Грехопадение: Крылья нового Эдема

— Поможет, — сказал он, и в голосе его проскользнула насмешка. — Не много. Но поможет.

— Это не смешно! — голос Евы сорвался, и она почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Ты можешь умереть! И я даже не знаю, как тебе помочь!

Каин посмотрел на неё. Его непроглядные глаза вдруг стали чуть мягче, чуть теплее. Может быть, ей показалось. Может быть, это игра света, заката, который уже почти погас.

Он прикрыл веки, и его голова откинулась назад, ударившись о камень. Только рука всё ещё держала её ладонь, прижимая ткань к ране.

— Посиди со мной. Просто посиди рядом. И всё.

Ева молчала. Она смотрела на его лицо — бледное, острое, с белыми волосами, разметавшимися по серому камню. Шрам на губе белел в сумерках, и дыхание его, прерывистое, тяжёлое, казалось единственным живым звуком в этой безмолвной пустоши.

— Тебе не больно? — спросила она наконец.

— Больно, — ответил он, не открывая глаз. — Но я... привык.

— К боли?

— К тому, что она... не... кончается.

Ева медленно опустилась рядом с ним, прислонилась спиной к камню. Их плечи соприкасались — едва заметно, почти невесомо. Она чувствовала его тепло — странное, другое, будто внутри него горел огонь, который не мог согреть, но мог уничтожить.

— Каин? — голос Евы дрогнул, когда она заметила, что его дыхание вдруг стало поверхностным, будто воздух с трудом проходил сквозь лёгкие. Ева чувствовала, как его рука перестала сжимать её. — Каин, что с тобой?!

Он не ответил. Его лицо было бледным, почти серым, как камень, на котором он лежал. Рана всё ещё кровоточила сквозь ткань рубахи, которую Ева прижала к ране. Она смотрела на эту кровь, на это неподвижное тело, и внутри неё, в пустоте, что-то обрывалось.

Слёзы хлынули из глаз — горячие, быстрые, они текли по щекам, смешиваясь с пылью и грязью, оставляя мокрые дорожки. Ева не пыталась их сдерживать. Она села на колени рядом с ним, глядя на его неподвижное лицо, и плакала. Плакала так, как не плакала даже тогда, когда Яннис умер, когда её вели на казнь, когда она шла по сухой земле, теряя силы.

— Пожалуйста, — прошептала она, хватая его за руку — холодную, неподвижную. — Пожалуйста, очнись. Не здесь. Не сейчас.

Но он не очнулся. Только дыхание — такое слабое, что она почти не слышала его — доказывало, что он ещё жив.

И тогда Ева поняла: ангелы скоро будут здесь. Они не посылают отряды просто так. Если эти шестеро нашли их, значит, за ними точно идут другие. Может быть, они уже недалеко, и у них есть всего несколько минут, чтобы уйти, спрятаться, найти укрытие.

— Мы должны уйти, — сказала она вслух, вытирая слёзы грязной рукой. — Мы не можем оставаться здесь. Я не могу оставаться здесь.

Она попыталась поднять его. Обхватила руками его плечи, дёрнула, пытаясь приподнять, но он был слишком тяжёлым. Казалось, вся тяжесть этого мира легла на его тело, прижимая его к земле. Ева напряглась, застонала от натуги, но он не сдвинулся с места — только чуть покачнулся, и его голова упала на грудь.

— Нет, — выдохнула она, чувствуя, как паника снова сжимает горло. — Нет, нет, нет

Она попробовала снова. На этот раз она зацепилась руками под его руки, попыталась оттащить его от камня, туда, где был небольшой уклон — может быть, там они могли бы скатиться вниз, укрыться в тени холма. Но он не двигался. Его тело было как мешок с камнями, тяжёлый, неподъёмный.

Ева упала на землю рядом с ним, тяжело дыша, и закрыла глаза. В ушах стучала кровь — или это были шаги? Шаги ангелов, приближающихся к ним, чтобы добить, чтобы забрать их чтобы закончить то, что они начали.

— Я не могу, — прошептала она. — Я не могу его поднять. Что мне делать?

Она заставила себя дышать. Глубоко, медленно, как учил её Яннис когда-то, давно, когда они тренировались. «Дыши, — говорил он. — Когда паникуешь, главное — дыши».

Она открыла глаза и внимательно посмотрела на Каина. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, будто он просто уснул. Сняла с него плащ — тяжёлый, тёмный, пахнущий пылью, кровью и им, и аккуратно укрыла его, подоткнув края.

