Грехопадение: Крылья нового Эдема

И тогда она его услышала.

Дыхание. Ровное, но тяжёлое, в двух шагах за её спиной. Она не слышала, как он подошёл, не почувствовала его приближения, не уловила ни звука шагов. Он просто был там. Ждал.

Ева резко обернулась, и в тот же миг его рука — горячая, сильная — сомкнулась на её запястье, сжимая с такой силой, что ещё чуть-чуть и послышался бы хруст костей. Его лицо было рядом — слишком близко, в полумраке ночи, и она видела каждую его черту: бледную, почти прозрачную кожу, чёрные глаза, в которых не было видно ни зрачков, ни света, только пустота, которая смотрела на неё, проникала под кожу, в самое сердце.

— Где. Ты. Была? — спросил он, и каждое слово падало в темноту и исчезало. Голос его был низким, хриплым, и в нём, в этом голосе, не было обычной холодной отстранённости. Была ярость. Глубокая, тёмная, как ночь вокруг них.

— Я — начала Ева, но он перебил её, не давая закончить.

— Ты ушла. — Его пальцы сжались сильнее, и она почувствовала, как боль разливается по руке. — Ушла в лес, где может быть кто угодно.

— Я искала помощь! — выкрикнула она, пытаясь высвободить руку. — Ты был без сознания! Я не могла просто сидеть и ждать, пока ты умрёшь!

— Ты должна была ждать, — отрезал он, и голос его стал ещё тише, ещё опаснее. — Ты должна была остаться здесь. И не делать глупостей.

— Глупостей?! — Ева почувствовала, как в жилах закипает что-то горячее, яростное. — Я хотела спасти тебя!

— Спасти? — Каин усмехнулся — криво, без тепла, и в этой усмешке было столько горечи, что Ева на мгновение замолчала. — Ты вернулась с раненой ногой. Потеряла осторожность.

— Я жива, — сказала Ева, и в голосе её внезапно прозвучала сталь. — И я пришла обратно. Это должно что-то значить.

— Это значит, что ты была глупа, — сказал Каин холодным, как лёд, голосом. — Ты рисковала своей жизнью ради того, кто не просил тебя об этом. Ты забыла, что для нас каждая минута — это риск.

— Я не забыла, — ответила Ева, чувствуя, как в груди разливается странное, почти болезненное чувство.

Каин посмотрел на неё — долгим, тяжёлым взглядом. И в его чёрных глазах, в этой пустоте, на мгновение мелькнуло что-то, что она не могла понять. То, что он не хотел показывать.

— Ты — моя ответственность. Ауриэль сказал, что я должен защищать тебя. Я делаю это, потому что обещал, — сказал он почти шёпотом.

Он отпустил её руку. И в этом движении, в том, как он отступил на шаг, было что-то похожее на намеренную отстранённость.

Ева стояла перед ним, чувствуя, как опираться на копьё с каждой минутой было всё труднее и труднее, как раненная нога дрожит под тяжестью тела, как кровь стекает по голени, оставляя на коже тёплый, влажный след.

Каин молчал, не двигался. Он стоял перед ней, и его взгляд медленно скользил по её телу: от лица к плечам, от плеч к руке, где ткань была разорвана и пропитана кровью, к ноге. Он рассматривал каждую царапину, каждый синяк, каждую каплю крови, и в этом молчаливом осмотре было что-то такое, от чего Еве стало не по себе. Не страшно, а неловко. Будто он видел её насквозь, видел всю её уязвимость, всю её глупость, всю её беспомощность.

Его взгляд задержался на стреле.

Она всё ещё торчала из её ноги, чуть выше колена, и древко её, чёрное, с тёмным оперением, казалось частью её плоти. Каин смотрел на эту рану долго — так долго, что Еве показалось, будто время остановилось. Потом он поднял глаза и посмотрел ей прямо в лицо.

Его взгляд был тяжёлым, и в нём было всё — ярость, которую она слышала в его голосе, и немой вопрос, и даже капля разочарования.

Она отвела глаза. Не могла смотреть на него, чувствуя, как по коже пробегает холод, как сердце начинает биться быстрее. Она смотрела в землю, на тёмные пятна, оставленные её кровью, на камни, которые были такими холодными и безразличными, как и весь этот мир.

— Сядь, — наконец сказал он, и его голос был ровным, без эмоций.

