Грехопадение: Крылья нового Эдема

— Не произноси это имя здесь, — сказал он. В его голосе проскользнула сталь — ледяная, жгучая.

— Но нас никто не слышит, — возразила Ева, оглядываясь на руины. — Здесь никого нет.

— Ты уверена? — он поднял голову, глядя в серое небо. Ева проследила за его взглядом, но увидела только облака — тяжёлые, низкие.

Она замолчала, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок. Он смотрел на неё чёрными, пустыми глазами, взгляд которых невозможно было физически выдержать.

— Я слышу его во сне, — продолжила она, переходя на шёпот. — Он говорит со мной. Он сказал, что ты должен помочь.

— Должен, — повторил Каин. В его голосе не было уверенности. Была усталость — такая глубокая, что она казалась старше этих руин, старше самой земли.

Он снова зашагал, быстрее, чем прежде. Ева пошла следом, чувствуя, как изнеможение тяжелеет в ногах, как голод сжимает живот, как короткие волосы щекочут шею. Вокруг были руины — камни, колонны, статуи с отбитыми лицами. И тишина — такая глубокая, такая плотная, что, казалось, она поглощает все звуки.

Ева перестала задавать вопросы. Шла за ним, молча, и смотрела, как на востоке разгорается рассвет.

Вдалеке, на краю слуха, снова послышалось хлопанье крыльев. Ева прислушалась. Шум сразу же стих.

— Птицы? — спросила она.

— Птицы, — ответил Каин, не оборачиваясь.

— Ты уверен?

— Нет.

Он снова замолчал. Ева нахмурилась и нервно прикусила губу.

— В Доминионе почти нет животных, — сказала она, неожиданно для себя самой. Голос прозвучал глухо, будто она разговаривала со стеной. — Я редко видела птиц. Только иногда, высоко в небе, совсем маленькие, как точки. Ангелы не любят их.

Каин не ответил, но чуть склонил голову — жест, который Ева уже научилась читать как «я слушаю».

— Шакалы и койоты, — продолжила она, перебирая в памяти скудные воспоминания. — Их почему-то не трогали. Я часто слышала их по ночам, когда не могла уснуть. Они выли тоскливо, страшно, как будто оплакивали кого-то. Моя подруга Бри говорила, что они питаются падалью.

Она помолчала, чувствуя, как внутри поднимается горечь.

— Наверное, поэтому их и не истребляют. Они полезны.

— Шакалы никому не полезны, — сказал Каин. Голос его был низким, но не равнодушным — в нём проскользнуло что-то, похожее на усмешку, хотя и без тепла. — Они просто выживают там, где другие не могут. Как и мы.

Они вышли на гребень невысокого холма, и мир перед ними изменился. Руины, которые тянулись уже несколько часов, вдруг оборвались, как будто кто-то провёл черту. Дальше была пустошь — не просто земля без зданий, а нечто иное. Серая, выжженная, без единого дерева, без травинки. Почва была потрескавшейся, как старая кожа.

— Пустошь, — сказал Каин.

Ева медленно кивнула, пальцы непроизвольно начали теребить рукав рубашки. Зона Отверженных. Пустошь. Место, где нет ни еды, ни воды, ни крыши над головой. Место, куда сбегают.

Я действительно здесь, — безрадостно подумала она. — Я — одна из тех, кто смог сбежать.

— Здесь ничего не растёт, — сказала она, скорее себе, чем Каину.

— Растёт, но не то, что ты думаешь, — ответил он. — Колючка. Чертополох. Иногда — грибы, но они ядовиты. Если хочешь есть, лучше не смотреть под ноги.

— А вода?

— Есть ручьи. Немного. Нужно знать, где искать.

Она смотрела на пустошь, и внутри что-то сжималось. Страх. Перед бесконечностью этой серой, мёртвой земли. Перед тем, что она идёт неизвестно куда, доверившись человеку, которого знает всего несколько дней. Вернее, не человеку, а первому убийце, существу с чёрными глазами и крыльями, которые появляются и исчезают по его воле.

Я спятила, — подумала она, и эта мысль была такой холодной, такой отчётливой, что почти успокоила. — Я действительно спятила. Бежала с казни, отрезала волосы, иду за незнакомцем в пустошь, где меня убьют или я умру сама от голода и жажды.

Она вспомнила те ночи, когда в её голове впервые зазвучал голос. Древний, усталый. Ауриэль. Это случилось в детстве. Она подумала, что сходит с ума. Пряталась, молчала, боялась, что кто-то узнает. А потом оказалось, что голос — настоящий.