И судорожно решила:

— Я сейчас вернусь, — сказала она, с надеждой глядя на него. — Я пойду посмотрю, что вокруг. Может быть, я найду хотя бы воду... Я вернусь, обещаю.

Ева тяжело встала и взяла копьё — то самое, которое он вырвал из земли. Оно было тяжёлым и уже с засохшей кровью. Она сжала его в руках, чувствуя, как холод металла передаётся пальцам. Теперь это будет её единственным оружием, её защитой.

Она подняла голову. Вокруг простирались небольшие холмы, усеянные серыми валунами, похожими на спины древних чудовищ. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, тягучие тени, в которых могло прятаться всё, что угодно. Она прищурилась, стараясь запомнить каждую складку земли, каждое возвышение, каждую расщелину. Слева, метрах в ста, она заметила едва заметное понижение рельефа — возможно, русло пересохшего ручья. А за ним — тёмную полоску, похожую на редкий кустарник.

Она сделала глубокий вдох, и в этот раз он получился ровным, без предательской дрожи в горле. Она перевела взгляд на Каина. Его лицо уже начало сереть в угасающем свете, но безмятежность на нём не исчезла. И в этой безмятежности было что-то, что резануло её острее, чем любой упрёк. Он снова защитил её. И теперь — теперь она не имеет права быть испуганной девочкой.

— Я вернусь, — повторила она, но в этот раз голос прозвучал твёрже.

Она перехватила копьё поудобнее, почувствовав, как на ладони проступила липкая влага. Она сделала шаг по направлению к понижению, потом второй, прислушиваясь к любым звукам. Её идея была опасна и ужасна — Ева знала это наверняка, но всё равно с дрожью в коленях пошла в сторону леса, который заметила, когда они вышли на холм.

Лес был похож на тот, внутри которого находилось то странное, но дивное озеро. Деревья стояли редко, их стволы были искривлены, покрыты трещинами и лишайником; корни, вылезая из земли, цеплялись за камни, как пальцы утопающих. Кое-где ветви переплетались, создавая густую тень, но чаще небо просвечивало сквозь кроны, и в этих просветах она видела серые, тяжелые облака, подсвеченные снизу багровым светом. Земля была влажной, мягкой — она чувствовала это каждой босой ступней, каждым касанием холодной, мокрой травы, которая щекотала пальцы и оставляла на коже следы уходящего дня.

Здесь пахло землёй, влажной, живой; пахло гниющими листьями, сыростью, и ещё чем-то, что она не могла назвать, но что отдавалось в груди почти забытым ощущением — тем, которое она будто бы испытывала в детстве. Было ли это надеждой? Или просто странной памятью?

Она шла медленно, стараясь ступать бесшумно, но каждая ветка, каждый сухой лист предательски хрустели под её ногами, и этот звук казался ей слишком громким в тишине леса. Она сжимала копьё так сильно, что пальцы онемели, и всматривалась в тени, которые сгущались меж стволов, пряча в себе неведомые опасности. Сердце билось ровно, но часто, и она слышала его в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Лес кончился внезапно, как будто кто-то провёл черту. Она вышла на открытое пространство и замерла.

Перед ней лежала деревня.

Она была не больше десятка домов, разбросанных по склону невысокого холма, который плавно поднимался к горизонту. Некоторые из них превратились в груды битого камня, поросшего мхом и диким плющом, другие сохранились лучше — их стены стояли, хоть и были изъедены временем, а крыши кое-где обвалились, но не до конца. Между домами петляла тропа, почти скрытая травой, и кое-где виднелись остатки каменных оград, когда-то отделявших участки один от другого.

Солнце уже почти село, и сумерки разливались по земле, как чернила по влажной бумаге. Золотой свет ещё касался верхушек холмов, но внизу, в долине, уже лежала синеватая, густая тень.

Ева стояла на краю деревни, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от ветра, а от странного, почти осязаемого чувства, что она здесь не одна. Это место выглядело заброшенным, но в нём чувствовалось присутствие.

Она двинулась вперёд, стараясь ступать как можно тише, хотя каждый шаг на сухих листьях казался ей громче выстрела. Она заглянула в первый дом — его крыша обвалилась, и внутри было темно, пахло сыростью и золой; только обгоревшие балки торчали из-под камней, и стены были покрыты чёрными разводами старого огня. Там никого не было.

