Искра в сумерках

— Видения могут быть хаотичными, — произнёс он. — Ты увидишь обрывки, вспышки, фрагменты. Не пытайся выстроить их в логическую цепь. Просто позволь им течь. И главное — не сопротивляйся. Если ты начнёшь закрываться, ритуал оборвётся, и нам придётся начинать заново. С первого раза это... тяжело.

— Я поняла.

— Тогда закрой глаза. Я не причиню тебе вреда.

Я закрыла глаза. И мир исчез.

Сначала была только темнота и жар его ладоней. Потом тепло начало подниматься вверх по рукам, к плечам, к голове. Я почувствовала, как что‑то мягко касается края моего сознания — не вторгается, а стучится. Дыхание сбилось. Сердце пропустило удар. Я сделала глубокий вдох и открыла эту дверь.

И провалилась в чужие воспоминания.

Первое, что я увидела, — огромный зал, залитый золотым сиянием. Высшие в белом и золотом стояли стройными рядами, и перед ними говорил командир. Его голос был вдохновенным, торжественным:

— Мы — щит. Мы защищаем Равновесие. Нижний мир угрожает всем. Если мы не остановим их сейчас, они уничтожат всё, что мы построили.

И среди воинов стоял Вейн. Молодой, гордый, с горящими глазами. Он слушал командира и верил. Верил каждому слову.

Потом видение сменилось — битва. Не та, что на северной границе. Эта была масштабнее, яростнее. Лавовые реки горели, небо налилось багровым от огня. Вейн сражался — умело, беспощадно. Его сила косила Тёмных одного за другим. Я видела, как падают воины в тёмных доспехах, как кричат женщины и дети.

Он не видел в них людей. Он видел врагов.

Картинка сменилась снова. Теперь он стоял на балконе — красивом, увитом плющом, — и смотрел на женщину. Она была высокой, с длинными чёрными волосами и глазами, похожими на сапфиры. Она улыбалась.

— Ты другой, — сказала она. — Не такой, как остальные Светлые. Ты слушаешь.

— Я просто хочу понять, — ответил он.

Их пальцы переплелись. В этом жесте было столько нежности, что у меня защемило сердце.

Потом видения стали рваными, как разорванная книга. Крики. Огонь. Лава, застывающая чёрной коркой. И он — бегущий сквозь руины. А потом — она, лежащая на земле. Та самая женщина. Саэль. Из её груди торчал осколок энергии, а сапфировые глаза медленно угасали.

— Ты говорил, что защищаешь Равновесие, — прошептала она, и её голос был тихим, как дуновение ветра. — Но ты защищаешь их жадность. Посмотри вокруг. Это не война. Это уничтожение.

Он огляделся. Горящие дома. Мёртвые дети. Лава, которая остывала, превращаясь в чёрный камень. И что‑то изменилось в его лице. Ужас. Осознание. Вина.

— Прости меня, — выдохнул он, сжимая её руку. — Прости. Я не знал.

— Теперь знаешь. Обещай мне. Верни жизнь. Верни тепло. Верни надежду. Обещай.

— Обещаю. Клянусь.

Она умерла. А он остался сидеть среди руин, держа её руку в своей.

Видения понеслись дальше, быстрее. Он уходит из Верхнего мира. Собирает выживших — измученных, перепуганных, тех, кого не добили. Начинает строить цитадель. Своей энергией питает их, держит на плаву, пока Барьер высасывает остатки тепла из этого мира. Год за годом. Век за веком. Тысяча лет вины и обещания, которое он не может нарушить.

А потом — библиотека. Дождь за окном. Девушка за стойкой, которая вздрогнула, когда он вошёл. Он смотрел на неё — на меня — и чувствовал то, чего не чувствовал веками. Надежду.

Видения оборвались. Я открыла глаза и поняла, что по моим щекам текут слёзы. Напротив меня всё так же сидел Вейн, но его лицо было бледным, а зрачки — широко раскрытыми. Он тоже видел. Мои воспоминания. Приют. Холодные ночи. Воспитателей, которые говорили: «С тобой вечно что‑то не так». Тётю, которая назвала меня проклятием. Пожар. Родителей, которые не вышли из огня.

— Ты была одна, — произнёс он хрипло. — Всю жизнь.

— Как и вы, — ответила я, не узнавая собственный голос.

