Живой архив

Наверное, окончательно что-то изменилось в тот вечер, когда я случайно обмолвился о дочери чуть больше, чем собирался.

Мы остались почти одни на этаже. Вероника сортировала бумаги у стола, я проверял картриджи.

— Она была на меня похожа? — спросила она вдруг.

Я замер.

— Кто?

— Ваша дочь.

Я смотрел на открытый принтер, но видел, конечно, не его.

— Да, — сказал я. — Иногда до невозможности.

— Поэтому вам, наверное, было... трудно.

— Было, — ответил я. — И есть.

Она долго молчала. Потом сказала очень просто:

— Тогда я рада, что вы все-таки не стали меня избегать совсем.

Я поднял голову.

— А я думал, это вы меня избегали.

Она улыбнулась — уже по-настоящему, без прежней скованности.

— Сначала да.

— А теперь?

Она чуть пожала плечами.

— А теперь я просто понимаю, что не все выглядит так, как кажется вначале.

Это было сказано о многом: обо мне, о ней самой, о том первом впечатлении, которое так легко делается окончательным, если не дать себе возможности увидеть человека глубже.

Я кивнул.

— Это полезное знание.

— Дорогое только, — сказала она.

— Все полезное дорогое.

Она ничего не ответила, но посмотрела на меня тепло. Не по-дочернему. Не как на старика.

Не как на неловкого человека, которого надо жалеть. А как на мужчину с тяжелой жизнью, в котором она наконец увидела не угрозу и не странность, а просто человека.

И, пожалуй, именно это было самым важным. Потому что жалость унижает. Вина быстро проходит. А вот такое тихое человеческое уважение остается.

С тех пор она все еще держала дистанцию — разумную, рабочую, естественную. Но в этой дистанции больше не было стены.

Если раньше между нами стояло ее: «не подходите ближе», то теперь было другое: «я понимаю, почему вы были таким». А это, пожалуй, меняет почти все. Не делает людей родными. Не стирает неловкость полностью. Не лечит старые раны. Но возвращает достоинство там, где еще недавно был только стыд.

И однажды, когда я снова по привычке сказал ей:

— Наденьте хоть шарф, там ветер, — она уже не вскинулась и не отвернулась.

Только закатила глаза и ответила:

— Хорошо, Глеб Валентинович. Только не думайте, что я от этого внезапно стала послушной дочерью.

Я усмехнулся.

— Упаси бог.

— Вот и договорились.

Она ушла к лифту, на ходу наматывая шарф на шею. А я смотрел ей вслед и думал, что, наверное, это и есть максимум, на который можно надеяться в подобных случаях: не близость, не замещение утраты, не новая привязанность взамен старой, а всего лишь то, что однажды человек, которого ты нечаянно напугал своей болью, сумел эту боль разглядеть — и не отвернулся.

Глава 9

На следующей неделе Андрей Михайлович уехал из города.

Он уезжал спокойно, без лишней суеты: оставил распоряжения, проговорил с охраной рабочие мелочи и, как всегда, передал банк Веронике. Не впервые. Она уже замещала его раньше, и все в отделении к этому относились как к чему-то совершенно естественному.

— Если что — звони, — сказал он ей на прощание.

— Если что, сама разберусь, — ответила она с привычной суховатой уверенностью.

Он только усмехнулся.

Я в тот момент как раз ставил у стены новую упаковку бумаги и невольно посмотрел на нее. Вероника держалась спокойно. Собранно. Без лишнего пафоса. Как человек, который не играет в начальство, а просто берет на себя ответственность, потому что умеет.

Мне это в ней нравилось. Хотя я давно уже запретил себе слишком часто замечать, что именно мне в ней нравится.

На следующий день все было почти как обычно. Шум клавиатур. Телефоны. Короткие совещания. Чей-то смех в коридоре. Кофе, бумага, подписи, клиенты, охрана у входа, автомат с батончиками, который опять заедал.

К обеду я был на первом этаже, разбирался с ящиком для расходников, когда сверху внезапно донесся звук, который не спутать ни с чем.

Крик.

Потом еще один. Потом глухой хлопок, и почти сразу — второй. Не сразу верилось, что это выстрелы. Мозг несколько долгих секунд пытался подобрать для них другое, более безопасное объяснение. Упал стеллаж. Хлопнула тяжелая дверь. Разбилось что-то крупное.