Второй дом стоял чуть дальше, его стены были почти целы, но крыша провалилась в центре, открывая небу пустой проём. Ева заглянула внутрь через щель в стене: куча старой, истлевшей ткани, разбитая глиняная миска, осколки чего-то, что когда-то могло быть кувшином. Пустота.

Но третий дом был другим.

Один из самых целых домов в деревне, почти сохранивший крышу, стены без видимых трещин, дверь, которая была приоткрыта, словно кто-то только что вышел и забыл её закрыть. Вокруг двери — никаких следов, но сама дверь была не заперта, и это было странно. В заброшенном доме дверь либо валяется на земле, либо заперта навечно. А эта была приоткрыта, как будто её открывали вчера. Или сегодня.

Ева подошла ближе, чувствуя, как внутри, в пустоте, что-то замирает. Она толкнула дверь — та поддалась с тихим, почти ласковым скрипом, и она шагнула внутрь.

Внутри было не так темно, как она ожидала. Свет просачивался сквозь щели в стенах, сквозь прорехи в крыше, падая на пол дрожащими столбами, в которых танцевали пылинки. В центре комнаты стоял грубо сколоченный стол, и на нём лежала глиняная миска. Рядом с миской — огарок свечи, вбитый в горлышко разбитой бутылки. В углу — свёрнутый тюк из грубой ткани, похожий на одеяло. На стене — царапины, знаки, которые она не могла прочитать, но в которых угадывалась рука человека. Живые, неровные, отчаянные.

Ева стояла неподвижно, вглядываясь в каждую деталь: миска, свеча, одеяло, знаки на стене. Сердце её билось где-то в горле, и в груди разливалось странное, противоречивое чувство. Страх — потому что это означало, что здесь есть кто-то, кто может быть врагом. И надежда — потому что это означало, что она не одна. Что здесь, в этой забытой земле, всё ещё теплилась жизнь.

Здесь кто-то живёт, — поняла она. — Или жил. Совсем недавно. Может быть, сегодня. Может быть, сейчас.

Она развернулась и сделала шаг вперёд — к выходу, чтобы осмотреться, чтобы понять, кто оставил эти следы, — и в этот миг что-то произошло.

Боль была острой, пронзительной, как удар молнии. Она вошла в левую ногу, чуть выше колена, и разлилась по телу, заставляя мир сжаться до одной-единственной точки — туда, где между мышцами застряло чёрное древко с тёмным оперением. Ева вскрикнула, пошатнулась, хватаясь за косяк двери, и почувствовала, как кровь — тёплая, липкая — потекла по ноге, оставляя на коже влажный, пульсирующий след. Она опустила голову, глядя на стрелу, на тёмную, почти чёрную кровь, и в груди, в пустоте, что-то сжалось. Боль. И страх.

— Не двигайся, — раздался голос. Молодой, девичий, но в нём, в этом голосе, не было мягкости. Только сталь, закалённая циклами, и что-то ещё — ненависть. Глубокая, острая, как её собственная стрела, всё ещё торчащая из раны.

Ева замерла, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле, как кровь пульсирует в ране, отдаваясь в каждом ударе. Она медленно повернула голову и увидела её.

Девушка стояла в тени полуразрушенной стены, в десятке шагов от неё. Лук в её руках был натянут, и новая стрела уже лежала на тетиве, остриём направленная прямо в Еву. Её пальцы, сжимающие тетиву, дрожали от напряжения, от готовности в любой момент спустить её. В сумерках её фигура казалась почти нереальной — тёмная, тонкая, как тень, которая вдруг обрела плоть.

Она была юной. Моложе Евы — может быть, шестнадцать, может быть, семнадцать циклов. Тонкое, бледное лицо, обожжённое ветрами и солнцем, острые скулы и впалые щёки, которые говорили о том, что она знала, что такое голод. Глаза — большие, с пугающим, лихорадочным блеском — смотрели на Еву с такой ненавистью, что у неё перехватило дыхание. Эта ненависть была не случайной, не минутной. Она была выстраданной, впитавшейся в плоть. В ней жила боль, которая не проходила.

На девушке была тёмная, рваная одежда, почти сливающаяся с тенями, — такая же, как у людей, напавших на ангелов, во время казни. Ева видела только враждебность, слышала только сталь в голосе и чувствовала, как стрела, нацеленная в неё, ждёт своего мига.

— Кто ты? — спросила девушка, и голос её дрогнул от недоверия. — Зачем ты здесь? Ты с ними?

