Грехопадение: Крылья нового Эдема

Ева замерла. Слова ударили больнее, чем любая пощечина.

— Не смей говорить мне, что я должна чувствовать, — прошептала она.

— Я и не говорю, — ответил Каин. Он отступил на шаг, прислонился спиной к стене и медленно сполз на пол, закрывая глаза. — Чувствуй что хочешь. Но мы здесь. И мы живы. А это это был его выбор.

Ева смотрела на него — на этого человека, который казался старше камней, на которых они сидели. На его израненное тело, на его бледное лицо, на его отсутствующие крылья. В нём не было ничего от ангелов — ни света, ни величия, ни пустоты. Была только тьма. Древняя, тяжелая, как этот подземный склеп.

— Ты — Каин? — спросила она тихо. — Тот самый? Из Завета?

Он открыл глаза. Посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, от которого хотелось опустить глаза.

— Я тот, кто убил брата, — сказал он. — Тот, кого воскресили. Тот, из-за кого создали Печать. Если ты хочешь называть меня Каином — называй. Это имя так же старо, как эта земля.

— Ауриэль говорил мне о тебе, — сказала Ева, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Он сказал, что ты поможешь.

— Я помогаю ему, — ответил Каин. — Не тебе.

— Мне всё равно, — Ева села на пол, прислонившись спиной к алтарю. — Ты спас меня. Этого достаточно.

Каин мрачно усмехнулся.

— Не благодари. Ещё пожалеешь.

Они замолчали. В подземелье было тихо — было слышно только капли, только их дыхание, только далёкий, едва слышный гул, который мог быть ветром наверху, а мог быть и шагами ангелов, ищущих их.

Ева закрыла глаза. В голове крутились обрывки — Яннис, Ной, Бри, площадь, золотые глаза Задкииля, белые крылья Авеля. И этот человек рядом — холодный, пугающий, но почему-то дающий надежду.

Глава 9: Sub terra

Зона Отверженных,

Святилище Рассвета

Вечер пришёл в подземелье незаметно. Там, наверху, за толщей камня и земли, возможно, угасал серый, безрадостный день, но здесь, в глубине, время потеряло смысл. Только капли воды, падавшие где-то в темноте, отмеряли секунды, минуты, часы. И дыхание. Её — частое, взволнованное. И его — ровное, глубокое, как у спящего зверя.

Они почти не разговаривали. За те часы, что провели здесь, Ева и Каин обменялись лишь несколькими короткими фразами. «Есть хочешь?» — спросил он, протягивая ей кусок сухого, пресного хлеба, который нашёл в своих запасах. «Пей», — сказал он, подавая флягу с водой. Больше ничего. Слова были лишними. Им нужно было беречь силы, слушать, ждать.

По очереди они следили за выходом. Ева сидела у чёрного проёма коридора, вглядываясь в темноту, вслушиваясь в шорохи. Каин стоял у дальней стены, скрестив руки на груди, и его чёрные глаза, казалось, видели сквозь камень. Ни ангелов, ни погони. Только тишина. Только капли. Только они двое — в самом сердце древнего, забытого святилища.

Теперь Каин спал.

Он лёг на каменный пол, отвернувшись к стене, и его спина — широкая, бледная, исполосованная старыми шрамами — была обращена к Еве. Он снял плащ — тот самый, длинный, тёмный, который носил, казалось, всегда, — и теперь остался в одних коротких белых льняных штанах. Свою рубаху он подложил под её голову, когда она ещё была без сознания. Только голая кожа, на которой время и боль оставили свой жестокий отпечаток.

Ева не спала. Сидела, привалившись спиной к каменному алтарю, и смотрела на него. Смотрела так, будто видела впервые — хотя видела уже не раз, в развалинах, в темноте, в смертельной схватке. Но тогда не было времени рассматривать. Тогда была только борьба, страх, боль.

Теперь было время.

Её взгляд скользил по его фигуре, по изгибам мышц, по темным линиям, которые пересекали его спину, как трещины на старой фреске. Шрамы. Их было много — старые, белые, почти незаметные в полумраке, и новые, ещё розовые, которые, наверное, болели даже сейчас. Некоторые были тонкими, как лезвие; другие — широкими, рваными, будто кто-то вонзил в его плоть когти и рвал с мясом.

Самыми страшными были те, что располагались на лопатках.

