Грехопадение: Крылья нового Эдема

Я хочу, чтобы ты помогла Каину добраться до него. Только ты можешь пройти сквозь стены, которые он воздвиг. Только у тебя нет клейма, которое закричит о твоём приближении.

— А Каин?

Каин

Ауриэль запнулся, и в этом молчании было что-то, чего Ева не слышала раньше. Неуверенность. Колебание.

Каин нужен мне. А ты — нужна ему. Он не скажет этого, но без тебя он не сможет. Печать на нём слишком тяжела.

— У него у него есть печать? — в её голос проскользнуло слабое недоверие.

Есть. Но не такая, как у всех. Она разрушительна.

Ева тяжело вздохнула, коснулась лба, потом спрятала лицо в ладонях и покачала головой, словно до сих пор не веря, что столкнулась с чем-то — или с кем-то? — невероятно опасным. Что медленно, практически не по своей воле вступила в игру Богов.

— Ты используешь меня, — сказала Ева, и в голосе её прозвучала горечь, смешанная с холодным, ледяным спокойствием. — Как инструмент. Как ключ. Как овцу, которую ведут на заклание.

Все мы используем друг друга, Ева. Я использую Каина. Каин использует тебя. Ты ты можешь использовать нас. Чтобы выжить. Чтобы отомстить. Чтобы обрести свободу. Я не прошу тебя верить мне. Я прошу тебя идти.

— А что будет после? — спросила она, чувствуя, как вода поднимается выше, к сердцу. — Когда Задкииль падёт, когда цепи падут что ты сделаешь?

Я стану свободным. И тогда я решу, кем быть.

— Как и я, — тихо сказала Ева.

Как и ты, — эхом отозвался он.

Она почувствовала, как сон уходит, как тьма сгущается, как голос становится глуше, удаляется, тает. Но прежде чем вода захлестнула её с головой, она успела задать последний вопрос — тот, который жёг её изнутри все эти дни, все эти часы бредя по Пустоши.

— Ауриэль, ты веришь в меня? Или я для тебя — просто средство?

Ева открыла глаза и долго не могла понять, где находится, пока взгляд не упёрся в потолок — тёмный, с прогнившими балками, сквозь которые сочился серый, утренний свет.

Они добрались до деревни ещё затемно. Ева помнила только, как рухнула на какой-то твёрдый деревянный настил, как Каин накрыл её своим плащом, как провалилась в сон. А теперь она лежала на грубо сколоченной скамье у стены.

Вокруг были руины. Не те, величественные, с колоннами и статуями, а другие: маленькие, человеческие. Остовы домов, поросшие мхом и диким виноградом, обугленные брёвна, провалившиеся крыши. Когда-то здесь жили люди. А потом пришли ангелы, и от деревни остались только камни да этот дом — почти целый, чудом уцелевший, прижавшийся к склону невысокого холма.

Дом был маленьким, наполовину сложенным из грубого камня, с низкой дверью и одним окном, затянутым паутиной. Внутри пахло сухой травой и старой золой. В углу стояла печь, чёрная, с провалившимся сводом. У стены — та самая скамья, на которой лежала Ева. Больше ничего. Только тишина и серый свет, просачивающийся сквозь щели.

Каина не было.

Ева села, и голова закружилась. Она замерла, дожидаясь, пока мир перестанет качаться, и огляделась. На скамье, у её ног, лежало несколько горстей тёмных, почти чёрных ягод — на крупном, выцветшем листе. Рядом стояла глиняная фляга с водой, та самая, которую Каин нёс на поясе.

Он сходил в лес.

Ева вспомнила, что когда они подходили к деревне, она видела вдали полоску зелени — невысокие корявые деревья, кусты, что-то, отдалённо похожее на лес. Значит, он ушёл туда. За ягодами. За водой. Или просто — чтобы побыть одному.

Она взяла флягу, откупорила, сделала маленький глоток. Вода была тёплой, с привкусом глины и железа, но такой сладкой, какой не бывает даже мёд. Ева пила медленно, маленькими глотками, чувствуя, как влага растекается по сухому горлу, по пересохшему языку, по потрескавшимся губам. Больно не было — только блаженство, почти запретное.

Потом она взяла несколько ягод. Они были кислыми, терпкими, с горьковатой кожицей, но она жевала их медленно, смакуя каждую, чувствуя, как по телу разливается тепло. От того, что она жива. Что они дошли. Что есть вода, есть ягоды, есть этот дом, есть несколько часов покоя.