Мы сидели на каменном полу, всё ещё держась за руки. Его ладони были влажными, почти горячими — как и мои, — и тепло их касания не хотело отпускать. Светящиеся линии на полу медленно гаснули, и в наступающей темноте я видела только его глаза. Они больше не были холодными. Они горели.

Я вспомнила, как впервые увидела его — там, в библиотеке. Холодный, властный, чужой. Он назвал меня «ничем». Ресурсом. Ключом. А теперь я видела, как он стоит среди руин и клянётся умирающей женщине вернуть жизнь в её мир. Та самая надежда, которую он дал Саэль, теперь странным образом была направлена на меня. Я — его шанс выполнить обещание. Но теперь я чувствовала, что это не единственная причина, по которой он смотрит на меня так.

— Женщина из ваших воспоминаний, — тихо спросила я. — Кто она?

Он долго молчал, глядя в гаснущий круг. Потом ответил — коротко, с трудом, будто каждое слово вырывали клещами:

— Саэль. Она была из Нижнего мира. Мы встретились до войны. А потом она погибла.

Он не сказал больше ничего. Не стал объяснять, почему она умирала у него на руках. Почему он клялся вернуть жизнь в Нижний мир. Но я и так поняла — из обрывков видений, из того, что видела. Он был там. Он сражался. И её смерть была на его совести.

Я не стала спрашивать дальше. Не сейчас. Он не был готов говорить об этом — я видела по его лицу, по тому, как побелели костяшки сжатых кулаков, как напряглись плечи.

Я не знала, кто потянулся первым. Может быть, он. Может быть, я. Но наши лица вдруг оказались ближе, и я почувствовала его дыхание на своих губах. Его пальцы коснулись моей щеки — осторожно, почти невесомо, стирая влажную дорожку. На мгновение они замерли у виска, будто решаясь на что‑то большее, а затем скользнули вниз, к подбородку. Он смотрел на меня так, будто видел впервые — не Аномалию, не ключ, а человека.

— Элис, — прошептал он, и в его голосе было что‑то, чего я никогда раньше не слышала. Не приказ. Не холод. Что‑то почти... умоляющее.

Я закрыла глаза и подалась вперёд. Наши губы встретились — на одно короткое, обжигающее мгновение. Это был не поцелуй. Скорее, обещание поцелуя. Вопрос, оставленный без ответа.

Он отстранился первым. Медленно, словно преодолевая сопротивление. Его руки выпустили мои, и он поднялся.

— На сегодня хватит, — произнёс он, отворачиваясь.

Я осталась сидеть на полу, прижимая пальцы к губам и чувствуя, как сердце колотится где‑то в горле.

Он отошёл к чаше с лунным пламенем. Сжал её край, и пламя дрогнуло, прежде чем он заговорил снова. Его голос звучал глухо.

— Мы не пойдём к Барьеру завтра. Я думал, ты готова. Но теперь, после того, что я увидел... — он замолчал. — Ты прошла через ад. Гораздо более страшный, чем я мог предположить. И ты всё ещё держишься. Но твоя сила подпитывается эмоциями, а твои эмоции — это открытая рана. Если мы пойдём к Барьеру сейчас, ты выгоришь. Я не могу этого допустить.

— Значит, я недостаточно сильна, — произнесла я, и голос прозвучал глухо.

Он повернулся ко мне. В отблесках пламени его лицо казалось высеченным из камня, но глаза... глаза были живыми.

— Ты самая сильная из всех, кого я знал. Но даже сильным нужно время. Мы продолжим тренировки. Ты будешь заниматься с Торном, Рейной и Кейдом. А когда ты будешь готова — не технически, а здесь, — он коснулся пальцами своей груди, — тогда мы пойдём. И не днём раньше.

Он направился к выходу.

— Вейн, — окликнула я. Он обернулся. — Спасибо. За то, что показали мне. И за то, что не торопите.

Он ничего не ответил. Но уголок его губ дрогнул — почти неуловимо. И вышел.

Я осталась одна в гаснущем круге ритуала. Амулет на запястье мерцал ровно. В голове крутились обрывки увиденного — война, Саэль, его клятва. И его глаза, когда он смотрел на меня после ритуала. Это было странное чувство: я знала его всего несколько недель, но теперь понимала так, как не понимала никого за всю свою жизнь. И он понимал меня. Видел ту боль, которую я прятала от всех. Не испугался. Не отшатнулся.