Она попыталась возразить, сказать, что она может идти, что она в порядке, но все эти глупые слова застряли в горле. Она медленно опустилась на землю и положила рядом с собой копьё. Холод камня сразу же проник сквозь ткань.

Каин опустился на корточки перед ней. Его движения были медленными, осторожными, и в них не было ни спешки, ни колебаний. Он протянул руку и коснулся её ноги.

Ева вздрогнула. Его пальцы — горячие, почти обжигающие — легли на её кожу чуть выше раны, и она почувствовала, как по телу пробегает дрожь. Это прикосновение было слишком близким, слишком интимным для того, что между ними было. Она смотрела, как его руки — сильные, с длинными пальцами, — осторожно ощупывают её ногу, проверяя, насколько глубоко вошла стрела. Его пальцы касались её кожи, и в этом касании было что-то, от чего у неё перехватило дыхание.

Он смотрел на рану, изучая её, оценивая, и его лицо было непроницаемым, как маска. Ева чувствовала, как его пальцы скользят по её ноге, как они обводят края раны, как они сжимаются вокруг древка стрелы. Ева хотела отвести взгляд, но не могла. Она рассматривала его руки, наблюдала за тем, как они касаются её, и чувствовала, как в груди разливается странное, почти запретное тепло.

— Это будет больно.

Ева сжала зубы, чувствуя, как её тело напрягается в ожидании боли.

— Поняла, — сказала она, и голос её дрогнул.

Он дёрнул стрелу.

Боль была острой, мгновенной, как удар молнии. Она пронзила её ногу, разлилась по телу, заставляя мир сжаться до одной-единственной точки — туда, где его пальцы всё ещё касались её кожи. Ева закричала — негромко, сдавленно, и её руки вцепились в камни, лишь бы не упасть.

Каин прижал к ране кусок ткани, оторванный от его собственного плаща, и его пальцы надавили на рану, останавливая кровь.

— Рассказывай, — практически приказал он.

Его руки на её коже, его голос, низкий и тёмный, заполнили всё пространство между ними. Она всем телом ощущала, как время течёт сквозь пальцы, и каждый миг этого прикосновения был тяжёлым и огромным.

— Недалеко отсюда есть деревня, — начала она слегка дрожащим голосом. — Я нашла её. Там были дома. Пустые и разрушенные. Но я зашла в один, и сразу поняла, что недавно кто-то до меня там уже был. И когда я вышла какая-то девушка выстрелила в меня из лука.

— Ты видела её? — спросил Каин, и его голос был низким, напряжённым.

— Да, — ответила Ева. — Девушка. Младше меня. Она сказала, что видела нас. Что видела, как ты убивал ангелов. Я пыталась ей объяснить, но не получилось. Она дала мне уйти. — Ева поджала губы и виновато отвела взгляд, — Не с первого раза.

Ночь сгущалась вокруг, немного холодная и влажная, и в этом полумраке его фигура казалась чужой — слишком твёрдой, слишком прямой для человека, который всего час назад лежал без сознания, истекая кровью. Плащ был на нём, обнажая ключицы и верхнюю часть груди, бледную, с едва заметными тенями мышц под кожей.

Ева вдруг вспомнила, как он упал. Как его тело обмякло, как кровь — густая, почти чёрная — заливала его спину, как она прижимала ткань к ране, чувствуя, как пульс бьётся под её пальцами. Она вспомнила тяжесть его тела, когда пыталась протащить его через камни, вспомнила, как боялась, что он не очнётся.

— Твоя рана, — тихо спросила она. — Как она?

Каин поднял на неё глаза. В темноте они казались ещё чернее, ещё глубже, как два колодца без дна.

— Её больше нет.

Ева нахмурилась, чувствуя, как внутри зашевелилось непонимание.

— Как нет? — переспросила она. — Я видела её. Я перевязывала тебя.

— Я сказал, её нет, — повторил он, и голос его был ровным, безразличным, как будто он говорил о погоде. — Это не имеет значения.

Ева хотела спросить ещё, хотела сказать, что не понимает, что это невозможно, что раны не исчезают сами по себе. Но слова застряли в горле, когда она посмотрела на него — на его спокойное, неподвижное лицо, на его глаза, которые смотрели сквозь неё, как будто она была частью ночи, частью теней.

Он протянул ей руку.

— Вставай. Нам нужно идти.