Яннис мёртв. Бри неизвестно где. Ной — неизвестно где. А она сидит в руинах, ест дикие ягоды и пьёт тёплую воду. И чувствует благодарность к человеку, который принёс их. К Каину. К тому, кто спас её, кто нёс на руках, кто не бросил.

Она вспомнила сон. Ледяную воду, звон цепей, голос Ауриэля, который говорил: «У тебя нет печати. Ты — чистая».

Чистая, — повторила она мысленно, и это слово показалось ей чужим, неправильным. Она не была чистой. На её руках была кровь — не чужая, своя. Пока что. В её душе — страх, боль, отчаяние, ненависть. Она хотела убивать. Она хотела мстить. Она хотела, чтобы Задкииль и все его ангелы сгорели в том огне, который они сами зажгли.

Он использует меня, — с досадой поняла Ева. — Как нож, который можно направить в сердце врага.

Ирония была горькой. Всю жизнь она была никем — работницей, обычной трудовой единицей, маленьким камешком в огромном Доминионе. А теперь оказалась нужна. Но не как человек, а как оружие.

Но Каин? Он тоже использует меня?

Она вспомнила его лицо в полумраке святилища — бледное, острое, с чёрными глазами, зрачков которых не было видно.

Больше трёхсот двадцати одного цикла. Больше трёхсот двадцати одного цикла одиночества, боли, бегства. Он видел, как рушились империи, как умирали люди, как ангелы захватывали власть. Его убили. Воскресили. И он сохранил в себе что-то, что позволяло ему не бросить её, незнакомую девушку, которая должна была умереть на помосте.

Долг. Просто долг. Обещание, — напомнила Ева себе.

Она взяла ещё несколько ягод, положила в рот, прожевала. Кислый сок обжёг нёбо, и она поморщилась, но проглотила.

За окном, в сером свете утра, было тихо. Ни птиц, ни ветра, ни шагов.

Ева отставила флягу, откинулась на стену и закрыла глаза. В голове крутились обрывки сна, обрывки разговоров, обрывки надежд.

Она не верила Ауриэлю. Не до конца. Но что-то в его словах было правдой. Что-то, что заставляло её идти вперёд, несмотря на боль, страх, отчаяние.

Может быть, это и есть вера. Не знание. Не уверенность. Просто — идти, даже когда не видишь дороги.

Она открыла глаза и посмотрела на дверь. Тёмная, грубая, с заржавевшей петлёй. За ней — лес. И Каин.

Она не знала, что заставило её встать. Может быть, тишина стала слишком плотной, а может, беспокойство, которое всю ночь грызло изнутри, наконец выгнало с жёсткой скамьи. Ева откинула край плаща, спустила босые ноги на холодный каменный пол и замерла, привыкая к утреннему холоду.

Она вышла из дома, пригнувшись в низком дверном проёме, и мир распахнулся перед ней.

Рассвет только начинался. Небо на востоке светлело, переливаясь от тёмно-сиреневого к нежно-розовому, но солнце ещё не показалось. Всё вокруг тонуло в молочной, зыбкой дымке, в том предрассветном мареве, которое делает предметы расплывчатыми, будто смотришь на них сквозь тонкую кисею. Руины деревни выступали из этой дымки, как скелеты давно умерших зверей: обугленные брёвна, камни, поросшие седым мхом, провалившиеся крыши, из которых торчали ржавые балки.

Лес начинался сразу за последним домом — редкий, но живой. Деревья не были высокими, их ветви искривлены, корявые стволы покрыты лишайником. Но между ними вилась едва заметная тропинка, усыпанная листьями и мелким хворостом. Ева ступила на неё босиком, и холодная роса обожгла ступни. Она вздрогнула, но не остановилась.

Каина нигде не было видно. Только следы — вдавленная трава, сломанная ветка, — вели вглубь леса. Она пошла по ним, стараясь ступать бесшумно, хотя под ногами то и дело хрустели сучья. Воздух становился всё влажнее, прохладнее, и запах прелой листвы смешивался с чем-то свежим, чистым, как родниковая вода.

А потом она услышала плеск.

Тихий, мерный, как будто кто-то осторожно, не спеша, проводил ладонью по водной глади. Ева замерла, прислушиваясь. Плеск повторился — и на этот раз она поняла, что звук идёт не прямо, а чуть левее, за стеной низких кустов и тонких берёз с ободранной корой.