Я всё ещё боялась того, что между нами происходит, — боялась этой новой близости, этого странного тепла, которое не имело ничего общего с магией. Но отсрочка… отсрочка была правильной. Я не хотела, чтобы он видел мою слабость там, у Барьера. Я хотела быть готовой. По‑настоящему готовой.

Амулет на запястье чуть потеплел, будто одобряя мою решимость.

Я поднялась с пола и направилась к выходу. Завтра — тренировка. Завтра я стану сильнее. Ради него. Ради этого мира. Ради себя.

Глава 9. Король

От лица Вейна

Я стоял у окна в своём кабинете и смотрел на сумеречное небо. Руки всё ещё дрожали. Не от слабости — от того, что я только что увидел. Её жизнь, вырванная ритуалом, всё ещё пульсировала в моём сознании — чужая боль, которая теперь стала моей. Незаживающая рана.

Огонь. Маленькая девочка, которую выносят на руках, а она кричит и тянется обратно, туда, где остались её родители. Тётя, которая смотрит не с жалостью, а со страхом и обвинением. «Это ты. Ты убила свою мать и отца. Ты — проклятие». Приют. Серые стены. И ни единой слезинки на лице ребёнка, который разучился плакать.

Но это было не всё. Я видел другие, ещё более страшные картины — те, что она прятала глубже всего.

Вот ей шесть лет, и тётя запирает её в чулане за то, что в гостиной перегорел свет. «Пока не поймёшь, что ты опасна, будешь сидеть здесь». Она сидит в темноте, обхватив колени руками, и шепчет: «Я не хотела. Я правда не хотела». Но её никто не слышит. Никто не придёт, чтобы выпустить. И в этой темноте она впервые понимает: она — плохая. Она — причина всех бед. И если её не любят, значит, она этого заслуживает.

Вот ей семь, и она впервые в приюте. Другие дети дразнят её «сгоревшей» — они слышали, как воспитательницы перешёптывались о пожаре. Она не отвечает. Она уже знает: если её бояться, с ней не будут дружить. А если не будут дружить — не смогут предать. Она строит стену. В семь лет.

Вот ей двенадцать, и она пытается объяснить социальному работнику, почему от неё ломается техника. «Я не специально, — говорит она. — Это случается, когда я... когда мне страшно». Работник отшатывается: «Ты что, колдунья?» Она не знает, что ответить. Она сама не понимает, кто она. Но в тот вечер она впервые думает: может, лучше бы я сгорела вместе с ними. Может, это было бы правильно. Может, тогда бы никто больше не пострадал.

Вот ей шестнадцать, и она стоит над постелью мальчика, с которым её поселили в одной приёмной семье. У него астма, и в комнате круглосуточно работает электрический ингалятор. Ночью у мальчика начинается приступ. Элис вскакивает с кровати, бросается к нему — и в этот момент от её всплеска эмоций ингалятор гаснет. Просто перестаёт работать. Она пытается его перезапустить, но техника не подчиняется — как и всегда рядом с ней. Мальчик задыхается, она кричит, зовёт родителей. Скорая успевает. Мальчик выжил. Но врачи сказали: «Если бы ингалятор не отключился, приступ был бы купирован сразу». И приёмные родители посмотрели на неё — не с гневом, а с ледяным, расчётливым страхом. «Ты чуть не убила нашего сына. Ты опасна». И вернули её обратно. Она не спорила. Она знала: они правы. Её способность действительно стала причиной. И она снова доказала, что она — угроза.

Вот ей девятнадцать, и она работает в круглосуточной библиотеке. Сидит за стойкой и читает книгу, потому что книги — единственное, что не ломается от её присутствия. Книги не боятся её. Книги не отшатываются. Книги не возвращают обратно. Она больше не пытается заводить друзей. Не пытается быть нормальной. Она просто существует. День за днём. Год за годом. Одна.

Я прожил тысячу лет. Я видел, как рождаются и умирают миры. Я строил города из собственной энергии и хоронил тех, кого любил. Я думал, что меня уже ничем не удивить и не пробить.

Я ошибался.

Девчонка из библиотеки. Сирота. Человек, который в пять лет потерял родителей в пожаре, а в семь был брошен единственной родственницей. Она выросла в приюте, убеждённая, что её прикосновение приносит только разрушение. Её наказывали за то, чего она не могла контролировать. Её обвиняли в том, в чём она не была виновата. Её возвращали, как надоевшую вещь. И в какой-то момент она перестала пытаться. Перестала ждать. Перестала надеяться. Она смирилась с тем, что она — чудовище. Что она — проклятие. Что она не заслуживает ничего хорошего.