Ева задержала на них взгляд. Два длинных, кривых шрама, начинавшихся где-то под ключицами и уходивших вниз, к пояснице. Они были старыми — настолько старыми, что кожа вокруг них посерела и сморщилась, как пергамент. И в них, в этих шрамах, было что-то неправильное, неестественное, будто когда-то там росло что-то, что потом вырвали с корнем.

Крылья. Там, где у ангелов крылья.

Она вспомнила, как он взлетел на площади. Чёрные, огромные, рваные крылья, которые поднимали его в воздух, неся смерть и спасение. Они были настоящими — она видела их, чувствовала их силу. Но сейчас их не было. И на месте, где они должны быть, зияли только эти два безобразных, древних шрама.

Может быть, он может прятать их? — подумала она. — Как тогда, в первую встречу? Или они появляются только тогда, когда нужны?

Она не знала. Но вглядывалась в его спину, пытаясь найти ответ. Кожа была гладкой, тёплой на вид, но в полумраке казалась мраморной — такой же белой и холодной, как статуи в Саду Сломленных. Позвонки выпирали, мышцы перекатывались под кожей при каждом, даже самом неглубоком, вдохе. Он был худым, но не измождённым — скорее, подобранным, как туго натянутая тетива. Тело человека, который привык к голоду, боли, сражениям, но не сломался.

Ева перевела взгляд на его руки. Они лежали вдоль тела, расслабленные, но готовые в любой момент сжаться в кулаки. Длинные пальцы, узкие ладони, на которых тоже были шрамы — мелкие, белые, похожие на паутину. Ногти коротко острижены, в грязи и запёкшейся крови — чужой, не его.

Странный. Ты — странный, Каин. Ты спас меня, но не говоришь ни слова. Ты рискуешь своей жизнью, но отворачиваешься, когда я смотрю. Ты — как тень. Как призрак. Как... как кто-то, кто уже давно мёртв.

Он дышал ровно. Слишком ровно для человека, который недавно потерял столько крови, сражался с собственным братом, бежал от ангелов. Может быть, он не спал? Может быть, только притворялся, давая ей возможность успокоиться, прийти в себя?

— Каин? — прошептала она.

Ни звука. Только дыхание — ровное, глубокое.

Она ждала. Секунду. Другую. Третью.

Он не ответил. Но Ева вдруг заметила, как его пальцы — те, что лежали на камне — чуть дрогнули. Совсем немного, почти незаметно. Будто он услышал, но не подал виду.

Не спит. Тоже слушает. Следит за мной, даже когда лежит спиной.

Она не стала его окликать. Отвернулась, прижалась щекой к холодному камню алтаря. Вокруг была тишина — только капли, только дыхание, только иногда шорох его плаща, когда он чуть двигался.

Слёзы пришли не сразу. Сначала была только пустота. Пустота, в которой утонули все звуки, все мысли, все чувства. А потом, откуда-то из самого дна, поднялась боль. Та, что сжимает горло, когда понимаешь, что никогда больше не увидишь того, кто был важен.

Яннис.

Ева зажмурилась, но картина не исчезла: его волосы, залитые кровью, его глаза, смотрящие в небо, его губы, шевелящиеся в последнем, неслышном слове. Почему он напал на ангела? Зачем? Он знал, что не выживет. Знал, что его убьют. И всё равно пошёл. Взял меч, поднял его на эту тварь и ударил.

Она всхлипнула — тихо, почти беззвучно, боясь разбудить Каина. Но тело не слушалось. Плечи затряслись, из груди вырвался короткий, сдавленный звук, и она прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать крик. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью и запёкшейся кровью, капали на каменный пол.

Она вытерла лицо тыльной стороной ладони и попыталась успокоиться. Бесполезно. Слёзы не прекращались, они текли сами собой, как вода из переполненной чаши. Ева дала себе волю — пусть текут. Здесь, в темноте, никто не видит. Каин спит. Каину всё равно.

А Ной? Что с Ноем?

Она вспомнила, как он бежал к помосту, как его лицо — всегда дерзкое, насмешливое — исказилось гримасой ярости и страха. Он жив? Его схватили? Убили? Или он смог спрятаться, убежать, затеряться в толпе?

Он жив, — заставила себя поверить Ева. — Он должен быть жив. Он сильный, он хитрый, он выживет

Но в голову лезли другие мысли: ангелы, подавляющие толпу Печатью, люди, падающие на землю, встревоженные иеродулы в белых вуалях. Если Ноя схватили — ему конец. Его казнят. Или превратят в камень.

