Воронье гнездо. Игрушка безумного алхимика

Я откинулась на лежак, и кольца лекционной тетради больно впились промеж рëбер. Вот же, даже тут базовая теория магии мне мешает Корëжась от слабости, с горем пополам, я выудила помятую тетрадь из-под себя. Кожаная обложка хлопнула, расправляясь, и на плед вывалился листочек бумаги, сложенный вдвое.

Бумага была чужой.

И не Парфининой.

Я никогда не покупаю тетради из лавандовых лепестков пафоса ради: слишком дорого и непрактично. А у Парфины денег на такую не хватит. У неë самые простые тетради: со страницами из высушенной тыквенной кожуры. Где Парфина – там тыква, где тыква – там Парфина.

Хмыкнув, развернула листок. Легкий запах сухих цветов защекотал нос. По серо-фиолетовой глади бежали аккуратные буквы, старательно выведенные пером:

"После наступления темноты у входа в женскую башню. Ю."

Руки внезапно задрожали, как в лихорадке. Голову словно сплющили между чугунными крышками от кастрюль. В виски, вместе с постыдными воспоминаниями, ударила горячая кровь. Мне не нужно было объяснять, кто такой Ю. Объявился-таки, ещë и встречи захотел. Ничего, что хочу забыть его ещë сильнее, чем гранна Вандергейта?!

Или не хочу?..

О, Филлагория-матушка! За что наказываешь? Почто смерти моей хочешь? Ведь не пойти не смогу: спас он меня. Сам рисковал, но спас!

Понять бы ещё, что я чувствую сейчас и отчего меня так тянет с ним увидеться.

Интересно, сильно ли разъярится Вандергейт, если я слиняю из его покоев?

Эти сутки наградили меня несмываемым позором. Терять нечего.

Глава 7

Юдиас. Иллюстрация Елены Поповой

Сильнее всего пугало не предчувствие встречи с Юдиасом. Не премерзкое головокружение, норовящее свалить с ног. Не тошнота, что сконцентрировалась под ложечкой и грозила покрыть не только позором, но и обкусками бутербродов, в любую секунду. И даже не то, что я осмелилась ослушаться самого грозного менталиста Академии.

Страшнее всего было пробираться по коридорам административной башни!

Прежде, чем покинуть апартаменты Вандергейта, я долго стояла у двери, приникнув ухом к тëплому дереву. Голоса и шаги то и дело возникали в отдалении, пугая и кроша мою уверенность вдребезги. Когда всë затихло, а тишина стала такой густой, что аж зазвенела, я показала нос наружу. Но увы!

Не проползла и двух метров, как столкнулась с женщиной. Еë лицо показалось знакомым, но она точно не преподавала. Вероятно, одна из бесчисленных работниц администрации или канцелярии, что то и дело мельтешат перед адептами с важным видом, а на деле просто бумажки перекладывают.

Несчастная подскочила, выронив кипу документов, окинула меня изумлëнным взглядом и обиженно надула губы.

- Простите, - только и успела пробормотать я. - Сегодня просто не мой день.

Женщина подбоченилась, словно я еë оскорбила. Опустилась на одно колено, волоча подол длинного платья по пыли, и сгребла бумаги ворохом.

- Вас всех не наизвиняешься, - выцедила она.

За что так зло? Я же от всего сердца Чувствовать себя виноватой без вины - особый вид самоистязания. И я владела им сполна.

Прежде, чем совесть стала подсказывать нелепые ответы, а разум - оправдываться, я метнулась к лестнице. Кем бы ни была эта женщина, запомнить моë лицо она не должна. Спасибо, Филлагория, что я налетела на неë так спонтанно: может, и забудет, из чьей двери выходила.

Паутина старых переходов вывела в женскую башню. Лестница, похожая на вьющийся локон, обрывалась в просторном холле у выхода. Снаружи веяло холодом. Самое время пожалеть, что не забежала в комнату за пальто. Хорош выбор: замëрзнуть или погибнуть от кулаков Парфины.