И теперь я здесь. Без дома, без друзей, без будущего. Иду за человеком, которому верю только потому, что другой голос сказал: «Он поможет».

Ирония была горькой, как полынь.

Она улыбнулась — криво, одними уголками губ, и в этой улыбке не было радости.

— Ты улыбаешься, — заметил Каин, даже не оборачиваясь. Ева этому не удивилась.

— Думаю о том, какая я дура.

— Это не смешно.

— Смешно, — мрачно ответила Ева. — Я доверилась голосу в голове. И теперь бреду через пустошь, чтобы, наверное, умереть.

— Не умрёшь.

— Откуда ты знаешь?

Он привычно промолчал, и в этот раз Ева даже не заупрямилась, не разозлилась, а просто догнала Каина и пошла рядом плечом к плечу. Он не возражал. Может быть, даже не заметил.

Они шли уже несколько часов. Может быть, четыре. Может быть, шесть. Ева потеряла счёт времени. Она переставляла ноги механически, стараясь не думать о боли. Стопы горели — мелкие камни и острые края ракушечника впивались в кожу, оставляя новые порезы поверх старых. Пальцы были в крови, но она давно перестала обращать на это внимание.

Воды оставалось на дне фляги — на два, может быть, три глотка. Каин нёс её за поясом, и Ева знала, что он не предложит, пока она не попросит. Но она не просила. Ей казалось, что если она выпьет сейчас, то не сможет остановиться, выпьет всё, а потом будет ещё хуже. Она терпела. Сжимала челюсти и терпела.

Живот сводило голодом. Глухим, тянущим, как старая рана. Она напоминала о себе ноющей болью, иногда переходящей в спазмы. Ева прижимала руку к животу, стараясь унять боль, но это не помогало.

Солнце поднялось в зенит и остановилось там, будто застыло, чтобы продлить их мучения. Белый, выжженный свет лился с неба, как расплавленный металл, и некуда было спрятаться — ни тени, ни камня, ни дерева. Пустошь расстилалась во все стороны. Ни зелени, ни воды, уже даже птиц в небе не было. Только пыль, которая поднималась при каждом шаге и оседала на ногах, на рубахе, на лице, скрипела на зубах.

Ева смотрела на Каина. Он шёл впереди, и его спина казалась единственной вертикалью в этом сплюснутом, горизонтальном мире. Каин не оглядывался. Он вообще редко оглядывался, будто знал, что она идёт, и знал, что не отстанет. Его уверенность раздражала и одновременно успокаивала.

Они не разговаривали. Молчание стало их языком. Иногда Ева ловила себя на том, что открывает рот, чтобы что-то сказать, но слова застревали в горле. Не потому, что нечего было сказать. Она просто боялась. Боялась, что если заговорит, то рассыплется на куски. Заплачет. Закричит. Упадёт и не встанет.

Поэтому она молчала. Шла, переставляя ноги, и думала.

Думала о Яннисе. Он приходил к ней в воспоминаниях не тогда, когда она звала, а когда сама пустота внутри решала показать его. Внезапно, без предупреждения. Ева спотыкалась, вздрагивала, и перед глазами вставало его лицо — спокойное и одновременно серьёзное, испещрённое лёгкими морщинами. Его голос. Глаза, когда он смотрел на неё перед собственной смертью — твёрдые, но полные отчаяния.

Зачем ты это сделал? — мысленно спросила она в сотый раз.

Ответа не было. Только тишина. Только пыль под ногами. Только солнце, которое жгло спину сквозь тонкую ткань рубахи.

А потом, из ниоткуда, в голову пришло другое воспоминание — не о Яннисе, о тех минутах на площади, когда всё смешалось в кровавый хаос. Люди в чёрном. Те, кто напал на ангелов.

Ева вспомнила, как они появились — из задних рядов, из плотной толпы. Они двигались быстро, бесстрашно. Их лица были скрыты капюшонами, в руках — оружие. Они не кричали. Не издавали боевых кличей. Просто набросились на ангелов, сшибая их с ног, вонзая клинки в броню.

Это наверняка были люди. Простые люди. Люди, которые осмелились поднять руку на крылатых. Такие же, как Яннис. Как Ной. Как она сама.

Может быть, они из Сопротивления. Те, кто живёт за Стеной. Те, кто отказался подчиняться ангелам.