Не думай об этом, — приказала она себе. — Не сейчас. Сейчас нужно думать о том, как выжить. Как спасти тех, кто ещё жив.

Бри. Маленькая, пухленькая, вечно взволнованная Бри. Ева не видела её на площади. Может быть, она не пришла. Может быть, она спряталась, когда начался хаос. Ева молилась — не ангелам, не Иерарху, а тому, старому Создателю, которому поклонялись в этом разрушенном храме, — чтобы Бри была жива. Чтобы её не схватили. Чтобы она не плакала сейчас в одиночестве, думая, что все погибли.

Я найду тебя, — пообещала Ева. — Я вернусь. Обязательно вернусь.

Но как? Она понятия не имела. Небесный Доминион огромен и опасен, а она — беглянка, которую ищут ангелы, на которую охотятся. У неё нет оружия, нет еды, нет даже сандалий. Только этот человек — Каин, — который спит сейчас, отвернувшись к стене, и вряд ли станет рисковать собой ради её друзей.

У него есть план? Или мы просто отсиживаемся здесь, пока нас не найдут?

Она посмотрела на него. Его спина медленно поднималась и опускалась в такт дыханию. Он ещё не говорил с ней о будущем. Не объяснял, куда они направятся, что будут делать, как выживут. Может быть, у него нет плана. Может быть, он действует на ощупь, как и она.

А что, если мы умрём здесь? — пронеслось в голове. — Что, если ангелы найдут нас и убьют?

Живот скрутило от боли — пустой, ноющей, голодной. Ева прижала руку к животу, сжалась в комок, пытаясь унять спазм. Она нормально не ела со вчерашнего дня, а может, и дольше. В камере ей давали скудную пищу, и то раз в день. Теперь, когда страх и адреналин отпустили, тело требовало еды. Требовало громко, настойчиво, невыносимо.

Она посмотрела на свои руки — грязные, в ссадинах и порезах, под ногтями запеклась кровь. На ногах — такие же порезы, стопы болели, когда она ступала на холодный камень: сандалии она потеряла ещё на площади. Белый хитон был весь в чёрных и красных пятнах. Края оборваны, ткань кое-где порвалась, обнажая плечо и ключицу. Под хитоном — синяки, старые и новые, жёлто-багровые пятна на бледной коже.

Она чувствовала себя отвратительно. Грязной, больной, разбитой. Хотелось умыться, смыть с лица кровь и пыль, промыть раны, постирать одежду. Хотелось забиться в угол и заплакать, не скрываясь, не боясь, что кто-то услышит. Но она не могла. Каин спит. Каин не должен знать, что она слаба.

Что я скажу ему, когда он проснётся ? Спрошу, что дальше? Потребую ответов?

Она представила его чёрные глаза — пустые, бездонные, в которых не было ничего, кроме усталости и древней, выжженной ненависти. Он не станет отвечать. Или ответит односложно, так, что лучше бы и не спрашивать.

Ауриэль, — вспомнила она. — Когда я снова услышу его? Когда он заговорит со мной?

Во сне. Только во сне. Но она не спала — или спала, но не видела снов. Может быть, потому что она устала.

Яннис, — снова навязчиво подумала она. — Зачем ты напал на ангела?

Ответ пришёл сам собой, холодный и жестокий: потому что он знал, что умрёт. Потому что хотел умереть с оружием в руках, а не на коленях. Потому что ненавидел их. Ненавидел так сильно, что смерть стала меньше, чем эта ненависть.

Ева всхлипнула снова — громче, чем хотела. Прижала ладонь ко рту, закусила костяшки пальцев, чтобы сдержать крик. Но слёзы всё равно текли, и она не могла их остановить.

Каин не шевелился. Его спина оставалась неподвижной, дыхание — ровным. Может быть, он спал. Может быть, притворялся. Может быть, ему было всё равно на её слёзы, на её боль, на её страх.

Она вытерла слёзы, откинула волосы с лица — грязные, спутанные, — и посмотрела в потолок. Там, далеко-далеко, сквозь трещины пробивался серый, умирающий свет. Вечер. Или ночь. Она не знала.

— Каин, — прошептала она. — Что мы будем делать?

Ни звука. Только дыхание.

— Я знаю, что ты не спишь, — сказала она громче.

Молчание.

— Куда мы пойдём? Что будет завтра? Когда ангелы найдут нас — а они наверняка найдут, — что мы будем делать? Чем защитимся?