Позднее увядание - слезливая пора. Плачут деревья, скидывая бремя листвы; плачут облака, ватой грудясь над шпилями Академии. Плачут птицы, покидая родные места. Воздух колкий от смëрзшихся слëз. И людские сердца вторят рыданиям: скоро мир укроет снег, хороня осколки надежд и стремлений. Останется ли в новом году место старым мечтам?

Снаружи гулял ветер. Прыгал с дерева на дерево, качая голые ветки и завывая побитой собакой. Едва тронул волосы - захотелось залечь под дерево, прикрыться листвой, как одеялом, и не просыпаться, покуда сезон пробуждения не погладит по плечу На отмостках шептались сухие листья. Пахло прелой травой, поздними цветами и стоялой влажностью.

Здание Академии встало за спиной, как гигантский четырëхголовый монстр с сотней горящих глаз. Оттого его и называли “Вороньим Гнездом”: башни напоминали птиц, высунувшихся из вороха прутьев. Но мне ближе сравнение с монстром. Дверь женской башни с лепниной над входом - в точности прожорливый рот, каменистая тропинка, бегущая в сад - длинный язык. Сожрëт ведь и не подавится!

В иссиня-фиолетовом воздухе мерцали огоньки маглюмов, клубился сладковатый дым и плавали голоса. Две старшекурсницы, скрывшись за каменистым выступом крыльца, смолили самокрутки. Заметив меня, девушки быстро спрятали улики в кулачках.

- Потерялась, что ли, - вскинула голову одна из них. И добавила: снисходительно, с оттяжкой: - Соплячка.

Еë подруга сипло хохотнула, выплюнула дым и закашлялась.

- Нет, - я покачала головой, не думая обижаться. Новичков, что ещё не прошли Эссенсус, часто дразнили старшие, это было чем-то вроде боевого крещения. - Я человека ищу. Никого не видели?

- Мамку, что ли, свою? - фыркнула девица.

- Парня с курса, - я показала тетрадь по науке разума. - Конспекты ему отдать должна.

- Дорогая, - встряла вторая деваха, - думаешь, если бы мы увидели здесь парня, мы бы его не оприходовали вперëд тебя?

Обе заржали, будто у гранна Ламио во время лекции упали штаны.

- Спасибо, - проговорила тихо, чтобы не расслышали.

Шарлотте Энвиллан не впервой разбираться во всëм самой.

Возможно, Юдиас вышел из мужской башни и спустился в сад. Ведь вечер, несмотря на холод, так прекрасен.

Метнулась по тропинке в холодные объятия синих сумерек. Ноги то и дело налетали на камни, сбивая шаг. Вокруг встали, растопырив кривые пальцы ветвей, яблони. Потянулись колючей порослью веленичные кусты. Меж сухих листьев, в сетке тонких шипов, белели последние ягоды.

- Юди - закричала было, но вовремя спохватилась и проглотила горькое окончание. Глупая. Нелепая. Никчëмная.

Ответил только ветер. Подхватил крик, пронëсся над головой, разбередив кроны; бросил к ногам ворох иссохших листьев. Раскачал кусты веленики. Почудилось, что живая изгородь выпускает когтистые лапы, чтобы цапнуть меня за подол, затянуть в шипастое нутро и переварить.

Может, я что-то напутала? Может, неверно поняла? После такой порции морских орехов - немудрено.

Дрожа от холода, я развернула записку. Сумерки тут же сожрали слова и буквы. Сколько ни вглядывалась, перед глазами стояла лишь унылая серость. Так пытаешься разглядеть дно водоëма сквозь мутное течение и пласты тины. Тьфу!

Злясь и чертыхаясь, я скомкала листок и запихала в карман. Вот и пойми теперь, на правильном ли пути.