Она свернула с тропы, раздвинула мокрые ветки, и лес расступился.

Озеро было крошечным. Маленьким, как большая лужа, но удивительно круглым и таким неправдоподобно голубым, что казалось, будто кто-то вырезал кусочек неба и опустил его на землю. Вода была прозрачной — до самого дна, выстланного мелкими светлыми камнями и речным песком. Над поверхностью струился пар — слабый, едва заметный, оттого что вода была теплее утреннего воздуха. На противоположном берегу, если этот маленький круг можно было назвать берегом, росла одинокая ива, склонившая ветви почти к самой воде, и они касались её, как пальцы, пробующие невесомость.

Посреди этого голубого, дышащего паром чуда стоял Каин.

Он был по пояс в воде, и Ева видела его со спины. Вода доходила ему до талии, обнажая широкие, мускулистые плечи, сильную спину, исполосованную шрамами. Шрамы — белые, серебристые, некоторые тонкие, как нити, другие — широкие, рваные, похожие на следы от ударов — тянулись от лопаток до поясницы, пересекали рёбра, терялись под водой. Там, где когда-то были крылья, сейчас зияли два длинных, кривых рубца — бледных, с неровными краями, будто кто-то грубо, без жалости вырвал то, что было дано от рождения.

Ева замерла за деревом, вжавшись руками в шершавый ствол. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что он услышит этот стук. Каин не оборачивался. Он стоял неподвижно, чуть наклонив голову, глядя на воду. Или сквозь неё. Его белёсые волосы, мокрые, тяжёлые, падали на лицо, закрывая его наполовину. Вода стекала по его плечам, по рукам, по шрамам, и капли, срываясь с локтей, падали в озеро, расходясь мелкими кругами.

Он был прекрасен. Не той холодной, пугающей красотой, от которой отворачиваются в страхе. Другой. Суровой, сломанной, как старая ива, которая выдержала сотни бурь, но не переломилась. Каждое движение было медленным, плавным, будто он сам был частью этого озера, этой тишины, этого рассвета.

Ева заворожённо смотрела, как он проводит рукой по лицу, откидывая мокрые пряди, как вода стекает по его шее, по груди, которую она не видела, но могла вообразить. Она смотрела на его спину, на шрамы, которые в этом мягком, молочном свете казались не уродством, а письменами — древними, выжженными знаками, рассказывающими историю, которую никто не прочтёт до конца.

Вода вдруг всплеснула громче. Каин опустил голову, и Ева услышала, как он выдохнул — глубоко, с каким-то странным, почти болезненным облегчением. Пар над озером заклубился гуще, и фигура Каина стала расплывчатой, призрачной, как сон наяву.

Я не должна здесь быть, — подумала Ева, но не двинулась с места. — Я не должна смотреть.

Но не могла отвести взгляд.

Она смотрела на его руки — длинные, узкие, с выступающими венами, которые двигались под кожей, когда он проводил ладонями по воде. На позвонки, выступающие на спине. На шрам на левом боку — старый, давно заживший, но такой глубокий, что, наверное, был виден и спереди.

Кто тебя так? — мысленно спросила она.

Каин не слышал. Он медленно повернулся, и Ева отпрянула за дерево, прижалась щекой к холодной коре, зажмурилась. Сердце билось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она боялась дышать.

Но он её не заметил. Или сделал вид.

Вода снова плеснула — раз, другой. Потом послышался шорох — он выходил на берег. Ева стояла, не шевелясь, чувствуя, как по ногам ползёт утренний холод, как роса пропитывает подол рубахи. Тишина стала почти невыносимой.

Ева сделала шаг назад, потом другой, стараясь ступать так, чтобы ни одна ветка не хрустнула под босой ногой. Она почти уже скрылась за стволом старой берёзы, когда голос Каина — низкий, ровный, без тени удивления — остановил её:

— Не прячься.

Она замерла, прижавшись спиной к шершавой коре. Сердце колотилось где-то в горле, и она боялась, что он услышит этот стук. В груди было тесно, и воздух, такой свежий, такой утренний, вдруг стал тяжёлым, как перед грозой.

— Я не прячусь, — ответила она, не оборачиваясь. Голос прозвучал хрипло, непослушно.

