и дело косилась на Каина, как будто боялась, что он может сделать что-то в любой момент. Её движения были быстрыми, точными, и в них чувствовалась тренировка, которую Ева не могла понять. Она смотрела на Руфь и видела в ней ту же стойкость, ту же выносливость, что и в Каине. Они были как два хищника, которые привыкли к этой земле. Они не уставали. Они не жаловались. Они просто шли.

А она… она была просто человеком. Обычным человеком, который не был рождён для этого мира, который не был рождён для этого леса, для этого холода, для этого бесконечного пути. Она чувствовала, как её тело начинает сдаваться, как мышцы дрожат от напряжения, как голова кружится от голода. Она чувствовала, как её сознание начинает затягиваться туманом, таким же густым, как тот, что окружал их. Она хотела остановиться. Она хотела сесть на землю и просто закрыть глаза. Она хотела, чтобы этот кошмар закончился.

Но она шла. Потому что если бы она остановилась, она бы умерла. И она знала это. Знала, что Каин не остановится ради неё. Что Руфь не повернёт назад. Что она должна идти, даже если её тело кричит о пощаде.

Каин шёл впереди, с копьём в руках. Он шёл спокойно, но от него исходила странная мрачность, которая чувствовалась даже сквозь туман. Она была как тень, которая следовала за ним, как дыхание, которое он не мог скрыть.

Спустя всего лишь мгновение воздух изменился. Запах. Тонкий, едва уловимый, но отчётливый — запах дыма и пепла. Он был слабым, почти неощутимым, но он был там, просачивался сквозь туман, сквозь холод, сквозь сырость леса, напоминая о том, что где-то рядом горел огонь. Недавно.

Руфь остановилась. Она подняла руку, и в этом жесте было что-то, что заставило всех замереть. Руфь стояла, прислушиваясь, вглядываясь в туман, и её лицо, бледное и напряжённое, было обращено вперёд.

— Мы почти пришли, — сказала она тихо и осторожно. — В последний раз мы разбивали здесь лагерь. Отсюда отправилась группа к Небесному Доминиону.

Ева смотрела на неё, чувствуя, как внутри, в пустоте, закипает странное, почти болезненное чувство. Она не знала, что это было — надежда? Страх? Она не могла отличить одно от другого в этом тумане, который затягивал её сознание.

— Мне нужно проверить, — продолжила Руфь, и её голос дрогнул. — Если я приведу вас обоих сразу, они могут решить, что вы взяли меня в заложники. Или что я привела врагов. Я должна пойти одна. Сначала я скажу им, что вы здесь. Что вы — не угроза.

Она посмотрела на Каина, и в её зелёных глазах мелькнула тень страха. Она ждала его ответа, и в этом ожидании было что-то, что делало её похожей на птицу, которая замерла перед тем, как взлететь.

Каин смотрел на неё. Долго. Пристально. Его чёрные глаза, бездонные, как ночь, изучали её, проникали сквозь неё. Руфь замерла, и Ева видела, как её плечи напрягаются, как она сжимается под этим взглядом, как страх разливается по её телу. Но она не отвела взгляда. Она выдержала его.

Каин медленно кивнул. В этом кивке не было ни угрозы, ни обещания — только холодное, спокойное согласие.

— Иди.

Руфь выдохнула. Ева видела, как её плечи опускаются, как напряжение уходит из её тела, как она разворачивается и исчезает в тумане, становясь тенью среди теней. Её шаги были бесшумными, и через мгновение она растворилась в лесу, оставив после себя только тишину.

Ева стояла, чувствуя, как холод проникает в её тело, как туман обволакивает её, как мир становится всё более призрачным. Она сделала шаг вперёд, и мир качнулся. Её ноги подкосились, и она почувствовала, как падает, как земля уходит из-под ног.

Но она не упала. Сильные руки обхватили её, удерживая, не давая упасть. Она почувствовала их тепло — даже сквозь холод, даже сквозь туман, даже сквозь ту пустоту, которая заполняла её изнутри. Она подняла голову и увидела его лицо — близко, слишком близко.

— Ты на пределе, — голос Каина был ровным, почти безэмоциональным, но там… где-то глубоко внутри она услышала нотку досады.

Она хотела сказать, что она в порядке, что она может идти, что ей не нужна помощь. Но слова застряли в горле, и она просто стояла, чувствуя, как его руки сжимают её плечи, как тепло его тела проникает сквозь тонкую рубаху, как мир вокруг неё сужается до одной точки — до его лица, до глаз, до дыхания.

Он снял с себя плащ. Ева не заметила, как он это сделал — просто в какой-то момент плаща на нём уже не было, а его руки накидывали ткань на неё. Она чувствовала, как плащ обволакивает её, как его тепло, чужое, но странно успокаивающее, проникает в её тело. Запах — ладан, древняя пыль и кровь, — окружил её, как кокон.