Каин не ответил. Его спина оставалась неподвижной, как каменная стена. Ева замолчала, чувствуя, как внутри поднимается злость — на него, на себя, на весь этот мир.

— Ты хоть слышишь меня? — спросила она, и в голосе прозвучала горечь.

— Слышу, — ответил он наконец. Голос его был низким, хриплым, без эмоций. — Но ответов у меня нет.

— Ты — старший сын Адама. Ты живёшь на этом свете больше всех. И у тебя нет ответов?

— Только один, — он чуть повернул голову, и Ева увидела край его лица — бледный, острый. — Но я тебе его не скажу.

Он снова замолчал. Ева ждала, надеялась, что он скажет ещё что-то — объяснит, успокоит, придумает план. Но он молчал. Только дышал. Только лежал, отвернувшись к стене, и его шрамы на спине в полумраке казались чёрными, как и её будущее.

Она вздохнула и закрыла глаза.

Живот болел. Руки и ноги саднили. В горле пересохло. Но она не стала просить воды. Не стала будить его. Не стала говорить больше ни слова.

Только слушала. Слушала, как капает вода. Слушала, как дышит Каин. Слушала, как где-то далеко, за толщей земли и камня, ветер гоняет пыль над святилищем.

И постепенно, незаметно, погрузилась в сон — тяжёлый, беспокойный, полный криков и золотых глаз.

Но в этом сне не было Ауриэля. Только тьма. Только цепи. Только она одна, стоящая на коленях в ледяной воде, и чьи-то белые крылья, закрывающие небо.

Она не знала, сколько прошло времени. Сон был тяжёлым, без сновидений, но не освежающим — скорее, похожим на падение в чёрную, вязкую яму, из которой она выбралась с трудом, чувствуя, как голова раскалывается, а тело ломит. Ева не понимала, что разбудило её. Может быть, скрежет камня. Может быть, чужое присутствие. А потом рука — ледяная, сильная — сжала её плечо и резко встряхнула.

— Вставай.

Голос Каина был низким, тихим, но не терпящим возражений. Ева открыла глаза и в темноте увидела его силуэт — чёрный, неподвижный, склонившийся над ней. Он не держал её дольше, чем нужно. Отпустил, отступил на шаг.

Она села, прижимая руку к животу — там снова заныло от голода. Вокруг была та же тьма, только слабый, призрачный свет из щелей наверху рисовал на полу размытые пятна. Глубокая ночь. Тишина стала плотнее, тяжелее, будто сама земля давила на них сверху.

— Что? — спросила Ева, ещё не проснувшись до конца. — Что случилось? Ангелы?

— Пока нет, — Каин стоял над ней, и в его руке что-то поблёскивало — тускло, зловеще. Он протянул предмет ей. — Возьми.

Это был осколок. Острый, неправильной формы, отколотый от чего-то — от амфоры, от камня, Ева не поняла. Края его были неровными, и на одном из них темнела запёкшаяся жидкость — может быть, старая кровь, может быть, смола.

— Зачем? — спросила она, не беря.

— Отрежь волосы, — сказал Каин. Просто, будто предлагал отрезать лишнюю нитку. — Они слишком заметны.

Ева замерла. Рука, протянутая к осколку, повисла в воздухе.

— Отрезать волосы? — переспросила она, чувствуя, как внутри поднимается что-то горячее, протестующее. — Ты серьёзно?

— Делай. Или я сделаю это сам, — ответил Каин, и в его голосе не было и тени сомнения.

Он опустил осколок на каменный пол рядом с ней, и отошёл на пару шагов, прислонившись к стене. Скрестил руки на груди, и его чёрные глаза в полумраке казались двумя безднами, которые смотрели на неё — и сквозь неё.

Ева взяла осколок. Он был острым — лезвие прорезало бы кожу, если бы она сжала слишком сильно. Холодный, тяжёлый, чужой. Она поднесла его к косе, которая спускалась почти до пояса — чёрная, толстая, почти всегда заплетённая. Она была последним, что напоминало ей о прежней жизни — о полях, о друзьях, о том, кто она есть. Отрезать её — значит, признать, что прошлое не вернуть.

Рука дрожала.

— Я не могу, — прошептала она.

— Можешь, — ответил Каин. Без жалости. Без сочувствия.

— Мои волосы — это — она запнулась, не зная, как объяснить. — Это память. Единственное, что у меня есть.

— У тебя есть жизнь, — отрезал Каин. — Пока. Волосы отрастут.