Но потом закричали уже по-настоящему. И банк за несколько секунд перестал быть банком.

Он стал ловушкой.

Сверху по лестнице кто-то бежал вниз, потом обратно, послышался мужской мат, истерический женский голос, резкий приказ:

— Всем на пол! Лицом вниз! Не дергаться!

Еще выстрел.

Где-то рядом разбилось стекло. Я резко выпрямился. Сердце ударило так, что на миг потемнело в глазах. Из клиентского зала уже неслись крики, плач, тяжелые шаги. Кто-то ломился к служебному выходу, но тут же раздался оглушительный рев:

— Стоять! Назад!

Вооруженное нападение. Эта мысль пришла ледяной ясностью.

Я рванулся было к коридору, но почти сразу остановился и прижался к стене. По холлу пробежали двое в масках, с автоматами. Один пнул ногой перевернутый стул, другой что-то крикнул охраннику. В следующую секунду раздался удар, и я уже не видел, что там произошло.

Где-то успели нажать тревожную кнопку — это стало ясно минут через десять или пятнадцать, когда снаружи донеслись первые сирены. Потом еще. И еще.

Банк взяли в кольцо. Но внутри это ничего не меняло. Налетчики нервничали, кричали друг на друга, метались по этажам. Им явно нужно было что-то конкретное, и чем дольше они не находили это, тем злее становились.

Я прятался в служебном проходе у лестницы, слышал обрывки приказов и ждал момент, когда можно будет хотя бы понять, где Вероника.

Почему-то в ту минуту я думал только о ней. Не о себе. Не о милиции. Не о том, выберусь ли вообще отсюда. Только о том, где она и жива ли.

Потом я услышал ее голос. Не слова даже — просто интонацию. Резкую, напряженную, сдержанную. Я поднялся на этаж выше и осторожно подошел по коридору. Дверь их кабинета была распахнута настежь.

То, что я увидел внутри, врезалось в меня сразу, целиком. Ася лежала на полу возле стола — неестественно тихая, с разметавшимися волосами. Видимо, попыталась ударить одного из нападавших тем, что попалось под руку, и получила прикладом по голове.

Вероника стояла у стены. Возле нее — двое.

Один держал автомат небрежно, почти лениво, будто уже считал дело сделанным. Второй был злее, дерганее, и именно он говорил:

— Открывай кабинет своего шефа.

Вероника молчала.

— Ты здесь главная, да? — Он шагнул к ней. — Не строй из себя дуру.

— Я ничего не знаю, — сказала она. — Зачем это вам? — в ее голосе еще держалась ровность, но я видел, как побелели ее пальцы.

— Там, в сейфе, лежит то, что нам нужно.

— Я не знаю ни о каком сейфе.

— Не ври мне, сучка, — прошипел он. — Ты все знаешь.

Она только покачала головой. Тогда он поднял ствол чуть выше.

— Я сейчас тебе руку отстрелю. Поняла? Ало, ты меня вообще слушаешь? Мне нужно то, что лежит в его сейфе. Открывай дверь. Ну, хорошо, я обещаю, что останешься жива. И твоя подружка тоже. Когда очнется.

Он врал, конечно. Она тоже это понимала. И именно тогда я вошел. Не как герой. Не с планом. Просто потому, что уже не мог стоять в стороне.

— Что здесь происходит? — сказал я, шагнув в кабинет.

Оба резко обернулись. Первый даже не стал тратить время на ответ. Он приблизился ко мне в два шага, посмотрел с коротким презрением и бросил:

— Умри, старик.

Удар в челюсть был сильным и точным. Я рухнул на пол так быстро, что не успел выставить руки. Мир качнулся, во рту сразу появился вкус крови, в ушах загудело. И в ту же секунду я услышал Вероникин крик:

— Что вы делаете, изверги?! Я ничего вам не обязана открывать!

Она бросилась ко мне, опустилась на колени.

— У вас все в порядке?

Я моргнул, пытаясь собрать зрение.

— Кажется... да.

— Не надо было сюда приходить, — прошептала она.

Несмотря на страх, в ее голосе вдруг прозвучало что-то почти отчаянно-нежное. Как будто среди всего этого ужаса она на секунду забыла обо всем и увидела только меня — избитого, беспомощного, слишком поздно полезшего на рожон.

— Ну тебе нужна сейчас моя помощь, — выговорил я, сам не зная, зачем это сказал.