Я задрала голову в небо, израненное ветками и истерически захохотала. Густую синь пробили первые звëзды. "Он просто разыграл тебя, - шептали они ехидно. - Сидит где-то в засаде и смеëтся. Аэрийцев тут не любят, Лотта. Мама же предупреждала."

Матушка предупреждала. Говорила, что политическая ситуация ничего хорошего не сулит. Заявляла, что Фергазийская Академия - нейтральная территория лишь формально. Умоляла поступать в Аэрийское магическое училище: пусть местные маги и не сделают поток сверхмощным, зато безопасно. Но разве я слушала? Меня тянула неизвестность и дальние дороги. Прельщало желание независимости и всевластия. Меня пьянило желание вырваться из-под контроля... А теперь хоть волком вой.

Он обманул меня.

Юдиас. Меня. Обманул.

Только зачем ему всë это нужно?

Плюнула бы, растëрла и забыла.

Прижимая тетрадь к себе и зябко ëжась, я шагала назад. Туда, где темноту прорывали арки горящих окон. Юдиас не мог зацепить меня за жалкие пять минут. Не мог! Я ведь даже лица его не разглядела

Зато заметила необычайно острый ум. Находчивость. Сообразительность. Пьянящую дерзость и бесстрашие. И что-то ещë. Странное, восхитительное, немного пугающее.

Лишь добравшись до башни, я поняла. Юдиас имел смелость шагать своим путём и не оглядываться на других. Я всегда хотела так же.

***

– А, вот ты где, – окликнули у крыльца, и я сразу узнала голос.

Подняла взгляд и замерла, чувствуя, как в груди распускает лепестки странное тепло. Будто в сезон сна одеялом укутали и к печи прислонили.

Да, это был он: герой моей самой позорной ночи. Не красавец, но отчего-то притягательный. Платиновые кудрявые волосы, вздыбленные надо лбом, выбритый, как у граннов, висок, выкрашенный в алый цвет. Дорогой, но неопрятный замшевый пиджак, застёгнутый не на ту пуговицу. И гипнотический взгляд, бескомпромиссно заявляющий: “Зови меня просто Хозяин”.

– Юдиас?! – Что-то внутри напряжённо дёрнулось: я одновременно хотела и остаться, и убежать. Бывает же так!

– Опаздываешь, Лотта, – тихо и с укором проговорил Юдиас.

– Но я не опоздала вовсе! – не смогла найти слов от возмущения. – Я искала тебя на аллее!

– Я же понятно написал: у входа, – уточнил Юдиас. – Но не бери в голову: я и сам только что спустился.

– И при этом смеешь обвинять меня во всех смертных грехах? – прозвучало это мягко и заискивающе, примерно как “Любимый, купи мне новую сумочку из драконьей кожи”.

О, Филлагория, что творится со мной?! Почему не могу колоритно окрасить свой мышиный писк гневом, чтоб наглеца смело́ к низшим?! Почему не в состоянии отправить его куда подальше: мне ведь претит его тон. Я никогда не терпела неуважения к себе, но отчего-то вросла ногами в крыльцо и слушала этого таракана сквозь розовое марево внутренней теплоты.

– Сказал же: прощаю, – отозвался Юдиас, беззаботно почесав подбородок, и я едва не задохнулась. – На первый раз. Перейдём к делу, Лотта.

– К какому делу?! – как же я ненавидела свой заплетающийся язык!

– К эксперименту, – в глазах Юдиаса мелькнула насмешка. – Не на свидание же я тебя позвал. Я пришёл, чтобы забрать это.

И прежде, чем я успела переварить – да и осознать – пробившееся возмущение, он протянул цепкие ручонки к карману моего платья и выудил смятый листок лавандовой бумаги. Поднёс к лицу. Смакуя, втянул запах и дерзко усмехнулся:

– Отлично. Спасибо, Лотта.

– Объясни, что происходит?! – у меня наконец-то прорезался голос. Теплота внутри таяла, освобождая место праведному возмущению и гневу. Но их всё равно не хватало, чтобы устроить бадабум. Я ничего не понимала, и с каждым словом нового знакомого ситуация становилась всё более нелепой и странной.