Он был прав. Она знала, что он прав. Но рука всё равно не слушалась, пальцы скользили по лезвию, и холод, исходивший от него, казался таким же ледяным, как его голос.

— Отвернись, — сказала она.

— Зачем?

— Не хочу, чтобы ты смотрел.

Он усмехнулся — криво, одними уголками губ. Но отвернулся. Его спина снова стала каменной стеной, отделявшей её от мира.

Ева поднесла осколок к косе. Провела пальцами по волосам — чёрным, жёстким, спутанным после всего, что случилось. Вспомнила, как Бри завидовала её густым волосам и говорила: «Боги поцеловали тебя в макушку». Вспомнила, как Ной дёргал за косу, когда они были детьми, и смеялся.

Прощайте, — мысленно сказала она.

Лезвие вошло в волосы. Сначала туго, будто не желая расставаться с тем, что росло так долго. Потом — легче. Ева пилила, отрезая прядь за прядью, и каждый отрезанный локон падал на каменный пол, как мёртвая змея. Пряди. Ещё пряди. Коса становилась короче, легче, и вместе с ней уходила тяжесть — не только волос, но и чего-то другого, что она не могла назвать.

Когда последняя прядь упала, Ева опустила руки. Осколок выпал, звякнув о камень. Она провела пальцами по волосам — они едва доставали до подбородка. Каре. Неровное.

— Готово, — сказала она, и голос её дрогнул.

Каин повернулся. Его чёрные глаза скользнули по её голове, по коротким, неровным прядям, по лицу — бледному, опухшему от слёз. Ни одобрения, ни осуждения.

— Хорошо. Теперь оботрись. Смой кровь и грязь, чем сможешь. А потом надень это.

Он кивнул на ту самую рубаху, что подложил под её голову, когда она была без сознания.

Ева взяла рубаху — мягкую, тёплую, пахнущую им. Пеплом и ещё чем-то древним, забытым. Прижала к груди, чувствуя, как внутри снова поднимаются слёзы, но заставила себя сдержаться.

— Отвернись, — сказала она снова.

Он отвернулся. Молча, без вопросов.

Ева сняла с себя окровавленный хитон. Ткань прилипла к ранам, и она поморщилась, отдирая её. Кожа под ним была грязной, в синяках и порезах. Она оторвала более менее чистый кусок ткани от своего хитона, намочила его водой из фляги, которую Каин оставил у алтаря, и начала обтираться. Холодная вода обжигала, смывая грязь, кровь, пот. Она тёрла кожу, пока та не покраснела, пока не почувствовала, что становится чище.

Потом надела рубаху Каина. Она была большой, свободной, спускалась почти до колен. Ткань пахла им, и этот запах, странный, пугающий, вдруг показался ей почти успокаивающим. Она подвернула рукава, затянула пояс потуже.

— Я готова, — сказала она.

Каин повернулся. Окинул её быстрым, оценивающим взглядом — короткие, неровные волосы, мужская рубаха, босые ноги. Насмешливо ухмыльнулся.

— На бродягу похожа. Но сойдёт.

— Спасибо, — сквозь зубы ответила Ева. Слова дались с трудом.

Он подошёл к ней, взял её старый хитон и отрезанные косы, собрал всё в кучу. Ева смотрела, как он заворачивает их в какую-то ткань, как уносит в тёмный угол, чтобы спрятать.

Вернувшись, Каин накинул плащ на голые плечи. Тёмный, рваный, он скрыл его шрамы, его худобу, его странную, пугающую красоту. Поднял капюшон, и лицо его исчезло в тени. Только светлые пряди волос выбивались из-под ткани, и выглядывал острый подбородок с сухими губами.

— Мы уходим, — сказал он. — Скоро наступит рассвет. Нужно добраться до следующего укрытия, пока не взошло солнце.

— Какое укрытие? — спросила Ева, вставая. Ноги дрожали, голова кружилась, но она удержалась.

— Там, где нас не найдут. Хотя бы на время.

Он шагнул в тёмный коридор, и его фигура растворилась в черноте. Ева постояла секунду, глядя в пол и понимая, что это лишь начало чего-то неотвратимого и ужасающего.

Начало конца.

Глава 10: Desiderium deditionis

Они вышли из подземелья, когда ночь ещё не отпустила землю, но на востоке, там, где всходило солнце, уже брезжил слабый, молочный свет. Время между тьмой и первым лучом, когда мир кажется призраком самого себя, а тени живут своей, обособленной жизнью. Воздух был влажным, пахло прелой листвой, камнем.