Она усмехнулась почти беззвучно — той самой своей нервной, живой усмешкой, которую я уже успел узнать.

— Помощь...

И вдруг быстро, почти бессознательно, наклонилась и коснулась губами моей щеки. Не как женщина мужчину. Не как обещание. Как импульс. Как благодарность. Как прощание. Как последняя человеческая реакция посреди звериного страха.

Второй налетчик грубо схватил ее за ворот и рывком поставил на ноги.

— Отстань от старика! Давай ключ от кабинета босса! Если бы дверь не была бронированная, я бы ее уже сам вынес!

Он продолжал что-то орать. Но я больше почти не слышал слов. Потому что в ту секунду во мне что-то сдвинулось.

Нет — не так.

Во мне что-то включилось. Будто невидимая программа, много лет лежавшая в глубине сознания, получила нужный код. Щелчок. Импульс. Разворот внутренней шестерни.

Поцелуй Вероники стал этим кодом. Перед глазами внезапно поплыли образы — стремительные, яркие, жестокие. Не воспоминания даже, а сначала отдельные вспышки: бетонный подвал; свет операционной лампы; холод металла; люди в форме без знаков различия; голоса за стеклом; инъекции; кровь на белом кафеле; пять коек в ряд; и мы — пятеро.

Добровольцы. Так нам говорили.

Эксперимент спецслужб. Создание универсальных бойцов — не просто солдат, а живых инструментов подавления любого конфликта, любой внутренней войны, которая могла вспыхнуть в стране. Нас ломали, собирали заново, вшивали в мышцы рефлексы, в память — команды, в кости — нечеловеческую выносливость. Из нас делали оружие.

Потом — предательство. Развал страны. Паника наверху. Проект признали слишком опасным. Кого-то уничтожили. Кого-то «запечатали». Меня — законсервировали, как жестяную банку с отсроченной смертью. Даже я не должен был знать, что во мне спит и каким кодом это можно разбудить.

До этой секунды.

До прикосновения ее губ. За одну минуту я вспомнил все.

Все.

Я лежал на полу кабинета, а тело уже перестраивалось само. Боль ушла первой. Потом пришла сила — не абстрактная, а конкретная, физическая, чудовищно ясная. Каждая мышца налилась энергией. Колено, спина, старая усталость — все исчезло, будто их никогда не было.

Я чувствовал себя так, словно мне снова двадцать пять. Словно мои кости отлили из стали. Словно мир вдруг замедлился и наконец стал двигаться в удобном для меня ритме.

Я поднялся.

Слишком быстро для человека моего возраста. Слишком легко для человека, которого только что сбили с ног.

Первый налетчик даже не успел понять, что происходит. Я оказался рядом с ним в два коротких движения, перехватил его шею и резко повернул.

Хруст был сухой и почти будничный. Он осел на пол.

Я уже держал в руках его оружие.

Второй успел только дернуть ствол вверх. Я выстрелил первым. Его отбросило к стене.

Вероника вскрикнула.

Я повернулся к ней на секунду. Она смотрела на меня так, будто перед ней стоял уже не тот человек, которого она знала последние месяцы, а кто-то другой — невозможный, страшный, вышедший из какой-то чужой, спрятанной жизни.

— Закрой дверь, — сказал я.

Голос у меня тоже стал другим. Спокойным до жути.

Я вышел в коридор и пошел убивать остальных.

Потом я долго не мог восстановить последовательность этих двадцати минут. Они смазались в один непрерывный поток движения, выстрелов, ударов, коротких решений. Я знал, где искать. Знал, как заходить в слепые зоны. Знал, как слышать шаги за углом. Знал, как выбивать оружие, как ломать суставы, как стрелять без колебаний. Знал все это так, словно ни одного дня не прошло.

Один в холле. Другой у кассового узла. Третий на лестнице. Четвертый в архивном коридоре. Пятый попытался взять женщину в заложницы — не успел.

Снаружи кричали через мегафон, требовали сдаться. Внутри гремели последние очереди, орали раненые, звенели битые стекла.

Я двигался сквозь этот хаос как механизм, которому вернули питание. И все же внутри, под этой холодной боевой ясностью, жила одна-единственная мысль: Вероника.

Нужно вернуться. Нужно убедиться, что она жива. Когда последний из них упал, я не стал ждать ни милицию, ни объяснения, ни чьих-либо приказов.

Я побежал обратно.

