Живой архив

Он выслушал, не перебивая, только иногда кивал.

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Значит, дело пошло.

— Боюсь, что не выдержу.

— Выдержите — хорошо. Не выдержите — узнаете предел. Тоже польза.

— А если опозорюсь?

Он посмотрел на меня как на человека, который все еще иногда говорит удивительные глупости.

— Перед кем?

Я не ответил. Потому что правильный ответ был бы: перед собой. Перед тем прежним собой, который до сих пор сидел внутри, сложив руки, и презрительно наблюдал, как я учусь радоваться четырем часам в хозяйственном магазине.

Николай Степанович, будто угадав это, сказал тише:

— Вы все сравниваете. С тем, что было. Не надо. То, что вам сегодня дали простую работу, — не падение. Это первая ступенька. Плохо не то, что ступенька низкая. Плохо — вообще не вставать на лестницу.

Я долго молчал после этих слов. Потом кивнул.

Да.

Наверное, именно так.

Первый рабочий день оказался даже страшнее собеседования. Потому что там меня только смотрели, а здесь уже ждали результата.

Я пришел заранее, слишком заранее, минут за двадцать. Стоял у магазина, делая вид, что просто рассматриваю вывески напротив, а сам мысленно повторял: не спешить, не суетиться, не пытаться казаться здоровее, чем есть.

Когда вошел, женщина за прилавком — ее звали Лидия Викторовна — уже раскладывала мелочь в кассе.

— Пришли? — сказала она. — Хорошо. Я уж думала, передумали.

— Я тоже думал, — честно ответил я.

Она хмыкнула.

— Это нормально.

В этот день мне дали самые простые задачи: сверять поступивший мелкий товар с накладной, отмечать, чего не хватает, расставлять по местам то, что не требует особой физической силы, протирать ближние полки, иногда отвечать покупателям, если вопрос простой.

И с первых же минут стало ясно, что работать — это совсем другое, чем «быть готовым работать». Тут нельзя было раствориться в своем внутреннем героизме. Товар не раскладывается от одного мужества. Накладная не сверяется благодаря красивому преодолению. Покупателю неважно, какой путь ты прошел до этой кассы. Ему нужна батарейка нужного типа, и чтобы ему не мешали.

И в этом было странное облегчение. Работа не интересовалась моей трагедией. Она просто требовала внимания.

В какой-то момент вошел мужчина и спросил:

— У вас есть маленькие саморезы по дереву, черные?

Я знал, где они лежат: Лидия Викторовна успела показать утром. Подвел его к нужной полке, нашел упаковку, назвал цену. Он взял, кивнул, пошел платить.

И все.

Никакой особенной сцены. Но я несколько секунд стоял у стеллажа и чувствовал, как внутри поднимается тихое, почти не верящее ощущение.

Я только что не восстанавливался. Не боролся. Не вспоминал, как жить. Я просто помог человеку купить саморезы. И, может быть, это было важнее многих высоких мыслей. Потому что жизнь чаще всего и возвращается не через озарения, а через вот такие мелкие, неприметные полезности.

К концу четвертого часа я уже едва держался.

Спина ныла, нога наливалась тупой тяжестью, в голове шумело от напряжения и непрерывной концентрации. Я пытался этого не показывать, но, кажется, без особого успеха.

Игорь Павлович вышел из подсобки, посмотрел на меня и сказал:

— На сегодня хватит.

Я автоматически ответил:

— Я еще могу.

Он махнул рукой.

— Вижу. Именно поэтому и хватит.

Я хотел возразить, но понял, что он прав. Еще полчаса — и я уже начну делать ошибки не из слабости характера, а просто из усталости тела. А ошибки в работе — это совсем не то же самое, что усталость на тренировке.

Перед уходом он спросил:

— Ну как?

Я вытер ладони о брюки.

— Тяжело.

— Еще бы.

— Но… хорошо.

— Вот это уже правильнее, — сказал он.

Лидия Викторовна, не отрываясь от кассы, добавила:

— Завтра отлежитесь. Послезавтра приходите опять. Только ешьте нормально с утра, а не как эти все герои на пустом желудке.