– Я же сказал: эксперимент, – самодовольно мурлыкнул Юдиас, приглаживая кудрявый чуб.

– Ты же сам мне подкинул эту записку за каким-то низшим! А теперь забираешь?!

– Умная девочка. Всё совершенно верно. – Юдиас хохотнул, но его глаза оставались высокомерно-спокойными. – Неплохо. Но надо будет поработать над стойкостью.

– Что?! Над чем?! – всплеснула я руками.

– Не для средних умов, – Юдиас смотрел на меня так пристально, что хотелось скормить его дракону. – А, кстати, держи. Это твоя награда.

Он вложил в мои руки большое румяное яблоко с гладкой кожицей. И пока я пыталась переварить произошедшее, развернулся и пошёл ко входу в мужскую башню. Не попрощавшись. Не объяснив.

А я так и осталась стоять с яблоком в руках под потоками холодного ветра, словно окаменев.

Осознание приходило постепенно. В груди, сменяя так и не понятую, необъяснимую теплоту, поднимало голову презрение. Но не к Юдиасу. К самой себе.

Подумать только: он стоял на расстоянии поцелуя и измывался на до мной, жестоко окуная в грязь! Унижал, смеялся надо мной. А я – наследница могущественного рода – даже возразить не смела.

Да кто он такой?!

Глава 8

AI иллюстрация

Возвращалась в комнату раздосадованная и отжатая до капли. Кажется, теперь я знаю, что чувствует человек, которого переезжает конная повозка. И морские орехи тут ни при чëм. Яд эмоций гораздо страшнее. Особенно когда они приходят ниоткуда.

Гнев и отчаяние, бушующие в груди, вытравливали во мне всë живое. Разъедали изнутри, но парадоксальным образом давали силу.

Я кляла себя как могла. Надо ж было так потерять контроль над эмоциями и действиями! Разве я не хозяйка себе?! Юдиас, небось, хохочет надо мной, как умалишëнный. Неужто не хватило позора предыдущей ночи?!

В комнату ввалилась, как разъярëнный медведь. Бросила тетрадь и яблоко на тумбочку. До тëмной поры оставалось ещë полтора часа, и у меня были все шансы схлестнуться с Парфиной в праведной битве за справедливость. Но даже та, заметив мою ярость, лишь открыла клыкастый рот и выронила пинцет для бровей.

- Что вытаращилась? - добавила я жару. - Не ожидала, что вернусь?

- Ожидала, что копыта откинешь, - пробасила Парфина, приглаживая растрëпанные, почти мужицкие брови.

- Здорово в деканате нагрели, да? - оскалилась я, заранее чувствуя себя победительницей. Азарт ярости пьянил и заставлял кровь закипать. - Задница, небось, до сих пор красная?

- Думала, что самая умная? - Парфина выставила жёлтые клыки. - Но просчиталась и не учла, что нас больше. Орк за орка. Тебе просто не жить, девочка!

- Не переживай так, - бросила я. - Красное отлично контрастирует с зелëным.

Бросила я это зря. Ибо Парфина медленно встала, разогнулась, расправила мужицкие плечищи и тараном пошла на меня. Надо признать, уверенности во мне сразу поубавилось. Ярость погасла, оставив голое пепелище неуверенности.

Рыть могилу самой себе - моë любимое занятие. Тут ничего не попишешь.

Парфина подошла вплотную. Почти интимно обхватила мой подбородок: я и пикнуть не сумела. Запахло затаëнной злобой и мерзким тыквенным дезодорантом.

- Красное, - она щëлкнула меня по носу, - с зелëным, - оттянула воротник моего платья, - не очень. Но у меня есть идея. Давай сделаем твой нос синим!