Ева взяла его за руку, чувствуя, как его пальцы смыкаются вокруг её ладони. Он поднял её без усилий, легко, как будто она ничего не весила, и она почувствовала, как боль в ноге вспыхивает с новой силой, заставляя её зашипеть сквозь зубы. Она взяла копьё и оперлась на него, перенеся вес на здоровую ногу, и посмотрела на него.

— Мне больно, — сказала она, и в голосе её прозвучала горечь. — Но я могу идти.

Каин кивнул, отпуская её руку.

— Пошли, — сказал он, и его голос был таким же ровным, как и прежде, но в нём, в этом голосе, было что-то, что она не могла понять. Не гнев. Не холод. Просто пустота. Как будто он уже стёр из памяти всё, что случилось.

Они медленно, не спеша пошли в темноту. Ева опиралась на копьё, и каждый шаг отдавался болью, но она не останавливалась. Она смотрела на его спину, и в голове её пульсировали мысли, одна за другой, как удары молота.

Он сказал, что раны нет. Но как это возможно? Я видела её. Я чувствовала, как кровь течёт сквозь пальцы. Неужели все ангелы могут регенерировать? Как... Задкииль?

Она вспомнила, как он стоял перед ней, такой же неподвижный, такой же сильный, как будто ничего не случилось. Как будто он не терял сознание, не истекал кровью, не лежал на камнях, беспомощный, как обычный смертный.

Но тут же другая мысль пришла на смену, холодная и острая, как лезвие:

Если он может регенерировать, почему он не сделал этого тогда, на площади? Почему он не исцелил себя, когда мы были под тем святилищем?

Она вспомнила, как он нёс её на руках, как его крылья были изранены, как кровь капала на неё, как он тяжело дышал, теряя силы. Если он мог исцелять себя, почему он не сделал этого тогда? Почему он позволил себе страдать?

Может быть, это не работает так просто, — ясно подумала она. — Может быть, он может исцелять себя, но только когда у него есть силы. Или только когда он не использует крылья. Или

Она хотела спросить его. Хотела сказать: «Как у тебя это получилось? Почему ты не исцелился раньше?» Но слова застряли в горле, когда она увидела его лицо — спокойное, неподвижное. Он не хотел говорить об этом. Он не хотел, чтобы она знала.

Она решила не спрашивать. Не сейчас. Может быть, позже. Когда они будут в безопасности. Когда у неё будет время подумать. Когда она сможет найти слова, чтобы спросить так, чтобы он ответил.

Каин повёл их в тот же самый лес, из которого недавно вышла сама Ева. Деревья стояли неподвижно, их корявые ветви тянулись к небу, как пальцы утопающих, и в их тенях, казалось, пряталось что-то, что ждало, наблюдало, дышало.

Ева хотела спросить, куда они идут, зачем он привёл её сюда, но когда она открыла рот, Каин повернул голову. Один взгляд — и слова застряли в горле. В его чёрных глазах не было ни тени объяснения — только холодное, безмолвное предупреждение. Она промолчала, чувствуя, как по спине пробегают мурашки.

Он остановился, протянул руку, не говоря ни слова. Его бледные пальцы в свете умирающей ночи они казались почти прозрачными. Ева посмотрела на его руку, потом на копьё, которое сжимала в ладонях, и поняла. Он хотел, чтобы она отдала ему оружие.

— Зачем? — прошептала она, но он не ответил. Только смотрел на неё, и в этом взгляде не было ни просьбы, ни приказа — только тихая, непоколебимая уверенность.

Она медленно протянула ему копьё. Его пальцы сомкнулись вокруг древка, и он взял его так легко, будто оно ничего не весило, и в этом жесте было что-то, что заставило её сердце биться быстрее. Он поднял копьё, и в тусклом свете ночи лезвие блеснуло, как усмешка.

Каин показал ей жестом — оставайся здесь. И ушёл вглубь леса. Бесшумно, как тень, как ночной зверь, который не оставляет следов. Ева смотрела, как его высокая фигура тает между деревьями, как тьма смыкается за его спиной, и чувствовала, как внутри разрастается холод. Она хотела окликнуть его, но не могла.

Тишина была плотной, густой, как вода в ледяной бездне её снов. Она слышала только своё дыхание, только стук своего сердца, только где-то далеко — шорох листьев, слишком ровный, слишком спокойный для того, чтобы быть просто ветром.