Я кивнул и вышел на улицу. Город был тот же самый — сырой, серый, равнодушный. Люди шли мимо, пакеты шуршали, машины у перекрестка раздраженно сигналили кому-то, ветер трогал вывески.

Но теперь у меня в руках был не просто пакет с аптечной мелочью, а первый, пусть еще не полученный, но уже заработанный кусок моей новой жизни.

Не данный. Не выданный. Не назначенный.

Заработанный.

Пусть на четыре часа. Пусть через боль. Пусть в магазине, о существовании которого раньше я бы даже не задумался.

Но все же — заработанный.

Вечером в центре я был выжат до предела.

Даже ужин ел медленно, с усилием. Николай Степанович поглядывал на меня и только один раз сказал:

— Ну?

Я ответил коротко:

— Кажется, вернулся.

— Куда?

Я подумал и сказал:

— Туда, где с человека что-то спрашивают.

Он кивнул.

— Это хорошее место.

Перед сном я долго не мог уснуть. Тело гудело, как после слишком долгой дороги. Но за этой усталостью не было прежней пустоты. Наоборот — в ней появилась плотность.

Смысл. Простой, почти грубый, без всякой романтики.

Сегодня я сделал работу. Мало. Медленно. С огрехами.

Но сделал.

И мир за это не рассыпался. Никто не потребовал от меня быть прежним. Никто не вернул мне старую жизнь. Но и новая вдруг перестала быть одним только выживанием.

В ней появился труд. А где появляется труд, там у человека почти всегда появляется и форма, распорядок, доход и самоуважение. Пусть сначала маленькое, шаткое, почти незаметное.

Я лежал в темноте и думал о том, что, наверное, возвращение человека к себе начинается именно в тот день, когда он впервые снова устает не от боли, а от дела.

Глава 7

Поначалу я считал недели.

Потом — только смены. А потом перестал считать вообще.

Жизнь в хозяйственном магазине оказалась не тем временным унижением, которого я когда-то боялся, а чем-то гораздо более важным: простой, упрямой школой возвращения. Не к прежней жизни — до нее было еще далеко, — а хотя бы к самому ощущению, что я снова на что-то годен.

Работа была неброская, почти невидимая. Накладные, полки, коробки с лампочками, пачки батареек, связки щеток, рулоны пакетов, банки с краской, канцелярские мелочи, хозяйственные тряпки, мешки с кошачьим наполнителем, которые мне по-прежнему не доверяли, и я не спорил.

Первые месяцы мое тело жило от смены до смены.

В рабочие дни я держался на упрямстве, а потом приходил в центр и валился на кровать так, будто разгружал не магазин, а железнодорожный состав. Нога ныла, поясницу тянуло, плечо, на которое приходилась нагрузка от трости, гудело к вечеру тупой усталостью. Иногда мне казалось, что никакого восстановления нет и не будет — есть только медленное привыкание к новому пределу.

Но перемены, как выяснилось, редко приходят торжественно. Они подкрадываются исподволь. Сначала я заметил, что стал меньше садиться во время смены. Потом — что могу дольше стоять у стеллажа, не выискивая глазами табурет. Потом — что под конец дня устаю не до черноты в голове, а просто как устают люди после работы.

Однажды утром я дошел от центра до магазина и только у двери понял, что всю дорогу нес трость в руке, а не опирался на нее. Это было так странно, что я остановился прямо у входа и несколько секунд смотрел на нее, как на чужую вещь.

Не то чтобы она больше не была нужна совсем. В плохие дни, в слякоть, на дальние расстояния я все еще брал ее с собой. Но зависимость уже ослабла. Тело начинало вспоминать само себя.

Лидия Викторовна заметила это раньше меня.

— Слушайте, — сказала она однажды, когда я, не думая, поднялся с низкого стула почти одним движением, — а вы ведь уже без палки почти ходите.

Я машинально оглянулся на трость, стоявшую в углу подсобки.

— Почти, — сказал я.

— Вот и хорошо, — отозвалась она. — А то вид у нее был такой, будто это не вы на нее опираетесь, а она на вас.

Я усмехнулся, но внутри вдруг потеплело.

Да, пожалуй. Именно так все и было.