В кабинет я ворвался слишком поздно. Там был еще один. Я не заметил его раньше — то ли он прятался, то ли отстал от своих, то ли просто выжидал.

Он уже стрелял.

Вероника успела метнуться к столу и пыталась укрыться за ним, но одна из пуль все-таки попала в нее. Я увидел, как она дернулась, как соскользнула вниз, хватаясь за край столешницы.

Меня обожгло такой яростью, что на секунду мир просто исчез. Боевик резко повернулся ко мне и открыл огонь.

Наивный.

Я ушел с линии обстрела раньше, чем он закончил первый импульс. Две пули ушли в стену, одна в шкаф, еще одна выбила стекло. Я оказался сбоку, почти у него за плечом, и разрядил в него весь магазин. Только когда его тело рухнуло на пол, я смог вдохнуть.

— Вероника!

Я подлетел к столу и опустился рядом.

Она была в сознании. Бледная. Губы дрожали. На виске прилипла выбившаяся прядь. Пальцы судорожно цеплялись за мой рукав.

— Тише, — сказал я. — Тише. Я здесь.

— Вы... — она пыталась что-то сказать, но воздух сбивался.

— Не говори ничего.

Я поднял ее на руки.

Она оказалась удивительно легкой. И от этого мне стало еще страшнее.

— Потерпи, девочка моя, потерпи, — повторял я, сам не замечая, что говорю вслух. — На улице «скорая» Сейчас. Сейчас.

Я вынес ее в коридор, вниз по лестнице, через холл, мимо выбитых дверей, крови, лежащих тел, опрокинутой мебели, людей, которые смотрели на меня расширенными глазами и не понимали, кто я — спаситель, новый нападавший или безумец.

Потом были входные двери. Холодный воздух.

Сирены.

Милиция снаружи. Снайперы на позициях. Люди в бронежилетах. Команды. Крики:

— Оружие бросить!

— На землю!

— Кто это?!

— Девушку сюда!

Но я уже видел только белые машины скорой. Я добежал до них, и врачи сразу рванули навстречу с каталкой. Осторожно, быстро, профессионально забрали у меня Веронику, уложили, подключили что-то, начали давить, смотреть, резать одежду у раны.

Я стоял рядом, не дыша.

Пока они работали, я вдруг почувствовал, как из тела уходит тот страшный стальной подъем. Сила еще оставалась, но уже не кипела внутри. Вместо нее возвращались усталость, кровь в висках, гул в голове.

Я расслабился.

И именно в этот момент на меня налетели сзади. Двое в милицейской форме заломили руки так резко, что я едва удержался на ногах. На запястьях щелкнули наручники.

— Что вы делаете?! — вырвалось у меня. — Я не налетчик! Я здесь работаю!

— Разберемся, гражданин, — коротко бросил один.

Меня толкнули вперед.

Я обернулся. Каталку с Вероникой уже вкатывали в машину скорой. Дверцы захлопнулись.

На секунду мне показалось, что я снова все потерял — так же внезапно, так же беспомощно, как когда-то раньше.

— Она жива? — крикнул я врачам, но мой голос утонул в сирене.

Никто мне не ответил. Меня повели к милицейской машине. Вокруг мигали маяки. Кто-то фотографировал. Кто-то отдавал команды. Из банка выносили раненых. Тела накрывали темной тканью. Снаружи уже начинала собираться толпа, а я шел в наручниках и понимал только одно: я вспомнил, кто я.

И, возможно, с этой минуты моя старая жизнь закончилась окончательно.

Интерлюдия

Вероника выплывала в сознание медленно, будто со дна мутной, тяжелой воды.

Сначала пришел звук. Монотонный, ровный писк где-то справа. Шорох ткани. Чьи-то приглушенные шаги за дверью. Далекий металлический звон.

Потом — боль.

Не резкая, нет. Глухая, тянущая, распластанная по всему телу, но сильнее всего — в боку, чуть ниже ребер. Боль словно напоминала о себе осторожно, почти вежливо, как будто знала, что рано или поздно ее все равно заметят.

Вероника попыталась вдохнуть глубже — и тут же поморщилась. Горло пересохло. Губы были сухими. Веки казались тяжелыми, как после бессонной ночи, растянутой на несколько суток.

Она открыла глаза.

Белый потолок. Слишком белый.

Палата — не офис. Не пол под столом. Не крики. Не выстрелы.

Больница.