И при этом — я видел это в её воспоминаниях — она не озлобилась. Не стала жестокой. Не возненавидела мир. Она просто... жила. Работала в ночную смену. Читала книги. Мечтала о том, чего у неё никогда не было.

И она показала мне всё это. Добровольно. Потому что доверилась.

Я сжал кулаки так, что побелели костяшки. Доверие. Она доверилась мне — человеку, который похитил её, запер в цитадели и назвал «ресурсом». Я был таким же, как её тётя, как те приёмные родители, как все, кто видел в ней только угрозу. Я не спросил, чего она хочет. Я просто взял то, что мне было нужно.

И что я сделал с этим доверием? Взял её энергию, её воспоминания, её боль — всё, что она так долго прятала, — и сделал это частью нашего ритуала.

Ради Нижнего мира. Ради спасения. Ради великой цели.

Но когда я увидел её слёзы — там, в круге ритуала, когда она смотрела мои воспоминания и плакала не о себе, а обо мне, — что-то треснуло. Где-то глубоко внутри, там, где я семьсот лет хранил память о Саэль.

Саэль. Я не позволял себе думать о ней годами. Но сегодня, когда я сидел напротив Элис и чувствовал, как наши энергии сплетаются, я вдруг вспомнил. Её голос. Её смех. Её привычку теребить край рукава, когда она нервничала. Как она говорила: «Ты строишь мир для всех. А кто построит мир для тебя?»

Я думал, что ответа на этот вопрос нет. Думал, что после её смерти я перестал быть кем-то, кому нужен свой мир. Я стал Королём — функцией, инструментом спасения для сотен тысяч Тёмных. И этого было достаточно.

Но сегодня, когда Элис сказала: «Вы не один. Больше нет», — я почти поверил.

Почти.

Я отошёл от окна и плеснул в стакан воды. Рука не дрожала — я заставил её быть твёрдой. Я был зол. На неё — потому что она заставила меня чувствовать то, что я запретил себе чувствовать. На себя — ведь я позволил этому случиться и оказался ничем не лучше тех, кто причинил ей боль. На Саэль — за то, что она умерла и оставила меня одного. На весь мир, который не даёт мне просто быть.

В дверь постучали. Рина вошла с докладом — что-то о провизии для восточного крыла. Я оборвал её на полуслове:

— Позже.

Она замерла, пристально посмотрела на меня — слишком пристально, словно видела то, что я прятал. Её взгляд скользнул по моим побелевшим костяшкам, по каплям воды на столе, по напряжённым плечам. В её серых глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость, но она тут же спрятала это за привычной выправкой.

— Ты видел что-то, что тебя изменило, — произнесла она. Это был не вопрос. — Я знаю этот взгляд. Когда-то я смотрела так же — после того, как потеряла мужа. После того, как поняла, что мир не будет прежним.

Я не ответил. Да и не нужно было.

Рина помолчала, потом шагнула ближе и накрыла мою руку своей — сухой, тёплой ладонью. За пятьсот лет она никогда не позволяла себе такого. Я замер.

— Будь с ней осторожен, — тихо сказала она. — Она сильнее, чем кажется. Но даже сильные могут сломаться, если на них давить.

Она убрала руку, коротко кивнула и вышла, оставив меня одного. Я проводил её взглядом и заставил себя выдохнуть. Она была права. Я знал это. И от этого было только тяжелее.

Десять веков я держал дистанцию. Десять веков я не подпускал никого слишком близко. Потому что близость означает боль. Близость означает уязвимость. Близость означает, что однажды ты снова будешь стоять над могилой той, кого любил, и думать: «Я мог бы её спасти. И не спас».

Но Элис... она не заслужила, чтобы я стал ещё одним человеком, который её оттолкнёт. Она и так провела всю жизнь в одиночестве — в чулане, в приюте, в библиотеке. Если я сейчас отстранюсь, я сделаю ровно то же, что делали все остальные. Я подтвержу то, во что она верит с детства: что она опасна, что её нельзя любить, что от неё нужно держаться подальше.

Я не могу так с ней поступить. Но я не знаю, как по-другому.