Конечно, она знала о Сопротивлении раньше. Говорили, что в Зоне Отверженных есть люди, которые не смирились. Которые собираются в группы, тайно тренируются, ждут момента, чтобы ударить. Но это были только слухи. Ева никогда не верила в них до конца. Слишком страшно было верить. Слишком опасно.

А теперь она увидела их своими глазами. Они были настоящими. Они сражались с ангелами и не бежали.

Но зачем? — вертелось в голове. — Зачем они рисковали? Зачем напали на площадь, где были сотни людей, сотни ангелов, сам Иерарх?

Она не знала. Может быть, они пришли ради неё. Может быть, их послал кто-то, кто знал о приговоре.

— Каин, — голос сорвался, но она заставила себя говорить. — Те люди в чёрном на площади. Ты их помнишь?

Он не обернулся, но шаги его чуть замедлились.

— Помню.

— Ты знаешь, кто они?

— Не знаю, — ответил он. Голос его был ровным, без любопытства.

Она замолчала, чувствуя, как внутри поднимается разочарование. Ей хотелось, чтобы он сказал что-то — объяснил, успокоил, дал надежду. Но он не знал. Или не хотел говорить.

— Они рисковали собой, — сказала она, больше себе, чем ему. — Напали на ангелов, на Иерарха. Ради чего?

— Может быть, ради себя. Может быть, они ждали момента. А ты и твоя казнь и стали этим моментом.

Ева признала его версию самой разумной и убедительной, и продолжила размышлять о тех, кто рисковал. О тех, кто, возможно, погиб, прикрывая её побег. О Яннисе, который умер, потому что не мог поступить иначе.

Она не знала, встретит ли ещё людей Сопротивления. Не знала, выживет ли она, чтобы когда-нибудь пожать им руки или обнять тех, кто остался. Но знала: они есть. И это всё меняло.

Она не помнила момента, когда случился перелом. Просто в какой-то миг тело перестало быть её. Оно превратилось в чужой, тяжёлый мешок, который она волочила за собой, задыхаясь, спотыкаясь, теряя сознание на секунды.

Мир сузился до точки. До земли под ногой. До пыли, которая скрипела на зубах. До солнца, которое давило на затылок, как раскалённый металл. Ева не видела горизонта. Не слышала ветра. В ушах шумела кровь.

Она сделала шаг. Потом другой. Потом нога провалилась в пустоту — или это земля ушла из-под ног? — и Ева упала. Сначала на колени, потом на руки, потом щекой в горячую, колючую пыль.

Боль пришла не сразу. Сначала было только удивление: как легко как просто А потом тело вспомнило о себе. Стопы горели, пальцы были в крови, колени саднили. Ева зашипела, но не закричала. У неё не осталось сил даже на крик.

Она лежала, прижимаясь щекой к земле, и смотрела вперёд. Пустошь не кончалась. Она простиралась до самого края зрения — серая, ровная, бесконечная. Ни куста, ни тени, ни птицы в небе. Только пыль. Только камни.

Здесь я и умру, — подумала она. — Не на помосте, не от руки ангела. Просто здесь. В пыли. Как собака.

— Вставай, — сказал Каин.

Его голос донёсся откуда-то сверху. Она слышала его, но не могла понять слов. Только интонацию — холодную, требовательную. Как у надсмотрщика на плантации, когда работник падал от истощения, а он кричал и угрожал, заставляя подняться.

— Вставай, — повторил он.

Ева подняла голову. Каин стоял в трёх шагах, повернувшись к ней. Его лицо было скрыто капюшоном, но она знала, что он смотрит на неё своими невозможными глазами, в которых не было ни жалости, ни гнева. Только ожидание. Только холод.

— Не могу, — прошептала она.

— Можешь.

— Не могу! — крикнула она, и голос сорвался, рассыпавшись на хрип и кашель.

Она попыталась подняться. Опираясь на дрожащие руки, встала на четвереньки, потом на колени. Тело не слушалось. Мышцы дрожали, суставы ныли, голова кружилась так, что мир пошёл разноцветными кругами. Она упала снова — на бок, в пыль, и не стала подниматься. Только перекатилась на спину, чтобы видеть небо. Белое, выжженное, пустое.

Воды бы. Глоток воды.

Но воды не было. Была только пыль на губах, и соль на щеках — от слёз или от пота, она не знала.

— Я не могу, — сказала она уже шёпотом. — Оставь меня. Я здесь умру.