Мысль пришла сразу — и сразу же за ней, как удар током, вернулось все остальное.

Банк.

Люди в масках. Ася на полу. Автомат, направленный в лицо. Его ударили. Она опустилась перед ним на колени. Поцеловала в щеку — почти не думая просто потому, что иначе в ту секунду не могла. А потом…

Потом он встал.

Не так, как должен был встать человек его возраста, да еще после удара.

Не так, как мог встать вообще хоть кто-то.

И дальше все было как в лихорадке: слишком быстро, слишком страшно, слишком невозможно.

Вероника дернулась, пытаясь подняться.

— Тихо, тихо, не надо, — сразу прозвучал женский голос.

Из-за ширмы появилась медсестра — молодая, уставшая, с собранными в пучок волосами. Она быстро подошла к кровати и осторожно надавила ей на плечо.

— Вам нельзя вставать. После операции еще рано.

— Операции?.. — хрипло выдохнула Вероника.

— Вас прооперировали ночью. Вам очень повезло. Пуля прошла опасно близко, но ничего жизненно важного не задела. Понимаете? Повезло.

Вероника смотрела на нее несколько секунд, будто смысл слов проходил слишком долгий путь. Потом пересохшими губами спросила:

— Где он?

Медсестра не поняла.

— Кто?

— Мужчина. Со мной был мужчина. Он вынес меня... из банка. Где он?

Медсестра на миг замялась — и этого было достаточно. Вероника почувствовала, как внутри все резко сжалось.

— Где он? — повторила она уже жестче.

— Вам сейчас нельзя волноваться.

— Где. Он.

Та вздохнула.

— Я не знаю всех подробностей. Вас привезли в тяжелом состоянии. Вас сразу взяли в операционную.

— Он жив?

— Я не знаю.

— Неврите мне, пожалуйста, — сказала Вероника, и голос у нее сорвался. — Если он мертв, так и скажите.

— Да не знаю я! — не выдержала медсестра, но тут же взяла себя в руки. — Простите. Правда не знаю. Вас доставили отдельно. Потом здесь были милиционеры. Много. Что-то спрашивали. Но вас нельзя было допрашивать, вы были без сознания.

Милиционеры. Сердце забилось чаще.

— Они его забрали?

Медсестра отвела взгляд. И Вероника поняла. Не догадалась — именно поняла. Его не увезли как пострадавшего. Его забрали.

— Куда? — тихо спросила она.

— Мне никто не докладывает такие вещи.

Вероника закрыла глаза на секунду.

Перед внутренним взглядом сразу вспыхнуло: кровь на полу, его лицо, когда он подбежал к ней; руки, поднимающие ее так бережно, будто она была не взрослой женщиной, а чем-то хрупким, что нельзя уронить ни при каких обстоятельствах.

И еще — его голос: Потерпи, девочка моя, потерпи...

Она снова открыла глаза.

— Мне нужно знать, куда его увезли.

— Вам сейчас нужно лежать спокойно.

— Он спас мне жизнь.

— Я не спорю.

— Тогда позовите того, кто знает.

— У вас температура, швы, кровопотеря, — устало сказала медсестра. — И если вы сейчас начнете рваться с кровати, то снова окажетесь в перевязочной. Пожалуйста, не делайте глупостей.

Вероника смотрела на нее еще несколько секунд, потом откинулась на подушку. Медсестра, видимо, решила, что победила, поправила капельницу и уже собралась выйти, когда Вероника хрипло сказала ей вслед:

— Если придут милиционеры, я буду говорить только после того, как узнаю, что с ним.

Та обернулась.

— Это плохая идея.

— А мне сейчас не до хороших.

Через какое-то время — может, через полчаса, а может, через час, — в палату вошел врач. Невысокий, седой, в очках, с профессионально спокойным лицом человека, который слишком часто видит чужую боль, чтобы каждый раз пугаться. Он проверил зрачки, пульс, задал несколько вопросов.

Как зовут.

Какой день помнит последним.

Где болит сильнее.

Не кружится ли голова.

Вероника ответила почти на все.

Потом прямо спросила:

— Меня будут допрашивать?

Врач посмотрел на нее поверх очков.

— С вами захотят побеседовать, это да.

— И вы их пустите?

— Если ваше состояние позволит.

— А если не позволит?

— Тогда позже.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда сейчас вы мне скажете, куда увезли мужчину, который меня спас.

Врач замолчал.