Я сжал переносицу, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью. Я прожил тысячу лет. Я командовал армиями, строил города, вёл переговоры с Советом. Но я не умею быть... просто человеком. Не умею быть рядом. Не умею давать тепло, не требуя ничего взамен.

Саэль когда-то сказала: «Ты строишь мир для всех. А кто построит мир для тебя?»

Тогда я не знал ответа. Не знаю и сейчас.

Но, кажется, Элис — единственная, кто может мне его дать. Если я позволю. Если не испугаюсь.

Я посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Серебристые глаза, которые видели слишком многое. Лицо, которое разучилось улыбаться. Плечи, которые держали на себе целый мир.

— Ты Король, — произнёс я вслух. — Но, может быть, ей не нужен Король. Может быть, ей нужен просто ты.

Отражение молчало.

Я вытер руку о рубашку и направился к двери. Завтра тренировка. Я не знал, как буду вести себя с ней. Но я знал одно: я не стану ещё одним человеком, который её бросил. Я не стану её тётей. Не стану теми приёмными родителями. Не стану очередным именем в списке тех, кто её предал.

Этого я не допущу.

Но сегодня — только сегодня — я позволил себе помнить. Саэль. Её смех. Её слова. И лицо Элис, когда она плакала обо мне. Девочка, которую называли проклятием. Девочка, которая считала себя чудовищем. Девочка, которая не ждала ничего хорошего от мира, — а потом спасла мой.

Завтра всё будет иначе. Я не знаю, как именно. Но я постараюсь.

Потому что она заслуживает хотя бы попытки.

Глава 10. Земля теней

От лица Элис

Следующее утро началось не с тренировки. Рина принесла завтрак, но вместо того чтобы уйти, осталась стоять у двери.

— Король велел передать: сегодня ты идёшь в долину, — произнесла она. — Не в поселение у скалы. Дальше. Туда, где живут те, у кого почти не осталось энергии.

Я отставила кружку.

— Зачем?

— Он сказал, ты должна увидеть. Будь осторожна. Там другие порядки. И люди другие.

Через полчаса я стояла у ворот цитадели. Вейн ждал меня один. Без свиты. Без Торна, без Рейны, без Кейда. Только он, в своём неизменном тёмном плаще, и я.

— Где все? — спросила я.

— Сегодня без них, — ответил он коротко. — Идём.

Мы спускались по знакомой тропе, но на полпути он свернул в другое ущелье — более узкое, более тёмное. Здесь лавовых рек не было, только холодный камень и сухой, колючий ветер. Воздух стал тяжелее, пропитанный запахом пепла и старости, словно сама земля помнила, какой была раньше, и скорбела об утраченном. Я куталась в тунику и старалась не отставать, чувствуя, как холод проникает под одежду, пробирая до костей. Вейн шёл молча, и я не нарушала тишину.

Через час мы вышли на край огромной впадины. Она выглядела как кратер — гигантская чаша, уходящая вниз на сотни метров. И там, на дне, ютились дома. Сотни домов, сложенных из того же чёрного камня, что и цитадель, но гораздо более старых и обветшалых. Некоторые были разрушены почти до основания — осыпавшиеся стены, провалившиеся крыши, пустые глазницы окон. Когда-то здесь кипела жизнь: наверное, дети бегали по этим улицам, женщины сушили бельё на верёвках, мужчины возвращались с охоты. Теперь улицы пустовали, а окна не светились. Они были тёмными. Мёртвыми.

— Что это за место? — прошептала я.

— Старая долина, — ответил Вейн. — Первое поселение в Нижнем мире. Я построил его почти тысячу лет назад. Тогда здесь царило тепло. Лавовые реки текли прямо под домами. А теперь... — он замолчал, глядя вниз. — Теперь это кладбище.

— Почему мы здесь?

— Потому что ты должна понять, — он повернулся ко мне. — Не просто увидеть на карте или услышать в докладах. Понять. То, что происходит с моим миром, — это не абстракция. Это реальные люди. Реальные смерти. Идём.

Мы спустились в кратер. Чем ближе мы подходили к домам, тем отчётливее я чувствовала странную пустоту. Здесь не осталось энергии. Совсем. Амулет на моём запястье едва теплился, будто и он здесь угасал. Тишина стояла такая глубокая, что звон в ушах казался единственным доказательством того, что я ещё жива.