— С кем? — выдохнула Ева, чувствуя, как кровь стекает по ноге, как боль становится всё сильнее. — Я не понимаю, о чём ты

— С ангелами, — девушка чуть опустила лук, но не до конца. Её взгляд впился в лицо Евы, изучая её, и в глазах читалась не только подозрительность, а почти паника. — Ты пришла с тем, кто убивал их. С тем, у кого чёрные крылья. Я видела.

— Он не враг, — сказала Ева, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя в ноге пульсировала боль, и каждое слово давалось с трудом. — И я тоже...

— Все так говорят, — девушка покачала головой, и её руки задрожали сильнее. — Все, кого посылают ангелы, говорят, что они не враги. А потом — смерть. Я видела, как они убивали мою семью. Как они жгли наш дом. Я знаю их слова. Ты говоришь как они.

— Ты не знаешь его, — сказала Ева, чувствуя, как слова застревают в горле, как кровь продолжает стекать по ноге, оставляя на земле тёмные, влажные пятна. — Он такой же, как и мы.

— Ты врёшь, — голос девушки треснул, но в нём не было слабости. Только страх, который она пыталась скрыть за злостью. — Они все так говорят. Они притворяются. Они становятся добрыми, пока ты им нужна. А потом

— Я знаю, что такое предательство, — перебила Ева, и в голосе её прозвучала такая горечь, что девушка на мгновение замолчала. — Я знаю, каково это — когда тебя ведут на смерть за то, чего ты не совершала. Я знаю, каково это — смотреть, как умирают те, кого ты любишь. Но он не враг. Он спас меня, когда мог бросить. Я не могу оставить его.

— Ты не понимаешь, — девушка покачала головой, и лук в её руках дрогнул. — Ты не понимаешь, что они делают. Моя мать умоляла их о пощаде. Она стояла на коленях и просила, чтобы они оставили меня в живых. А они смеялись. Они смотрели, как она умирает, и смеялись.

Голос её сорвался, и в нём, наконец, прорвалась боль — старая, застарелая, которая никогда не заживает.

— Я не прошу тебя верить мне, — сказала Ева тихо. — Я не прошу тебя помогать. Но если ты убьёшь меня, ты убьёшь не врага. Ты убьёшь ту, кто пытается выжить. Как и ты.

— Ты не такая, как я, — девушка снова покачала головой, и её руки дрожали всё сильнее. — Ты — не одна из нас. Ты пришла с ним. С ангелом. Ты — предательница.

— Если я предательница, почему я стою здесь, истекая кровью, и пытаюсь убедить тебя? — Ева повысила голос, и в нём прозвучала отчаянная решимость. — Если я с ними, почему я не позвала их? Почему я не напала на тебя? Я — такая же, как ты. Я ищу убежище. Я хочу, чтобы этот кошмар кончился. И я не собираюсь причинять тебе вред.

Но девушка не слушала. Её глаза стали ещё более дикими, ещё более испуганными. Она смотрела на Еву, но, казалось, видела что-то другое — прошлое, которое преследовало её каждую ночь.

— Нет, — прошептала она. — Нет, не подходи ко мне.

— Я не подхожу, — сказала Ева, чувствуя, как паника начинает заливать и её, как страх, что она не сможет достучаться до этой девушки, становится осязаемым. — Я просто хочу уйти. Мы не причиним тебе вреда.

— Ложь, — выдохнула девушка, и её пальцы на тетиве задёргались. — Всё ложь. Вы все одинаковые. Вы все убиваете. Вы все сжигаете. Вы все

Её голос сорвался, и она замолчала на мгновение. Ева видела, как её лицо искажается от боли, как руки, сжимающие лук, начинают дрожать ещё сильнее.

— Иди, — сказала девушка, и голос её был сухим. — Иди, пока я не передумала.

Ева медленно, очень медленно сделала шаг в сторону, чувствуя, как боль в ноге пульсирует, как кровь продолжает стекать, как сердце бьётся где-то в горле. Она хотела сказать что-то ещё — поблагодарить, объяснить, — но не успела.

— Просто... убирайся, — прошептала девушка, и в её голосе слышалась такая мольба, что Ева замерла.

Она смотрела на неё, на эту юную, измождённую девушку, и чувствовала, как внутри, в пустоте, что-то сжимается. Она хотела сказать, что всё будет хорошо, что они не враги, что она понимает её боль. Но слова застряли в горле, потому что в этот момент девушка подняла лук, и её пальцы, дрожащие, но уже не колеблющиеся, спустили тетиву.