— Спасибо, — прошептала она почти беззвучно.

Каин не ответил. Он не убрал руки с её плеч. Он стоял, смотрел на неё, и его глаза, чёрные, бездонные, изучали её лицо. Он не говорил ни слова — он просто смотрел, и в этом молчании было что-то, что заставило её сердце биться быстрее.

Ева чувствовала его дыхание на своей коже. Оно было тёплым, и касалось её лица, как прикосновение ветра, который вовсе не был стылым или зябким. Она чувствовала его близость — не физическую, а ту, которая была глубже, ту, которая проникала сквозь неё, как свет сквозь воду.

Она смотрела на него, на его лицо, и замечала детали, которые раньше ускользали от неё. Шрам, вертикально пересекающий уголок его губ — старый, белый, как нить, которая навсегда изменила его лицо. И веснушки. Едва заметные, почти невидимые, но они были там — на его носу, на его скулах. Она никогда не думала, что у него могут быть веснушки. Они делали его лицо почти человеческим, почти уязвимым. И его глаза — чёрные, как ночь, как бездна, как сама пустота. Они смотрели на неё, и в них, в этих глазах были только внимание и изучение.

Он изучал каждую черту её лица, каждое движение её глаз, следил за каждым вдохом и выдохом. Она видела, как его взгляд скользит по её коже, по её губам, и в этом взгляде было что-то, что она не могла понять. Но она чувствовала это. Она чувствовала, как это касается её, как это проникает под кожу, оставляя после себя странный, почти болезненный след.

Она не могла отвести взгляд. Она смотрела на него, чувствуя, как время застывает, как мир вокруг них исчезает, как остаются только они двое — и тишина между ними.

Каин убрал руки. Медленно, осторожно, как будто не хотел делать этого. И она почувствовала, как холод возвращается, как пустота снова заполняет её.

Туман клубился вокруг них, как живое существо, которое дышало, двигалось, обволакивало их своими холодными пальцами. Ева чувствовала, как он касается её кожи, как он проникает под одежду, как он заполняет её лёгкие, оставляя после себя только сырость.

Каин остался стоять рядом. Его фигура вырисовывалась из тумана, как тень, как призрак, который не мог быть реальным. Она смотрела на него, и внутри закипала странная, почти болезненная тревога. Он был таким спокойным, таким неподвижным, как будто этот лес, этот туман, этот холод были его домом, его стихией. Она не знала, что он чувствует. Не знала, о чём он думает. Она только знала, что он смотрит в туман, как хищник, который ждёт добычу, и в этом ожидании было что-то, что пугало её больше, чем любой ангел.

Внезапно он повернулся к ней. Его движение было быстрым, почти неуловимым, и она вздрогнула, чувствуя, как её сердце пропускает удар.

— Ева. Ты должна притвориться, будто ты без сознания.

Она смотрела на него, чувствуя, как слова просачиваются сквозь туман, как они оседают в её сознании, оставляя после себя странный, тяжёлый след. Она не понимала, что он имеет в виду. Не понимала, зачем ей это нужно.

— Что? — переспросила она.

— На таких, как они, — сказал он, и его голос стал ещё тише, ещё глубже, — лучше всего действует жалость. Человеческая жалость. Она размягчает их, заставляет их забыть о подозрениях. Ты выглядишь достаточно слабой, чтобы они поверили. Притворись, что ты без сознания. Это даст нам преимущество.

Она чувствовала, как его слова проникают в неё, как они оставляют после себя холод, который был глубже, чем холод тумана. Она не хотела притворяться. Она не хотела обманывать людей, которые могли помочь им.

— Я не могу, — сказала она, и её голос дрогнул. — Я не умею обманывать людей.

Каин нахмурился. Его губа, та, что была перечёркнута шрамом, дёрнулась — раздражённо, почти нетерпеливо. Он закрыл глаза на мгновение, и в этом жесте было столько усталости, столько напряжения, что Ева почувствовала, как её сердце сжимается.

— Тогда мне придётся сделать это самому.

Она услышала шаги. Тихие, но отчётливые, и приглушённые голоса, которые доносились из стороны, куда ушла Руфь. Они приближались. Ева почувствовала, как паника разливается по её телу, как сердце начинает биться быстрее, как дыхание становится прерывистым.

— Каин, — прошептала она дрожащим голосом. — Что ты делаешь?

Он не ответил. Он просто бросил копьё в кусты. Оно исчезло в тумане, как будто его и не было, и она услышала, как оно стукнулось о землю, как ветки сомкнулись над ним. Потом он повернулся к ней, и его руки, сильные и тёплые, вновь обхватили её за плечи.

Она смотрела на него, чувствуя, как его пальцы сжимаются на её плечах, как его дыхание касается её лица. Он был близко — снова слишком близко. Тревожная тень скользнула по его лицу, как змея по траве.