Еще через месяц я перестал брать трость на работу. Первый день без нее показался почти неприличным. Я шел по улице напряженно, слишком внимательно следя за каждым шагом, будто боялся, что тело заметит мою самонадеянность и тут же отомстит. Но не случилось ничего особенного. Я дошел. Потом отработал смену. Потом вернулся обратно.

На следующий день — тоже.

На третий я впервые поймал себя на том, что просто иду, а не совершаю важное медицинское событие. Наверное, именно это и было настоящим признаком выздоровления: когда то, что прежде воспринималось как подвиг, становится обыкновенным действием.

Силы тоже возвращались неравномерно, рывками. Еще недавно коробка бумаги казалась мне вещью, с которой надо заранее договариваться. Теперь я уже мог поднять ее и перенести без того внутреннего ужаса, что сейчас подведет спина или дрогнет нога. Не легко, не играючи — но уверенно. Я стал быстрее ходить между полками. Реже переводить дыхание. Реже думать о том, как стою, как поворачиваюсь, за что держусь.

Работа, которая сначала казалась мне потолком, вдруг стала тесновата. Не потому, что я ее перерос в высокомерном смысле. А потому, что она, видимо, сделала свое дело. Поставила меня на ноги в самом буквальном значении.

Игорь Павлович тоже это видел.

Он вообще был из тех людей, кто редко хвалит, но замечает все. Если ты ошибся в накладной, он замечал. Если пришел бледный и упрямо делаешь вид, что все нормально, — тоже замечал. Если стал крепче, спокойнее и увереннее — тем более.

Несколько раз за последний месяц он уже бросал на меня какой-то прицельный взгляд, как будто примерял к новой мысли, но ничего не говорил, пока однажды под вечер не позвал в подсобку.

День был длинный, с июньской сыростью под ногами. Я как раз расставлял пачки бумаги и проверял привезенную канцелярию, когда он сказал:

— Глеб Валентинович, зайдите на минуту.

Я отложил накладную и прошел в подсобку. Там, как всегда, пахло пылью, крепким чаем и картоном. На столе стоял его старый чайник, рядом лежала пачка счетов и раскрытый блокнот с цифрами. Игорь Павлович сел, сцепил руки на животе и посмотрел на меня без привычной спешки.

— Как самочувствие? — спросил он.

Вопрос был настолько не в его манере, что я насторожился.

— Нормально, — ответил я. — А что?

— Нормально — это как?

Я чуть пожал плечами.

— Лучше. Намного. Уже почти не устаю так, как раньше.

— Вижу, — сказал он. — И хромаете меньше.

— Так оно и есть, — отозвался я.

Он кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

Потом помолчал и сказал:

— У меня есть к вам разговор. Не совсем про этот магазин.

Вот тут я уже напрягся всерьез.

Первая мысль, конечно, была самая простая и неприятная: значит, хочет увольнять. Может, нашел кого-то помоложе. Или решил, что я все-таки не так уж и нужен.

Наверное, что-то из этого отразилось на лице, потому что он сразу махнул рукой:

— Нет, не дергайтесь. Я не об этом.

Мне стало чуть легче, но не сильно.

— Тогда о чем?

Он потер подбородок.

— Есть у меня старый знакомый. Даже не знакомый — друг. Он хозяйственной частью заведует в одном банке. Небольшой филиал плюс еще административные помещения. Ищет надежного человека. Не мальчика на побегушках, а нормального, ответственного работника. Такого, который не исчезнет через неделю, не напьется, не перепутает все на свете и не будет врать, если что-то не тянет.

Я молчал, и он продолжил:

— Я про вас подумал.

Сказано это было совершенно буднично. Но мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл.

— Про меня? В банк?

— А что вас так удивляет? — сухо спросил он.

— Хотя бы слово «банк».

Он усмехнулся краем рта.

— Не кассиром и не начальником отдела. Хозяйственное обслуживание. Но место стабильное. И платят там лучше, чем здесь.

Я сел напротив, потому что вдруг почувствовал: разговор будет не на минуту.

— Что именно надо делать? — спросил я.

Он загнул палец.

— Заправлять картриджи в принтеры.