— Значит, знаете, — сразу поняла она.

— Я знаю лишь то, что его задержали.

Слова упали в палату тяжело, как железо.

— Задержали? — переспросила Вероника. — За что?

— Это уже не ко мне.

— Он убил тех людей, потому что иначе они бы убили нас!

— Вероника...

— Вы были там? — Ее голос стал громче. — Вы видели, что там происходило? Вы видели, как они стреляли по людям? Видели, как он меня вынес?

Врач оглянулся на дверь, словно опасаясь, что ее услышат в коридоре.

— Успокойтесь.

— Нет, вы мне ответьте.

— Я врач, а не следователь.

— Тогда позовите следователя.

— Не сейчас.

— Почему?

Он помедлил.

— Потому что, насколько я понимаю, там все... не так просто.

Она замерла.

— Что значит — не так просто?

Врач вздохнул, будто уже пожалел, что сказал лишнее.

— Я сказал ровно столько, сколько мог. Вам лучше беречь силы. В вашем состоянии.

— В каком отделении он?

— Я не знаю.

— В какой изолятор его повезли?

— Я не знаю.

— Он ранен?

На этот вопрос врач не ответил.

И это молчание напугало ее сильнее любых слов.

— Он был ранен? — повторила Вероника уже совсем тихо.

— Насколько мне известно, серьезных повреждений у него не зафиксировали.

Странная формулировка: не «не было», а «не зафиксировали»

Она уловила это сразу.

— Что это значит?

Но врач уже сделал шаг к двери.

— Это значит, что вам нужно спать.

— Я не буду спать.

Он посмотрел на нее устало и почти сочувственно.

— Будете. Ваш организм решит за вас.

И вышел.

К вечеру к ней пустили Асю. Та вошла осторожно, с забинтованной головой, бледная, злая и удивительно — живая. Увидев ее, Вероника вдруг едва не расплакалась — не от слабости даже, а от резкого, невыносимого облегчения.

— Живая, — выдохнула Ася и попыталась улыбнуться. — Ну слава богу. А то я уже думала, ты решила красиво от меня отделаться.

— Идиотка, — почти шепотом сказала Вероника.

— Это взаимно.

Ася подошла ближе, села на стул у кровати и на секунду зажмурилась, будто ей самой тяжело было держаться вертикально.

— Тебе сильно больно?

— Терпимо. А тебе?

— У меня башка как после встречи с кирпичом. Что, в общем, недалеко от истины.

Несколько секунд они молчали. Потом Вероника спросила сразу, без подготовки:

— Куда его увезли?

Ася не переспросила. Сразу поняла, о ком речь. И лицо у нее изменилось.

— Так, — медленно сказала она. — Значит, ты уже в сознании достаточно, чтобы именно это спросить.

— Ася.

— Сначала ты мне скажешь: ты вообще понимаешь, что произошло?

— Да.

— Нет, не понимаешь. Потому что, если бы понимала, ты бы сейчас не так спокойно лежала.

— Я не спокойно лежу, — резко ответила Вероника. — Я пытаюсь не сорвать себе швы. Куда его увезли?

Ася потерла висок.

— Сначала приехала милиция. Потом какие-то другие. Не в форме. Очень неприятные. Знаешь, такие, у которых лица как будто специально сделали без выражения.

У Вероники пересохло во рту.

— И?

— И все вокруг вдруг начали говорить шепотом. Нас, кто мог говорить, опрашивали отдельно. Меня два раза. Один обычный следователь. Второй — какой-то вообще непонятный тип. Спрашивал только про него.

— Что именно?

— Как он двигался. Когда я заметила у него оружие. Было ли оружие у него до нападения. Знала ли я его раньше. Видела ли я, как он убивал.

Последнее слово повисло между ними. Вероника медленно выдохнула.

— И что ты сказала?

— Правду. Что он нас спас.

— И что дальше?

— И тип с лицом покойника спросил: «Это ваша эмоциональная оценка. А фактически?» Я чуть в него тапком не кинула.

Несмотря на все, Вероника коротко, болезненно усмехнулась.

— Куда его забрали, Ася?

Та наклонилась ближе и понизила голос:

— Сначала его посадили в милицейскую машину, это видели все. Но до отделения он, похоже, не доехал.

— В смысле?

— В прямом. Следователь проболтался, что «гражданин передан в другую структуру». Я спросила в какую, он сделал вид, что не слышит.