Время тянулось медленно. Ева стояла, прислонившись к дереву, чувствуя, как боль в ноге пульсирует, как пальцы дрожат, сжимая пустоту. Она не знала, сколько прошло — минута, две, десять. Она только знала, что тишина становится всё тяжелее, всё тревожнее, как перед грозой.

Она закусила губу, чувствуя, как кровь выступает на коже. Сердце колотилось где-то в горле, и в груди разрасталось чувство, которое она не могла объяснить.

А потом раздался крик.

Он был резким, пронзительным, как удар ножа. Женский крик, полный боли и страха, разорвал тишину, ударил по ушам, заставил её вздрогнуть. Ева выпрямилась, чувствуя, как мышцы напрягаются, как боль в ноге вспыхивает с новой силой.

Она не думала. Не размышляла. Она просто двинулась вперёд — хромая, опираясь на ветки, на стволы деревьев, на всё, что попадалось под руку. Каждый шаг отдавался болью в раненой ноге, но она не останавливалась. Она шла на звук, туда, где крик уже затих, оставив после себя только пустоту.

Она продиралась сквозь кусты, чувствуя, как ветки царапают лицо, как колючки впиваются в кожу. Она не знала, что увидит. Она боялась. Но она не могла остановиться.

Лес расступился, и она увидела их.

Каин стоял у старого, корявого дерева, чей ствол был покрыт мхом и трещинами. Он прижимал к нему девушку — ту самую, из деревни, с тёмными волосами и глазами, широко раскрытыми от ужаса. Он держал копьё у её горла, и наконечник его, острый, смертоносный, касался её кожи, оставляя на ней тонкую, красную линию.

Девушка не двигалась. Она дышала быстро, прерывисто, и её руки, сжатые в кулаки, дрожали. Она смотрела на Каина, и в её глазах, в этих больших глазах, горела ненависть — такая же сильная, как страх.

Ветер, казалось, затаил дыхание, и стволы деревьев, чьи корявые ветви сплетались над головами, застыли, как свидетели. Тусклый свет луны едва освещал пространство. Ева стояла неподвижно — даже не дышала, кажется. Только смотрела. Смотрела, не отрываясь, и в этом взгляде было всё — и страх, и надежда, и что-то ещё, что она сама не могла назвать.

Каин медленно повернул голову.

Движение было плавным, текучим, как у хищника, который замечает движение в траве и решает, стоит ли тратить на него силы. Его глаза без единого отблеска встретились с её глазами. И в них, в этой черноте, было тихое, ледяное спокойствие, которое заставляло кровь стыть в жилах. Ева почувствовала, как по спине пробегает холод, как сердце на мгновение замирает, и она сделала шаг назад. Один. Короткий. Почти незаметный.

— Это она? — спросил Каин. Голос его был низким, ровным, без эмоций, и в нём не было ни обвинения, ни гнева. Просто вопрос. Холодный, как сталь лезвия.

Ева смотрела на девушку. Она стояла прижатая к стволу, умоляюще глядя на неё. Во взгляде — только страх. И, может быть, что-то, похожее на надежду, которую она сама не хотела признавать. Она не просила вслух, но её глаза кричали: «Пожалуйста. Не дай ему убить меня». Ева чувствовала, как тяжесть этого взгляда ложится на её плечи, как слова, которые она должна сказать, становятся камнями, сжимающими горло.

— Нет, — сказала она твёрдым голосом. — Это не она.

Каин смотрел на неё. Долго. Пристально. Его лицо оставалось бесстрастным, но уголок его губ, тот, что перечёркивал шрам, дёрнулся. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но она заметила.

— Ты лжёшь, — сказал он, и в голосе его не было вопроса. Только констатация.

— Нет, — повторила Ева, и слова её звучали твёрже, чем она чувствовала себя внутри. — Я не лгу.

Каин не ответил. Он отвернулся от неё, и его внимание вернулось к девушке, прижатой к дереву. Её руки дрожали, пальцы вцепились в кору, и она смотрела на него снизу вверх, как птица, пойманная в силках.

— Кто ты такая?

Девушка молчала. Она смотрела на него, и в её глазах мелькнула тень вызова — слабая, но живая.

— Я задал вопрос, — сказал Каин, и его голос стал жёстче.

— Моё имя не важно, — сказала девушка с охрипшим, тонким, но упрямым голосом. — Ты — чудовище. Ты

— Я спросил, кто ты, — перебил Каин сдержанно, осторожно. — Ты одна? Где твой лагерь?