Ева ступала босиком по холодной, шершавой земле, и каждый шаг отдавался болью в стопах — мелкие камни впивались в кожу, корни деревьев цеплялись за пальцы, а иногда она наступала на что-то острое и шипела сквозь зубы, но не останавливалась. Каин шёл впереди, его тёмный плащ колыхался на ветру, и она смотрела на его спину — широкую, скрытую тканью. Там, где вчера были крылья, сегодня только шрамы и пустота. Или иллюзия пустоты — она не знала.

Зона Отверженных встретила их тишиной. Живой, наполненной шорохами и вздохами. Где-то вдалеке крикнула ночная птица — резко, надрывно, будто её душили. Ветер шелестел в кустах, гнал по земле сухие листья. Камни хранили тепло ушедшего дня.

Руины простирались во все стороны, насколько хватало глаз. Колонны, когда-то поддерживавшие величественные храмы, теперь торчали из земли, как рёбра вымерших зверей. Капители, покрытые мхом и лишайником, хранили следы древней резьбы — лица, крылья, нимбы. Статуи богов — или людей? — лежали в траве, отбитые головы валялись поодаль, и в их пустых глазницах застыла вечность. Фрески, когда-то яркие и живые, выцвели до серо-голубых разводов, и только кое-где можно было разглядеть очертания рук, воздетых в молитве, или профилей, обращённых к небу.

Ева смотрела на эти останки и чувствовала, как внутри, в пустоте, что-то замирает. Когда-то здесь была жизнь. Не такая, как в Доминионе, — другая, настоящая. Люди строили, любили, рожали детей, верили в своих богов. А потом пришли ангелы и всё разрушили. Не только камни, но и души. Веру.

Она перевела взгляд на Каина. Он шёл ровно, не оглядываясь, его шаги были бесшумными, как у хищника, крадущегося в зарослях. Ева заметила, что он перед тем, как её разбудить тоже тщательно очистил себя: на висках не осталось следов крови, и даже руки, которые она помнила в красных и золотых разводах, теперь были чистыми. В свете утра его кожа казалась почти прозрачной.

Тишина между ними была плотной, почти осязаемой. Каин молчал, и его молчание давило, как каменная плита. Ева чувствовала, что если она не заговорит, то сойдёт с ума от этой пустоты, от этих руин, от этого ветра, который будто шептал что-то на древнем, забытом языке.

— Каин, — позвала она. Голос прозвучал хрипло, сдержанно, и эхо растаяло среди колонн.

Он не обернулся, но его шаги чуть замедлились. Ева восприняла это как знак — продолжай.

— Где твои крылья? — спросила она. — Я видела их на площади. Они, кажется, были... настоящими. А теперь их нет.

Он молчал. Шёл, не ускоряясь и не замедляясь, и его плащ колыхался в такт шагам. Ева ждала, надеясь, что он ответит. Но он продолжал молчать, и это молчание было тяжелее любых слов.

— Я знаю, что ты слышишь меня, — сказала она, повышая голос. — Почему ты не отвечаешь?

— Потому что это не имеет значения, — ответил он наконец. Голос его был ровным, без эмоций, как у человека, который говорит о погоде. — Есть крылья. Или нет. Это неважно.

— Важно для меня, — настаивала Ева. — Я хочу понять, кто ты. Ты — человек? Ангел? Кто-то между? Почему ты прячешь крылья, а другие — нет?

Каин остановился. Ева чуть не налетела на него. Он повернул голову, и край капюшона упал, открывая его лицо — бледное, острое, с чёрными глазами. Ветер шевельнул его белые волосы, и на секунду она увидела шрам на губе — белый, плотный, стягивающий кожу в хищную усмешку.

— Я — убийца, — сказал он. — Этого достаточно.

Он отвернулся и снова зашагал вперёд. Ева вздохнула, пошла следом, но не отстала. Внутри закипало раздражение — на его молчание, на его холодность, на то, что он не считал нужным объяснять что-то ей, той, ради кого он рисковал жизнью, терял кровь, сражался с собственным братом.

— Ауриэль, — сказала она, и имя прорезало воздух, словно острое лезвие. — Он говорил о тебе. Сказал, что ты убил брата из отчаяния. Что Задкииль воскресил Авеля и сделал своим своим Серафимом. А тебя он убил.

Каин резко остановился. На этот раз Ева успела затормозить, но сердце её забилось быстрее — от страха или от надежды, она не знала.