Стрела свистнула в воздухе, и Ева не успела даже закричать.

Глава 14: Nova vulnera

Стрела свистнула в воздухе, и Ева не успела даже закричать. Не успела даже понять, что происходит, — только краем глаза уловила движение, чёрную молнию, летящую прямо в неё, и тело, уставшее, израненное, но всё ещё живущее инстинктами, сработало само. Она дёрнулась, падая в сторону, и стрела, просвистев в миллиметре от её виска, вонзилась в каменную стену за её спиной, выбив сноп искр. Удар о землю был жёстким, и боль в раненой ноге вспыхнула с новой силой, отдаваясь в позвоночнике, в рёбрах, в самом основании черепа. Ева зашипела сквозь зубы, чувствуя, как кровь снова начинает сочиться из раны, заливая кожу.

Она перекатилась, сжимая в руках копьё, которое, казалось, было единственным, что связывало её с реальностью. Древко дрожало, передавая ей вибрацию земли, удара, страха. Она медленно встала, тяжело дыша, и посмотрела на девушку.

Та стояла неподвижно, как каменное изваяние, и лук в её руках снова был натянут. На тетиве лежала новая стрела — остриё направлено прямо в грудь Евы. Большие глаза девушки горели лихорадочным, почти безумным огнём, но руки больше не дрожали. Они были твёрдыми, уверенными, как у того, кто уже принял решение.

Ева видела это. Каждое движение девушки, каждый её вздох говорил о том, что она не остановится. Она не была просто напугана — она была сломлена. И в этом сломленном состоянии ненависть стала её последним якорем, единственной вещью, которая держала её на плаву.

— Ты не уйдёшь, — сказала девушка, и голос её был низким, почти шипящим. — Ты не уйдёшь отсюда. Ты умрёшь здесь, как и все они.

— Я не хочу воевать с тобой, — ответила Ева, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом. — Я не знаю, кто ты. И я не знаю, что ты пережила. Но я не враг.

Она спустила тетиву.

Стрела вонзилась в землю в том месте, где стояла Ева секунду назад. Она едва успела отпрыгнуть, чувствуя, как боль в ноге пронзает её, как мышцы сводит судорогой, как воздух со свистом вырывается из лёгких. Она не остановилась, не дала себе времени удивиться — она бросилась вперёд, вскидывая копьё, и в этот момент внутри неё, в пустоте, что-то оборвалось. Не страх. Что-то другое. Злость. Злость на несправедливость, на боль, на бесконечное, бесконечное бегство.

Она замахнулась копьём и ударила.

Удар был неуклюжим, неточным — она никогда не держала копья в руках, не сражалась, не тренировалась. Только то, что она заметила у Каина: целься в тело, не в голову, бей не рукой, а всем телом. Древко скользнуло в воздухе, и наконечник, тускло блеснув в сумерках, ударил девушку в плечо, но не насквозь — только скользнул по ткани.

Девушка покачнулась, но не упала. Она отступила на шаг, занеся лук, чтобы ударить Еву древком в ответ. Удар пришёлся по руке — сильный, быстрый, и Ева почувствовала, как онемение разливается от локтя до пальцев, заставляя её разжать хватку. Копьё почти выпало, но она успела перехватить его другой рукой, почувствовав, как дерево обжигает ладонь.

— Ты не умеешь драться, — сказала девушка, и в её голосе послышалась насмешка — горькая, отчаянная. — Ты даже не знаешь, как держать оружие. Кто ты такая, чтобы говорить мне о мире?

— Я — никто, — ответила Ева, чувствуя, как боль в ноге пульсирует, как руки дрожат, как сердце колотится в такт каждому удару.

Она снова замахнулась копьём. На этот раз удар был выше — туда, где девушка держала лук. Она хотела выбить его, обезоружить её, но рука дрогнула, и наконечник прошёл мимо, снова зацепив лишь край одежды. Девушка отшатнулась, и в её глазах, на мгновение, мелькнул страх. Не перед смертью — перед тем, что она может убить кого-то, кто не враг.

Но она не остановилась. Она отбросила лук в сторону, выхватив из-за пояса короткий нож, и бросилась вперёд. Ева едва успела поднять копьё, блокируя удар — лезвие звякнуло о древко, и искры посыпались в сумерках.

— Ты не сможешь убить меня, — сказала Ева, чувствуя, как руки немеют от напряжения. — Ты не хочешь этого.