Каин не ответил. Ева стояла, вцепившись пальцами в кору, и чувствовала, как её обрубленные волосы щекочут шею. Стыд? Нет. Скорее, неловкость — такая острая, что она почти физически ощущала её на коже.

— Ты давно здесь? — спросил он.

— Я только что вышла, — соврала она. — Хотела найти тебя. Лес лес странный. Я заблудилась.

Она услышала, как он выходит из воды. Шаги — влажные, тяжёлые — зашуршали по песку. Потом тишина. Ева зажмурилась, прикусила губу, чтобы не сказать лишнего.

— Заблудилась, — повторил он. В его голосе не было насмешки — только спокойная, твёрдая уверенность. — И нашла озеро.

— Случайно, — выдохнула Ева.

— Случайно, — эхом отозвался Каин.

Повисла тишина. Птицы, которые только начинали петь, вдруг замолчали. Даже ветер, шелестевший в кронах, притих, будто вслушивался.

Она хотела уйти. Правда. Собралась, пригнулась, сделала шаг назад — и врезалась спиной в твёрдую, горячую стену.

Не стену — грудь.

Ева дёрнулась, как от удара, и замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Она подняла голову. Каин стоял вплотную, смотрел сверху вниз, и его лицо было непроницаемым. Белёсые волосы, ещё влажные, падали на лицо, и с них на плечи падали капли.

Как он же только

Он был почти нагим. Только короткие белые льняные штаны, низко сидящие на бёдрах, и больше ничего. Вода стекала по шрамам, и они блестели в утреннем свете.

Грудь Каина была широкой, мускулистой, но не такой, как у многих, а сухой, жилистой, с выступающими ключицами и впалым животом. Тело человека, который много голодал, много сражался, много терял.

Ева смотрела и не могла отвести взгляд. В горле пересохло, ладони вспотели, и она вдруг почувствовала себя такой маленькой, такой неуклюжей, такой голой, хотя на ней была его рубаха.

— Ты смотрела на меня, — заметил Каин. Голос его был ровным, но в нём — Ева могла поклясться — проскользнуло что-то, похожее на тень улыбки.

— Я я ухожу, — выдохнула она, пытаясь обойти его.

Но он не двинулся. Только чуть наклонил голову, и капля с волос сорвалась, упала ей на щёку, потекла по коже, как слеза.

— Ты грязная, — прямо сказал он. — И пахнешь пылью, потом и кровью. Вода чистая. Ополоснись.

Ева замерла. Внутри всё сжалось от смущения. Такого сильного, такого острого, что она не знала, куда девать глаза. Она смотрела на его ключицы, на шрам, пересекающий левую сторону груди, на жилы и вены, вздутые на шее. И не могла смотреть ему в глаза.

— Я отвернусь. И буду охранять, — произнёс Каин, увидев её смятение и растерянность.

Он сделал шаг назад, потом развернулся, пошёл к тому месту, где росла старая ива, и сел на камень, спиной к озеру. Его спина была прямой, голова чуть наклонена, и он смотрел в лес, в ту сторону, в которой они пока не были.

— Не подглядывай, — сказала Ева, и голос её дрогнул.

— Не буду, — ответил Каин. И ему она поверила.

Она стояла, не зная, что делать. Рубаха на ней была грязной, пропитанной потом, пылью. Волосы слиплись, под ногтями снова чернела грязь, кожа чесалась от въевшегося песка. Вода в озере была голубой, прозрачной, и пар струился над ней, обещая тепло — или, может быть, покой.

Она посмотрела на Каина. Он сидел неподвижно, и в его позе не было ни напряжения, ни ожидания — только спокойствие. Казалось, он мог просидеть так вечность, и ему ничего бы не стоило не обернуться.

— Если ты обманешь, — сказала Ева, снимая рубаху через голову, — я тебя убью.

— Убей, — ответил Каин, не оборачиваясь, но она поняла, что в этот момент он улыбался. — Но сначала вымойся.

Она шагнула в воду.

Ступни коснулись прохладного дна, и Ева вздрогнула — от неожиданности, от контраста. Вода была не ледяной, как в её снах, а прохладной, живой, обволакивающей. Она опустилась глубже, по щиколотку, по колено, по бёдра. Вода смыкалась вокруг неё, гладила кожу, смывала грязь, пот, усталость.

Я не чувствовала этого столько дней, — подумала она. — Я и забыла, как это — быть чистой.