— Не умрёшь, — ответил Каин.

— Откуда ты знаешь?! — Ева вдруг закричала, и крик этот вырвался из самого дна, из той пустоты, где пряталось всё, что она сдерживала последние дни: страх, голод, боль, отчаяние. — Откуда ты знаешь, что я не умру? Ты не я! Ты не чувствуешь того, что чувствую я! Тебе всё равно! Ты не понимаешь!

Она села, обхватив колени руками. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью, оставляя грязные, солёные полосы. Она не вытирала их. Не могла. Пальцы дрожали, губы тряслись, и каждое слово давалось с трудом, будто она выплёвывала камни.

— Ты забываешь, — продолжила она, глядя на него снизу вверх, и в её голосе была злость — такая острая, такая жгучая, что она почти перекрывала боль. — Ты забываешь, что я — человек. Обычный человек. Я не ангел, не полубог, не та, кто может летать на крыльях и просто убивать, как это делаешь ты. Я привыкла гнуть спину с утра до вечера, но даже работа на плантации не уматывала меня так, как эта бесконечная дорога!

Каин молчал. Стоял, не двигаясь, и его тень падала на неё, чуть прикрывая от солнца, но прохлады не было. Только сухой, горячий воздух, который обжигал горло при каждом вдохе.

— Я не спала нормально несколько дней! — кричала Ева, и голос её срывался на хрип, становился тонким, почти истеричным. — Меня держали в камере! Меня пытались казнить! Меня чуть не убили на площади! А теперь я иду по этой проклятой пустоши уже да я даже не знаю сколько! Восемь часов? Десять? У меня нет обуви, мои ноги в крови, я хочу есть, хочу пить, я просто хочу лечь и умереть!

Она всхлипнула, прижалась лбом к коленям. Плечи затряслись. Из груди вырывались короткие, сдавленные звуки.

— А ты — она подняла голову, и глаза её, красные, опухшие, встретились с его капюшоном. — Ты идёшь, как будто ничего не случилось. Как будто ты не потерял половину крови, не сражался с собственным братом! Ты — не человек!

Она замолчала, тяжело дыша. В горле пересохло, язык прилип к нёбу. Она облизала потрескавшиеся губы — соль, горечь, пыль.

— Ты забываешь, что мне больно, — сказала она уже тише, почти спокойно. — Ты просто стоишь и смотришь. Как статуя. Как ангел.

Каин пошевелился. Опустил голову, и край капюшона упал ниже, скрывая даже намёк на лицо.

— Я не забываю, — сказал он. Голос его был низким, хриплым, и в нём, впервые за всё время, Ева услышала нечто, похожее на сочувствие.

— Я знаю, что ты — человек, — продолжил он. — Я знаю, что ты устала, что тебе больно, что ты хочешь сдаться. Я знаю, потому что я был человеком. Я помню, что это такое — когда ноги отказываются идти, а ты заставляешь их, потому что иначе умрёшь. Я помню, что такое голод, жажда, страх. Я помню, что такое — умирать.

Ева смотрела на него, и слёзы всё ещё текли, но теперь в них не было злости. Только недоумение.

— Тогда почему ты не остановишься? — спросила она. — Почему не дашь мне отдохнуть? Почему гонишь, как скотину?

— Потому что если мы остановимся, нас найдут, — ответил он. — Ангелы наверняка сейчас прочёсывают северную часть Зоны. У нас есть, может быть, три часа, чтобы добраться до укрытия, пока они не расширили зону поиска. Если мы не успеем — нас схватят. И следующая казнь будет не такой быстрой. Задкииль захочет насладиться.

Ева вздрогнула. Она представила золотые глаза, ледяную улыбку, белую руку, тянущуюся к ней. Представила, как камень поднимается по ногам, сковывает бёдра, грудь, горло. Как последняя мысль застывает в голове, и она становится вечным памятником собственной беспомощности.

— Какое укрытие? — спросила она сдавленным голосом. — Мы идём уже целую вечность, а вокруг ничего, кроме пыли и камней.

— Мы должны идти дальше.

Она замолчала, чувствуя, как внутри борются отчаяние и надежда. Отчаяние было сильнее. Оно тянуло вниз, в эту пыль, в эту горячую, колючую землю. Оно шептало: Ложись. Закрой глаза. Всё равно ничего не изменится.

— Ты хотя бы понимаешь, что я не выдержу? — спросила она, не глядя на него. — Что если мы не остановимся, я просто упаду и не встану?