Девушка замолчала, и в тишине было слышно только её дыхание — частое, прерывистое. Она смотрела на Каина, и в её глазах мелькнула тень страха, но она не отвела взгляда.

— Я не скажу тебе, — прошептала она с горечью. — Ты просто убьёшь меня, как убил других.

Каин наклонил голову, и в этом движении мелькнуло что-то, похожее на усталость.

— Я не убиваю без причины.

Девушка смотрела на него долго, так долго, что Ева подумала, что она не раскроет даже своего имени, но потом заметила, как страх уходит из её глаз, как на смену ему приходит смирение.

— Меня зовут Руфь, — сказала она, и голос её дрожал, но в нём уже не было той отчаянной злобы, что звучала раньше. Только усталость. Глубокая, как рана, которая не заживает.

Каин не двигался. Он стоял перед ней, его лицо было обращено к ней, как к загадке, которую он медленно разгадывал. Он не торопил её. Он ждал.

— Я была с отрядом. Мы мы должны были проникнуть в Небесный Доминион.

Каин вновь чуть наклонил голову, и в этом движении было что-то, что заставило Еву затаить дыхание.

— Зачем?

Руфь замялась. Её пальцы вцепились в край рваной одежды, и она смотрела в землю, не поднимая глаз.

— Это было наше задание от от главного.

— И ты сбежала, — произнёс Каин, осуждающе подняв белую бровь.

Руфь подняла голову, и в её глазах мелькнула тень боли.

— Я испугалась. Я не хотела умирать. Я не хотела я не хотела быть частью этого.

Ева наблюдала за ней и внутри закипало странное, почти болезненное чувство. Она вспомнила собственную казнь. Людей в чёрном, которые напали на ангелов, которые рисковали собой, чтобы наверняка дать ей шанс. Теперь она знала, кто они были.

Каин стоял неподвижно, его лицо было обращено к Руфь, и в его чёрных глазах не было ни гнева, ни жалости. Он смотрел на неё, собирая кусочки головоломки, которые она только что выложила перед ним. Потом он перевёл взгляд на Еву, и в этом взгляде, на мгновение, она увидела понимание. Она тоже всё поняла. Люди в чёрном на казне были частью того отряда. И Руфь была одной из них. Точнее должна была быть.

Каин медленно, без единого звука наклонился к её уху, и его голос стал шёпотом — таким тихим, что Ева не могла разобрать слов. Она видела, как её глаза расширяются, как её начинает бить мелкая дрожь.

— Если проведёшь нас к Сопротивлению, я так и быть подумаю, убить тебя или нет, — прошептал Каин с пугающей, осязаемой ноткой угрозы. — Я знаю, что это была ты.

Ева видела, как её тело напряглось, как она попыталась отвести взгляд, но не смогла. Ей казалось, что она смотрит на них со стороны. На ужасного высокого, бледного, опасного Каина, чьи глаза были бездонными, как ночь, и на маленькую, испуганную Руфь, чьи руки всё ещё дрожали, и чьи глаза, широко раскрытые, смотрели на него как на смерть.

Каин выпрямился, и его лицо снова стало непроницаемым. Ева смотрела на него, на его бледную кожу, на его тонкие, сухие губы, на шрам, который пересекал уголок его рта. Он был страшным. И в то же время в нём было что-то, что она не могла объяснить. Что-то, что притягивало её, заставляло смотреть на него и не отводить взгляд.

— Ты поняла? — спросил он, обращаясь к Руфи, и его голос был ровным, без эмоций.

Руфь кивнула, не поднимая глаз. Ева видела, как её плечи опустились, как она сдалась. Она была сломлена. И в этом, в этом сломленном состоянии, было что-то, что соединяло их всех троих.

— Я проведу вас, — сказала она, и голос её был хриплым, почти беззвучным. — Но я точно не знаю, где они. Я ушла...

Во взгляде Каина не было ни капли доверия.

— Ты найдёшь их, — процедил он, и эти три слова прозвучали как явный приказ, который никак нельзя ослушаться.

— Хорошо, — сказала она, и голос её треснул, как стекло, в которое со всей силы кинули камень.

Каин опустил копьё. Руфь сделала глубокий вдох, и её плечи опустились. Она была жива. Пока.

Они стояли втроём в темноте, и ночь вокруг них была чёрной и беззвёздной, но в ней, в этой темноте, теплилось что-то, что не могли уничтожить даже ангелы.