Она окунулась с головой, вынырнула, откидывая мокрые короткие волосы. Вода стекала по лицу, по плечам, по груди, и она чувствовала, как тело оживает, как мышцы расслабляются, как уходит боль, хотя бы на время.

Тишина. Только редкие всплески, только дыхание — её, глубокое, успокаивающееся. Только иногда — шорох листьев, когда ветер пробегал по верхушкам деревьев.

Она посмотрела на Каина. Он сидел всё так же, не двигаясь, и его спина была прямой, как струна. Она вдруг подумала: а что, если он обернётся? Что, если он нарушит слово? И поняла, что ей всё равно. Пусть смотрит. Она устала прятаться. Устала стыдиться. Устала быть той, кто боится.

Она провела руками по худому сухому телу, смывая грязь, и вспомнила, как когда-то, давно видела полуголых Янниса и Ноя. Они мылись в ручье, не стесняясь друг друга. Ева случайно наткнулась на них и отвернулась, не чувствуя ничего, кроме неловкости. Их тела были обычными — крепкими, работящими. Ничего такого, что заставило бы сердце биться быстрее.

А сейчас — сейчас она стояла в голубой воде, и сердце колотилось где-то в горле, и мысли путались.

Потому что он — не они. Потому что он — чужой, опасный, непонятный. Потому что он спас меня, не бросил. Потому что я не знаю, кто он, но хочу узнать.

Глава 12: Praeterita

Небесный Доминион,

под Вечным Храмом

Он не спускался сюда триста двадцать один цикл.

Не потому, что боялся — Задкииль не ведал страха, — а потому, что не видел смысла. Ауриэль был заточён, цепи надёжны, подземелье опечатано печатями, которые могли выдержать даже гнев падшего Серафима. Зачем тревожить прошлое? Зачем смотреть в глаза тому, кто когда-то был ближе брата, а стал предателем?

Но сегодня он спустился.

Каин жив. Каин отрубил ему руку. Каин унёс ту девушку — чистую, без печати, — ту, которую он выбрал много циклов назад.

Всё связано, — думал Задкииль, спускаясь по каменным ступеням, вырубленным в скале. — Всё ведёт к нему.

Лестница была узкой, тёмной, и свет факелов, которые зажглись сами, когда он ступил на первую ступень, отбрасывал дрожащие тени на стены. Сырость поднималась снизу, тяжёлая, холодная, пахнущая плесенью и чем-то древним, забытым, что лучше бы оставалось забытым. Капли воды падали где-то в глубине, отмеряя время, которое здесь, под землёй, текло иначе — медленнее, тяжелее. Каждый шаг давался Задкиилю с трудом. Воздух становился плотнее, давил на плечи, на грудь, на горло. Он чувствовал, как печати на стенах пульсируют, узнавая своего создателя, как цепи внизу настораживаются, как сама тьма затаивает дыхание.

Задкииль шёл медленно, его белые одежды струились по камням. Стены были влажными, склизкими, и на них, в тусклом свете, проступали древние письмена — те, что он сам приказал высечь, когда заточил Ауриэля. «Да будет проклят тот, кто восстал против порядка. Да будут цепи его вечны, как свет. Да не узрит он свободы, пока не падёт Доминион».

Сейчас эти слова казались ему насмешкой. Он провёл пальцами по одной из рун, и она обожгла его — слабо, едва заметно, но достаточно, чтобы напомнить: здесь, в глубине, даже его власть имела пределы.

Двадцать ступеней. Тридцать. Сорок. Задкииль сбился со счёта. Он никогда не спускался так глубоко — в дни Сошествия строительство Храма только начиналось, и подземелье было сырым, незаконченным. Теперь оно дышало вековой сыростью, и каждый шаг отдавался эхом, которое терялось в чёрной пустоте. Где-то внизу, невидимая, капала вода — мерно, однообразно, как отсчёт времени до конца света.

Впереди показался свет. Тусклый, серебристый, мерцающий, как свет умирающей звезды. Он исходил от цепей.

Они висели в воздухе, не касаясь стен, — десятки цепей, сотни, тысячи, сплетённые в причудливый узор, похожий на паутину. Каждое звено было толщиной в руку взрослого мужчины, и на каждом горели письмена — те же, что на стенах, но живые, пульсирующие, дышащие. Свет исходил от них — холодный, белый, почти невыносимый для глаз. Он проникал под кожу, в кости, в самую суть, вызывая странное, щемящее чувство, похожее на тоску по чему-то давно утерянному.