— Не говори мне, чего я хочу! — закричала девушка, нанося новый удар — дикий, отчаянный. — Ты не знаешь меня!

Она ударила снова, и Ева не успела блокировать. Лезвие скользнуло по её предплечью, оставляя длинный, неглубокий порез, и Ева зашипела от боли, отступая. Кровь снова потекла — тёплая, липкая, и она чувствовала, как силы оставляют её, как боль заливает тело, как тьма сгущается на краях зрения.

Но она не упала. Она стояла, сжимая копьё, и смотрела на девушку, которая дрожала, глядя на кровь на лезвии ножа. Её глаза расширились, и в них мелькнуло что-то, похожее на ужас. Не от того, что она ранила Еву — от того, что она чувствовала себя беспомощной, что даже ударив, даже пролив кровь, она не могла остановить её. Она не могла заставить Еву упасть. Она не могла заставить её сдаться.

— Видишь? — сказала Ева, и голос её был тихим, но твёрдым. — Ты сделала это. Ты ранила меня. Но я всё ещё здесь. Я хочу, чтобы ты остановилась.

— Нет, — прошептала девушка, и нож в её руках дрогнул. — Ты — одна из них. Ты

Она замолчала, и в тишине было слышно только её дыхание — частое, прерывистое, как у раненого зверя. Ева смотрела на неё, чувствуя, как кровь стекает по руке, по ноге, как боль заливает тело, и ждала.

— Если ты хочешь убить меня, — сказала Ева, чувствуя, как голос срывается, — сделай это. Но знай: я — не твой враг. Я — такая же, как ты. Я тоже потеряла всё. И я тоже хочу, чтобы этот мир изменился.

Девушка стояла, не двигаясь. Её рука, сжимающая нож, дрожала, и в её глазах, наконец, не было ненависти — только усталость. Такая же глубокая, как у самой Евы.

— Убирайся, — прошептала она. — Если я увижу тебя снова, я тебя убью.

Ева смотрела на неё, и в груди, в пустоте, что-то дрогнуло. Сожаление. Она знала, что эта девушка не уйдёт, что она будет сидеть здесь, в этой разрушенной деревне, одна, сжимая лук и ненавидя весь мир. И она не могла помочь ей. Не могла убедить её. Не могла спасти.

Она медленно поднялась, опираясь на копьё, и пошла прочь — ноги несли её обратно через лес, медленно, неуверенно — качаясь, спотыкаясь, припадая на раненую ногу. Каждый шаг отдавался глухой, ноющей болью в бедре, там, где стрела напоминала о себе каждым движением. Ева шла, опираясь на копьё, и тело её дрожало от усталости, бесконечного, выматывающего напряжения, которое не отпускало уже несколько дней.

Где-то за спиной осталась деревня. Молчаливая. Тёмная. И та девушка, которая осталась там, среди руин, с луком и ножом в руках, с ненавистью в глазах и невыплаканными слезами. Ева слышала её дыхание, её голос, её отчаянный, сорванный шёпот: «Убирайся». Она чувствовала её взгляд на своей спине — тяжёлый, недоверчивый, и в то же время — странно, почти безнадёжно — понимающий. Будто они обе знали, что этот разговор ещё не закончен.

Но сейчас Ева не думала об этом. В голове осталась только одна мысль: Он там. Я оставила его там. Я должна вернуться.

Она дошла до холма, того самого, за которым оставила Каина. Поднималась на него медленно, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, как в груди разрастается странное, щемящее чувство, которого она не могла объяснить. Тревога? Предчувствие? Или просто усталость, которая заставляла всё вокруг казаться чужим и неправильным?

Холм был пуст.

Она остановилась на вершине, глядя вниз, туда, где оставила его. Плащ, которым она его укрыла, исчез. Следов не было — ни крови, ни отпечатков тела на земле. Только камень. Только сухая, колючая трава. Только тишина.

— Каин, — позвала она тихо, и голос её дрогнул, рассыпавшись в ночной тишине, как песок сквозь пальцы.

Никто не ответил. Ни звука, ни шороха, ни движения. Только ветер, который шелестел в сухой траве, как чужой, насмешливый шёпот.

Ева огляделась. Вокруг — ночь. Черная, беззвёздная. Тени сгущались между камнями, и в каждой из них ей чудилось движение, но когда она всматривалась, там ничего не было. Пустота. Тишина.

— Каин! — крикнула она громче, и голос её сорвался, ударился о камни, вернулся эхом, искажённым, чужим.