На улицах появились люди. Измождённые лица, тусклые взгляды, медленные движения. Их кожа была серой, почти как камень вокруг, а одежда — ветхой, залатанной десятки раз. Они не кланялись Вейну. Просто глядели на него — и в их взорах не было ни уважения, ни страха. Только усталость. Такая глубокая, что, казалось, она впиталась в саму почву этого места.

— Повелитель, — произнёс кто-то. Из ближайшего дома вышел старик, сгорбленный, с длинной седой бородой. — Ты снова здесь. Пришёл смотреть, как мы погибаем?

Вейн остановился. Его лицо оставалось невозмутимым, но я видела, как напряглись плечи — едва заметно, но достаточно, чтобы я поняла: эти слова задели его.

— Я пришёл не смотреть, Тамир. Я пришёл показать.

Старик перевёл взгляд на меня. Его глаза были выцветшими, почти белыми, но в них ещё теплилась искра — не энергии, а чего-то более древнего. Мудрости? Или, может быть, просто упрямства.

— Это она? Аномалия?

— Та, что может нас спасти.

Старик долго разглядывал меня, а потом покачал головой.

— Слишком поздно. Моя жена умерла в прошлом месяце. Сын — полгода назад. Внуки ушли на север, к границе, искать лучшей доли. А лучшей доли нет. Ты знаешь это, Повелитель.

— Я знаю, — тихо ответил Вейн. — Но я не остановлюсь.

Мы шли по улицам мёртвого города, и я видела их всех. Женщину, которая сидела на пороге и качала на руках завёрнутый в тряпьё свёрток. Я бросила взгляд — и тут же отвела глаза. Размер был слишком мал, неподвижность — слишком красноречива. К горлу подкатила тошнота. Она качала мёртвого ребёнка, и никто не мог ей помочь.

Чуть дальше мужчина копал яму в замёрзшей земле. Лопата врезалась в твёрдый грунт с глухим, ритмичным стуком, и каждый удар отдавался у меня в груди. По его лицу текли слёзы — беззвучная вода, смешивающаяся с грязью. У края ямы лежало маленькое тело, завёрнутое в серую ткань. Его ребёнок. Я перевела взгляд, не в силах смотреть на это, и тут же наткнулась на детей, сидящих у стены.

Трое. Самому младшему на вид года четыре. Они были сиротами — в Старой долине это понималось без слов. Их родители умерли, как умирали все, и теперь эти дети просто ждали своей очереди. Они не перешёптывались, не двигались, даже не смотрели друг на друга. Просто сидели и глядели в никуда, разучившись улыбаться. Их глаза были пустыми, как окна брошенных домов. Я невольно замедлила шаг, но Вейн мягко тронул меня за локоть, увлекая дальше. Он ничего не сказал. Да и что тут было говорить?

Я почувствовала, как внутри разрастается что-то тяжёлое и тёмное, сжимающее горло ледяной рукой. Это было не просто сострадание. Это было осознание — острое, как удар ножа, — что эти люди не виноваты. Они просто родились не в том мире. Просто оказались по другую сторону Барьера. И теперь умирают — медленно, мучительно, без надежды. А я могу это изменить. Могу. Но какой ценой?

Я не знала ответа. И от этого становилось только страшнее.

У одного из разрушенных домов я остановилась. В груде обгоревших камней лежала детская игрушка — плюшевый медведь, наполовину сгоревший, с выплавленными глазами-пуговицами. Я замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстро-быстро, отдаваясь гулом в висках. Перед глазами вспыхнула картинка: другой медведь, другая ночь, другой пожар. Мой собственный.

Вейн заметил, что я остановилась. Он ничего не сказал. Просто подошёл ближе и встал рядом — молча, не касаясь, но достаточно близко, чтобы я чувствовала жар его присутствия. От него пахло грозой и дымом — тем самым запахом, который остался на плаще. Я не обернулась. Не показала ему ничего. Но это молчаливое плечо рядом — без слов, без вопросов — вдруг оказалось именно тем, что мне требовалось. Я не понимала, почему. Я всё ещё боялась его. Но сейчас, в этом мёртвом городе, его близость странным образом не пугала, а успокаивала.

Через минуту я выпрямилась и пошла дальше. Он двинулся следом, не спрашивая.

На краю улицы мы наткнулись на женщину — ту самую, что сидела на пороге. Она подняла на меня глаза, и я увидела в них не просто усталость, а что-то большее — отчаянную, цепкую надежду, которая отказывалась умирать даже здесь.

— Ты правда можешь нам помочь? — спросила она хрипло.