А в центре этой паутины, в самом сердце цепей, висело тело.

Ауриэль.

Задкииль остановился на последней ступени, вглядываясь в того, кого не видел триста двадцать один цикл. И впервые за все эти годы он почувствовал нечто, похожее на беспокойство. Будто где-то внутри, там, где он похоронил свои сомнения, что-то зашевелилось.

Когда-то Ауриэль был прекрасен — как все Серафимы, как сам Задкииль. Высокий, стройный, с золотыми волосами и крыльями, которые сияли ярче солнца. Они вместе вставали на ноги в первый день творения, вместе смотрели, как из хаоса рождается порядок, вместе спускались на землю, чтобы «спасти» человечество. Задкииль помнил его смех — звонкий, искренний, непохожий на холодные улыбки других ангелов. Помнил, как они сидели на краю, очень-очень высоко, за облаками, глядя на первые города, и Ауриэль сказал: «Мы должны защитить их. Защитить».

Как давно это было. И как далеко они разошлись.

Теперь от той красоты не осталось и следа.

Ауриэль был нагим — одежда истлела много циклов назад, — и его тело, бледное, исхудавшее, было исполосовано шрамами. Не от пыток — цепи не касались плоти, — от времени. От голода, которого не мог утолить ни один смертный. От одиночества, которое разъедало душу быстрее любой кислоты. От бесконечных, бесконечных циклов, когда единственным собеседником был звон цепей.

Крылья его были вырваны. Там, где когда-то росли огромные золотые крылья, зияли два чёрных, запёкшихся провала, и в них, в этих ранах, всё ещё сочился свет — слабый, умирающий, как последний вздох. Когда-то эти крылья могли закрыть собой солнце. Теперь они напоминали о том, что ангелы действительно смертны.

Лицо Ауриэля было скрыто за спутанными волосами. Они упали на лицо, и Задкииль не видел глаз. Только губы — сухие, потрескавшиеся — шевелились, произнося что-то, чего он не мог разобрать. Но даже здесь, даже в таком состоянии, Ауриэль внушал странное, почти иррациональное чувство. Предчувствие. Будто эта изувеченная, обессиленная плоть всё ещё хранила в себе искру той древней силы, которая когда-то могла противостоять самому Иерарху.

Задкииль почувствовал, как по спине пробежал холодок. Тот, что рождается там, где разум сталкивается с тем, чего не может объяснить. Здесь, в этой темноте, Ауриэль даже в цепях оставался опасным. Оставался угрозой.

— Ауриэль, — сказал Задкииль, и его голос эхом разнёсся по подземелью.

Цепи зазвенели. Тихо, почти нежно, как будто кто-то провёл пальцами по струнам арфы. Тело Ауриэля дёрнулось в пробуждении. Медленно, с трудом, как будто каждое движение требовало усилий, на которые он уже не был способен, он поднял голову.

Тусклые волосы раздвинулись, и на свет выступили глаза.

Чёрные. Глубокие, как колодцы, уходящие в самое сердце тьмы. В них, на самом дне, всё ещё горел огонь. Слабый, умирающий, но живой. И когда эти глаза встретились с золотыми глазами Задкииля, Иерарх почувствовал, как время остановилось.

— Задкииль, — ответил голос. Низкий, хриплый, надорванный, но в нём, в этом голосе, не было слабости. Было что-то другое — древнее, усталое, но несгибаемое. Память о том, кем он был. И предупреждение о том, кем он может стать. — Я ждал тебя. Триста двадцать один цикл. Ты всё-таки пришёл.

— Я не собирался приходить, — сказал Задкииль. Он остановился в нескольких шагах от цепей, не решаясь приблизиться. Воздух здесь был другим — тяжёлым, густым, напитанным страданием и чем-то ещё, чему он не мог найти названия. — Но обстоятельства изменились.

— Обстоятельства, — повторил Ауриэль, и в голосе его послышалась усмешка. Та самая, знакомая, которую Задкииль слышал тысячу циклов назад — когда они были братьями. — Ты о тех, кто бежит по Пустоши?

Задкииль промолчал. Его левая рука сжалась в кулак, но он не подал виду. Только золотые глаза чуть сузились, и в них мелькнула тень ярости.

— Ты много знаешь для того, кто прикован к стене, — сказал он.