Парфина зажала мою переносицу большим и указательным пальцем, не давая вдохнуть, и принялась крутить кулаком туда-сюда. Дикая боль едва не разорвала меня пополам. Кулаки у орчанок мощные, сильные, страшные Один средний палец толщиной в эльфийский бицепс! Если меня после этой процедуры не причислят к Филлагорийским мученицам, то

Настойчивый стук в дверь стал спасением.

Парфина ловко отпрыгнула и посмотрела на меня исподлобья. "Попробуй мне, вякни хоть что-нибудь", - говорил этот взгляд.

Я утирала слëзы и сопли тыльной стороной ладони, пока Парфина открывала дверь. Нос отзывался болью и саднением. Но это не худшее, что могло случиться: определëнно, не худшее. И морские орехи - не худшее. От розыгрыша Юдиаса было намного тяжелее. Удивительно, но незримые материи болят сильнее физического тела.

- Гранн? - послышался изумлëнный голос Парфины.

А потом в комнату зашëл тот, кого я хотела видеть меньше всего.

***

Правильно говаривала бабуля покойная: если Филлагория посылает испытания, то сразу и сполна. Коли выдержишь - обнимет и пригреет. Сдашься - всё вернётся троекратно.

Он смотрел на меня сверху вниз, пока я пыталась спрятать за ладонью пошедшую носом кровь. Смотрел с укором и долей жалости. Высокий, статный, гордый Любая обрадовалась бы его вечернему визиту в покои, но не я. Слишком уж многое нас связывало с гранном Оливером Вандергейтом.

Например, моя рвота на его брюках.

- Ругать меня пришли за своеволие? - пробормотала я, пытаясь побороть неловкость.

- В своеволии нет ничего плохого, Лотта, - спокойно ответил гранн.

- Тогда что? - проглотила солëную кровь вместе со слюной. - Хотите, чтобы я постирала ваши брюки и почистила ботинки?

- Лотта!

- Я сожалею, что испортила их, но не слишком ли это нахально с вашей стороны?

- Собирай вещи, - проговорил Вандергейт. - И побыстрее.

Кровь промочила ладонь, отпечаталась солью на языке и побежала между пальцами. Дурные мысли стучались в голову, как запоздавшие птицы в окно в разгар снежной бури. С вещами на выход, да так внезапно? С чего бы? Неужто ректор о морских орехах прознал и в мою вину уверовал?! И на отчисление меня, как последнюю прогульщицу?! С хорошими-то отметками?!

Ну, ладно. Есть пара троек по алхимии и зельеварению. И один прогул. Но это ведь не мировой потоп? У Парфины огрех куда больше, а её никто отчислять не собирается.

- У меня есть шанс оправдаться? - промямлила, глотая кровь и остатки рухнувшей надежды.

- Всë решено, - ответил Вандергейт.

- Это же нечестно. Парфину первую должны на отчисление. И подружек еë зеленокожих!

- Ты договоришься, аэрийка, - прогавкала из своего угла Парфина, но как-то вяло. Будто заблудшая шавка, что целую восьмину воды не видела. Удивительные чудеса творит аура куратора, что ни говори!

- Я попросил собрать вещи и пойти со мной, - пояснил Вандергейт. - Не нужно придумывать лишнее. Времени у нас мало, и я советовал бы поторопиться.

Он не давил, но напирал, и так мощно, что становилось не по себе. Возразить не получалось при всëм желании, да и был ли выбор? Слово куратора обжалованию не подлежит. Воля куратора - закон, по крайней мере, в этих стенах.

Дорожная сумка - единственное, что осталось от прежней жизни - торчала языком клапана из-под кровати. Я вытерла кровь и сопли и принялась за сборы. Мои пожитки попрятались по ящикам и тëмным углам и лезли внутрь крайне неохотно. С горестью замечала грязные пятна на подолах платьев и прокарябанные решетом дырки на белье и носках Эх, Парфина! И тут постаралась!