— Понимаю, — ответил Каин. — Поэтому я здесь.

Он подошёл к ней, и Ева услышала, как пыль скрипит под его ногами. Его тень накрыла её целиком, и на секунду стало легче — солнце перестало жечь лицо.

— Я не просила никого спасать меня, — сказала она, глядя в землю.

— Знаю, — ответил он. — Но я здесь.

— Почему?

— Потому что я обещал Ауриэлю.

— И всё? Этого достаточно, чтобы гнать себя по пустоши, сражаться с братом, быть на грани смерти?

Каин помолчал. Ева подняла голову и увидела, что он протягивает ей руку — бледную, в старых мозолях и шрамах, с длинными пальцами, на которых паутинкой были видны тонкие нити вен.

— Не только, — сказал он. — Но остальное тебе знать не нужно.

Она посмотрела на его ладонь. Потом на его лицо — скрытое капюшоном, непроницаемое, чужое.

— Ты хоть имя моё запомнил? — спросила она, и в голосе проскользнула горькая усмешка.

— Ева, — ответил он без колебаний. Внутри неё на миг что-то дрогнуло. Её собственное имя из его уст прозвучало как секрет, как что-то ужасно откровенное, обнажённое. Словно именно ему запрещалось произносить её имя, и вот наконец он его произнёс — и мир взорвался.

— Прекрасно, — отчего-то робко и нерешительно сказала она, беря его за руку.

Пальцы сомкнулись — холодные, сильные, они подняли её, как пушинку. Ева встала. Ноги дрожали, голова кружилась, мир качался, но она устояла. Он отпустил её руку, но остался рядом.

— Ещё немного, — сказал Каин. — Потерпи.

— А если не дойду?

— Дойдёшь.

— Ты слишком в этом уверен.

— Да, — ответил он. — Потому что если ты не дойдёшь, я понесу тебя. Как тогда. И ты будешь кричать и бить меня, но это всё равно лучше, чем умереть здесь.

Ева усмехнулась — криво, одними уголками губ, и в этой усмешке была и боль, и благодарность, и что-то ещё, что она не могла назвать.

— Ты жестокий, — сказала она.

— Да, — просто ответил Каин, поворачиваясь и шагая вперёд.

Она пошла следом. Шаг. Потом другой. Потом третий.

Пустошь не кончалась. Но она больше не смотрела на неё. Она смотрела на его спину. И шла. Потому что не могла не идти. Потому что если она остановится — остановится и он? Нет. Он пойдёт дальше. Один. Как всегда.

Но она хотела быть рядом. Не из благодарности. Из упрямства. Из того самого, что горело в ней с детства, когда она вставала после удара, когда терпела боль, когда не сдавалась. Когда ангелы пытались подавить в ней свободу.

Глава 11: Lacus

Ева падала, и падение это было мягким, почти ласковым, как если бы сама тьма обняла её и увлекла вниз. Не было страха. Только усталость — такая полная, такая всепоглощающая, что она казалась не недостатком сил, а их избытком, только обращённым внутрь, в самую глубину.

Сначала ничего не было. Ни звука, ни запаха, ни прикосновения. Только пустота. Ева лежала в этой пустоте, не зная, есть ли у неё тело, есть ли у неё глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать. Она просто была. И этого было достаточно.

Потом пришёл холод.

Он родился где-то далеко, на краю сознания, и пополз по невидимым венам, добираясь до сердца, до горла, до кончиков пальцев. Ева вздрогнула, и в тот же миг почувствовала под ногами воду. Ледяную, обжигающую, знакомую до боли. Вода коснулась ступней, обняла лодыжки, поднялась выше, и Ева открыла глаза.

Тьма была вокруг. Живая, густая, пульсирующая, как кровь в гигантских жилах. Она дышала. Она смотрела. Она ждала.

Вода доходила до колен. Холод сжал бёдра, но Ева не чувствовала его так, как раньше. Не было той острой, режущей боли, от которой перехватывает дыхание. Было только ощущение — да, холодно, — и всё. Будто тело привыкло. Или душа.

Она стояла, обнажённая, как всегда здесь, и её короткие, неровно обрезанные волосы щекотали шею. Она провела по ним рукой — мокрые, тяжёлые, непривычные. И улыбнулась. Горько, одними уголками губ.

Я здесь. Снова.