Ева хотела сказать что-то, возразить, попросить его остановиться. Но слова застряли в горле, и она почувствовала, как его рука скользит по её шее, как его пальцы находят нужную точку. Он нажал — безболезненно, почти невесомо — и мир исчез. Она не почувствовала боли, только странное, почти невесомое ощущение, как будто она падает в сон, в темноту, в тишину. Она почувствовала, как её тело обмякает, как он подхватывает её, как его руки сжимают её, как его тепло окутывает её.

Каин стал ждать, держа на руках обмякшее тело Евы. Она была почти невесомой — её тело, хрупкое и дрожащее, лежало в его руках, как сломанная птица, как последний лист на ветке, которую вот-вот сломает ветер. Её дыхание было ровным, но поверхностным, и он чувствовал, как её тело вздрагивает от холода даже сквозь плащ.

Её лицо было бледным, почти прозрачным в тусклом свете, пробивающемся сквозь туман. Глаза её были закрыты, и ресницы лежали на щеках, как тени, как последние следы света, который угасал. Она казалась такой уязвимой, такой потерянной, что Каин на мгновение ощутил странное, незнакомое щемящее чувство в груди. И оно ему не понравилось.

Шаги. Они были тихими, почти бесшумными, но он слышал их — привык к тишине леса, к её ритму, к её дыханию. Он слышал, как ветки хрустят под ногами, как листья шелестят, как воздух разрезают движения. И голоса — приглушённые, настороженные, но уже не такие далёкие. Они приближались, как тени, которые выползают из темноты, и он чувствовал, как его тело напрягается, как его пальцы сжимаются.

Из тумана вышли трое. Руфь — её лицо было бледным, напряжённым, и она смотрела на Каина с выражением, которое он не мог прочитать. Она выглядела так, будто её вели на заклание, будто каждое её движение было продиктовано страхом, который она пыталась скрыть. За ней — двое мужчин. Они были высокими, широкоплечими, и их движения были точными, как у людей, которые привыкли к опасности. Один из них был старше — с сединой в тёмных волосах, которая серебрилась в тусклом свете, и глубокими морщинами. Его глаза, серые и холодные, скользнули по Каину, по Еве, по Руфь, оценивая, взвешивая, измеряя. Его взгляд был как нож, который разрезает ткань, обнажая то, что скрыто. Второй был моложе — с резкими чертами лица и глазами, которые смотрели на мир с подозрением, как у человека, который слишком много раз был обманут. Его руки, сильные и жилистые, были сжаты в кулаки.

Они остановились в нескольких шагах от Каина. Их взгляды были тяжелыми, как свинец, и они не скрывали своего недоверия. Они смотрели на него, как на врага, который пришёл в их дом, как на угрозу, которую нужно нейтрализовать. Руфь стояла между ними с дрожащими руками, но держалась прямо, стараясь не показывать страха. Её глаза, зелёные и широкие, метались между Каином и мужчинами, как у загнанного зверька.

— Это… — начала она, но Каин перебил её. Его голос был низким, ровным, без единой эмоции:

— Меня зовут Ион. А эту девушку зовут Элия. Она сильно ранена. Ей нужна помощь.

Он чувствовал, как взгляды мужчин скользят по нему, по Еве, по его рукам, которые держали её. Он видел, как они оценивают его, как они пытаются понять, кто он, откуда он, что он здесь делает. Он знал, что они не верят ему. Он знал, что их подозрения были оправданы. Он был чужим, чужим для них, для этого леса, для этой земли. Но он знал и то, что они не могли игнорировать Еву.

— Почему мы должны помочь вам? — недоверчиво спросил старший мужчина.

Каин посмотрел на него. Его тёмные глаза встретились с серыми глазами мужчины, и в этом взгляде было что-то, что заставило мужчину на мгновение замереть. Угроза. Но спокойная, глубокая, как колодец, в который никто не заглядывал. Каин смотрел на него, и в его взгляде была та же пустота, что и в душе — бездонная, ледяная, не знающая жалости. Но он скрыл это. Он спрятал эту пустоту за маской усталости и отчаяния, которая была такой же правдивой, как и его ложь.

— Руфь сказала, что вы не бросаете людей в беде, — сказал Каин мягко и простодушно. — Она говорила, что вы — те, кто помогает тем, кто бежит от ангелов. Мы долго шли. Она потеряла много крови. Если вы не поможете нам, она умрёт.

Он чувствовал, как Руфь смотрит на него — её глаза были широко раскрыты, и в них мелькнула тень ужаса. Она пыталась сохранить спокойствие, но её дыхание стало прерывистым, руки сжались в кулаки, и она смотрела на Каина так, будто видела его впервые. Она не могла поверить, что он использует её имя, чтобы манипулировать этими людьми, что он играет на их чувствах, как на струнах. Но она молчала. Она не могла сказать правду, потому что знала: если она скажет правду, они все умрут.