Впрочем, при кураторе она вела себя, как посланница Филлагории. Если, конечно, у Филлагории есть зеленокожие посланницы. Овечка в орочьей шкуре, порази еë понос, перхоть, прыщи и лунные боли!

- Шесть неудов по базовой теории магии, - отчитывал соседку гранн Вандергейт. - Ни на одной отработке тебя не видел. Бери себя в руки, если не хочешь недопуск.

- Гранн, у меня трудности. Матушка больна. Я езжу к ней по выходным, какие отработки?

Я закусила губу. Ага. Врëт как дышит! На её мамаше можно бочки с вином по трактирам развозить. На прошлой восьмине её видела, когда навещать драгоценную дочурку приезжала.

- Отработать можно и после занятий. Например, сегодня. Чем ты занимала этот чудесный вечер, Парфина?

Я срывала платья с вешалок, делая вид, что аккуратно складываю их, а сама слушала вполуха. Изворачивалась Парфина весьма забавно. Как рыбëшка, пойманная в сеть, что ещë видит море вокруг, но уже никогда его не обретëт.

- Я прибиралась, гранн. Эти аэрийки такие замарашки!

- Как интересно. Наверное, поэтому у вас весь подоконник чернилами заляпан, а на полке такой слой пыли?

- Просто не успелось, гранн. Я целый час оттирала за нею душевую кабину и выковыривала из стока еë волосы.

- Ложь, - робко подала я голос, и Вандергейт с Парфиной синхронно подняли сверлящие взгляды.

С двух сторон меня дистанционно разбирали на частицы. Парфина - с ненавистью и яростью, куратор - с показным безразличием. И чем сильнее в меня вперивались иглы чужих взглядов, тем шире я улыбалась. Право, терять нечего. Даже если куратор выдаст мне прощальный пинок и посадит на колесницу до Аэрии, этот вечер я буду помнить вечно.

Потому что справедливость может не только наказывать, но и гладить по голове. Иногда она слаще Аэрийского слоëного пирога из глибби! Слаще похоти, слаще любви. Она способна раскрывать сердца, призывать бабочки в животе. Дарить воодушевление и эйфорию. Расцветать улыбками и сиянием в глазах. И

И, как ни крути, всë это с горечью на губах.

- Что ж, Парфина, - первым не выдержал Вандергейт. Отвëл взор - отвернулась и я, уставившись в тесноту платяного шкафа. Будто на полках лежали ответы. - Когда твой отец приедет навестить тебя, я, пожалуй, поговорю с ним.

Говорят, что глядеть спиной нельзя. Но клянусь, я увидела, как Парфина вздрогнула и сжалась в крепкий комок орочьих мышц.

- Только не отец, гранн, - просипела она, вмиг растеряв прыть и хабальство. - Он и так расстроен из-за матушки. Мало ему проблем? Ещë и я.

Воцарилась тишина: накалëнная, чуть пахнущая шиповником. Я давно сложила свои пожитки, но отчаянно притворялась, будто что-то потеряла в ящике для обуви. Слишком уж интересным казался разговор. Греть уши да, есть за мной такой грешок, если честно. Но я не сплетница, Филлагорией клянусь! Как можно быть сплетницей, если у тебя нет друзей?

- Я, конечно, понимаю, что сложно взять и выучить шесть тем кряду, - с сочувствием произнëс Вандергейт. - Поэтому держи. Дарю.

Зашепталтсь бумажные страницы, и что-то, шелестя, бухнулось на тумбочку.

- Посо-бие, - начала сбивчиво читать Парфина, - по социальной адап-тации осто-лопов в условиях академгородка?

- Угу, - ровно проговорил Вандергейт, а я едва сдержала смешок. - Изучай!

- Чë? - пробороздил вечерний воздух нервный орочьий кряк.

- Что-то непонятно? - Вандергейт изобразил томный вздох. - Хорошо, завтра останешься после занятий в лектории. Подойду, всë расскажу, объясню. А коли изучишь к тому времени пособие - так и быть, замолвлю за тебя словечко перед Ламио. Может, допустит до пары отработок и валить не станет.