Где-то вдали, за гранью слышимого, зазвенели цепи. Тот же звук — тяжелый, мерный, как стук гигантского сердца. Ева повернула голову в ту сторону, откуда он шёл, и вгляделась в темноту. Ничего. Только тьма — гуще там, где цепи звенели громче.

— Ауриэль, — позвала она. Голос прозвучал глухо, придушенно, но не испуганно. Только устало.

Цепи зазвенели громче. Из темноты, из самой густой черноты, донёсся голос — низкий, древний, как сама эта тьма. Он не был громким, но заполнил всё пространство, обволок Еву, проник под кожу.

Ты слаба. Я чувствую. Твоё тело на пределе. Но ты жива.

— Да Каин меня спас от смерти, — по какой-то причине ей было сложно сказать это, будто она до сих пор не верила в то, что действительно жива, что — о, великий Свет — дышала и разговаривала.

Я знал, что у него получится.

— Но мой друг погиб, — с горечью сказала она, вновь вспоминая последние секунды жизни Янниса.

Мне жаль.

Ева не поверила ему. В этот раз — нет.

— Там, во время моей казни, Каина назвали Антихристом.

Она замолчала, вглядываясь в темноту, пытаясь разглядеть хоть проблеск его лица, его глаз.

— Из некоего пророчества.

Она замолчала, чувствуя, как внутри, в пустоте, закипает что-то, похожее на гнев — тупой, беспомощный, оттого что её водили за нос, даже здесь, во сне, даже в этой ледяной бездне, где, казалось бы, не должно быть места лжи.

— Я хочу знать правду, Ауриэль. Не намёки. Не загадки. Правду. Что это за пророчество? И почему они назвали Каина Антихристом?

Цепи зазвенели — не в ответ, а так, сами по себе, будто время текло сквозь них. Голос Ауриэля пришёл не сразу, и когда пришёл — был тише, чем обычно, был почти шёпотом.

Пророчество — это оружие, Ева. Задкииль сам выковал его много циклов назад, чтобы держать ангелов в страхе. Чтобы они служили ему, боясь, что иначе не выживут.

— Но Каин? — настаивала Ева. — Почему они решили, что это он?

Потому что он — первый убийца, восставший из мёртвых.

— Значит, Каин — не Антихрист?

Каин — это... Каин. Он — не разрушитель миров. Он — разрушитель цепей. А это разные вещи.

— Тогда кто Антихрист?

Тишина стала плотной, как смола. Вода перестала плескаться. Ева чувствовала, как время течёт сквозь пальцы, как сон уходит, как тьма сгущается, но она не отступала.

Возможно, его ещё нет.

Наконец ответил Ауриэль.

Возможно, он появится, когда придёт время. Пророчества — это не письмена на камне, Ева. Это тени. Они меняются в зависимости от того, кто на них смотрит.

— Ты не знаешь, — сказала Ева, и в голосе её прозвучала не горечь, а холодная, ледяная констатация. — Или не хочешь говорить.

Я знаю только то, что вижу сквозь свои цепи. А вижу я немногое.

Ева ясно ощутила, как внутри, в пустоте, зашевелилось недоверие. Холодное, цепкое, как та вода, в которой она стояла. Она вдруг поняла, что Ауриэль не говорит ей всего. Он говорит ровно столько, сколько нужно, чтобы она шла вперёд. Не больше.

— Зачем я нужна тебе? — спросила она, и голос её стал твёрже, острее. — Зачем нужна Каину? Зачем нужна вам? У меня нет силы, нет оружия. Зачем вы оба рискуете? Зачем Каин тащит меня через Пустошь?

Вода поднялась до пояса. Холод сжал рёбра, но Ева не замолчала.

— Я хочу знать правду. Всю. Не кусочки, не намёки. Всю.

Ауриэль молчал так долго, что она почти решила, что он исчез. Но цепи звенели — значит, он был здесь. Думал. Взвешивал каждое слово, как меняла взвешивает монеты на весах.

Я думал, что это очевидно.

Ева раздражённо, почти зло усмехнулась. Этот разговор начинал ей ужасно надоедать.

У тебя нет печати. Ты — чистая. И ты можешь пройти туда, куда не пройдёт никто. В самое сердце Доминиона.

— И что там?

Сердце Задкииля. Не то, что бьётся в его груди, — то, что он спрятал. То, что делает его бессмертным. Если мы найдём его и уничтожим, он падёт. А вместе с ним — вся система печатей.

— Ты хочешь, чтобы я убила его? — голос Евы дрогнул.