Я уже не могла сдерживаться. Живот скрутила судорога. Смех рвался наружу, рассыпаясь звонкими бусинами и застилая глаза слëзным маревом. Пришлось закусить предплечье и согнуться пополам. Моя внутренняя вредина ликовала и лихо отплясывала канкан.

- Уже готовы, ибреса Энвиллан? - привëл меня в чувство бархатный голос Вандергейта.

- Н-нет, - прыснула, до боли вгрызаясь в собственную кожу. Смех душил, скручивал, выворачивал наизнанку.

- Не лукавьте. Вы были готовы ещë пять минут назад, - возразил Вандергейт.

Внутренняя вредина скорчила недовольную рожу. Вот же менталюга пафосная: ни слово поперëк замолвить, ни перехитрить! Наблюдал за мной, как за преступницей! До чего унизительно

Но, по крайней мере, в его присутствии я понимаю, что чувствую.

Подхватила сумку. Спрятала тревогу и вытерла ладонью слëзы. Улыбнулась Парфине напоследок и присела в реверансе:

- Счастливых отработок, остолопка!

Вместо ответа вслед полетел орочьий тапок сорок второго размера с костяными шипами над высокой подошвой. Я вовремя успела юркнуть в коридор и захлопнуть дверь. Обувной изыск врезался точнëхонько в неë. Должно быть, и трещину оставил, но какая мне теперь разница?

Что бы там ни несло будущее, Парфина осталась позади. Злобная, помятая, с подорванным самолюбием, отруганная Вандергейтом. С кучей хвостов. И, возможно, с обломанными шипами на любимых шлёпках. Уже плюс.

- Позволишь? - протянул Вандергейт уже совсем другим тоном, отбирая у меня сумку.

- Решили напоследок побыть самым галантным? - опешила я. Но баул уступила охотно. Право, не до самой же колесницы мне его тащить, когда рядом самый настоящий заклинатель орков.

- Я же несу за тебя ответственность, - ничуть не смутился он. - Если ты надорвёшься, спросят с меня.

Сомнения оправдались. Мы шли к лестнице, а, значит, к выходу. Глупая история не прошла для меня даром. Разбираться, кто прав, а кто виноват, поздно. После драки кулаками не машут.

- Так почему ты не дождалась меня? - поинтересовался гранн между делом.

- Потому что эти ваши бутерброды с виннифортской абжигой - такая гадость, - высказалась я, задыхаясь от быстрого шага. Слабость не отступала. - Не потому, что с абжигой, а потому, что с виннифортской. Маги у них особо злые, знаете ли, а я неэкологичный магопром снабжать не хочу даже косвенно! Печеньки, правда, были вкусные, спасибо. Но одними печеньками же сыта не останешься?

- Голодна?

- Угу-у, - жалобно простонала я, представляя запечëнного мамонта в сырном кляре. И с досадой вспоминая о яблоке, что оставила в комнате. - О-о-очень!

- Это хорошо, - бесстрастно заявил Вандергейт. Кормить меня на дорожку он явно не собирался. - Значит, успели вовремя. Трамбосские морские орехи - не шутка.

- Не беспокойтесь, гранн, - не упустила возможности съязвить. - До дома как-нибудь доеду. А если меня начнëт рвать в пути, полагаю, возница сможет подержать мои волосы не хуже Вас.

Вандергейт опустил сумку на пол и остановился у лестницы. Откинулся на перила, переводя дыхание, и подарил мне свой самый суровый взгляд:

- То, что ты ослушалась - не шутки. В твоих интересах не лезть из огня в полымя. По крайней мере, пока ты в этих стенах, и пока тебя об этом не просят.

Он говорил тихо, но твëрдо. Не окрашивал слова эмоциями, но отчего-то становилось ясно: злится. Сильно злится. И, возможно, разочарован.