Второй.

— Развозить по кабинетам бумагу, папки, ручки, всякую канцелярию со склада.

Третий.

— Утром иногда помогать разгружать машину, когда привозят все это добро.

Четвертый.

— Следить за кулерами, менять воду.

Пятый.

— Кофейные аппараты: чтобы были чистые, заправленные, работали.

Шестой.

— Автоматы с едой и напитками: пополнять, смотреть, если что-то заедает, вызывать сервис, но базовые вещи делать самому.

Он откинулся назад и закончил:

— В общем, чтобы офисный народ жил в своем комфорте и не думал, откуда у него берется бумага, кофе и вода.

Я слушал и неожиданно понимал: это не звучит как подачка. Это звучит как настоящая работа. Простая, но уже более широкая, более живая, с движением, с ответственностью, с доверием.

И — да — с деньгами.

Наверное, он увидел, что я внутренне уже включился, потому что заговорил конкретнее:

— Сразу скажу: бегать там придется больше, чем здесь. Работа на ногах. Иногда — коробки. Не сейфы, конечно, но все же. Поэтому я и тянул, не предлагал раньше. А сейчас смотрю — вы уже другой стали.

Эти слова неожиданно задели. Не в плохом смысле. Просто очень точно.

Да. Другой.

Еще не прежний — и, может быть, никогда уже не прежний. Но другой, чем был полгода назад. Более собранный. Более сильный. Менее хрупкий.

— И сколько платят? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он назвал сумму.

Я невольно поднял глаза.

Это было заметно больше, чем в магазине. Не состояние, не роскошь, не новая судьба, но уже те деньги, из-за которых человек может не только выживать, а понемногу собирать свою жизнь обратно.

— Вот именно, — сказал он, заметив мою реакцию. — Там вы заработаете больше, чем у меня. А у друга как раз беда с кадрами. Приходят всякие. Один ленивый, другой врет, третий на второй день исчезает. А ему нужен нормальный человек.

Он сделал паузу.

— Такие, как вы, сейчас редкость.

Я не сразу ответил.

Наверное, потому, что очень давно никто не произносил в мой адрес такую фразу без жалости и без утешения. Не «вы молодец, держитесь». Не «ну для вашего состояния это прекрасно». А просто — нормальный человек. Ответственный работник.

Мне вдруг стало трудно говорить.

— Почему вы вообще решили мне это предложить? — спросил я наконец.

Он пожал плечами.

— Потому что вижу, как вы работаете. И потому что здесь вы уже свой максимум почти переросли. В плохом смысле не поймите. Просто магазин — это магазин. А там у вас будет больше движения, больше пользы и больше денег. Если, конечно, потянете.

Последние слова он произнес намеренно сухо, словно возвращая меня с небес на землю. И правильно делал.

Потянете. Вот ключевой вопрос.

Не достойны ли вы.

Не повезет ли вам.

Не заслужили ли вы.

А потянете ли.

Я опустил взгляд на свои руки. Обычные руки. Уже не такие дрожащие, как прежде. Чуть загрубевшие от коробок, бумаги, постоянной работы. Потом посмотрел на дверь, за которой был магазин, где я впервые снова стал полезным. Потом снова на Игоря Павловича.

— Когда надо ответить? — спросил я.

— Да хоть сейчас. Или завтра. Я просто позвоню другу и скажу, стоит ли вас ждать.

Я вдохнул.

Если бы этот разговор случился три месяца назад, я бы испугался. Начал бы прикидывать, откладывать, сомневаться, объяснять, что мне надо подумать, проверить себя, не делать резких движений.

Но, наверное, именно работа в магазине и научила меня важной вещи: иногда в новую жизнь не входят после полной готовности. В нее входят, когда готовность уже достаточно велика, а дальше — растет по ходу дела.

— Скажете, что согласен, — ответил я.

Он прищурился.

— Уверены?

— Нет, — честно сказал я. — Но хочу попробовать.

Он усмехнулся, и в этой усмешке было почти одобрение.

— Вот это уже знакомый ответ.

В тот вечер я возвращался в центр быстрее обычного. Даже не потому, что спешил, а потому, что внутри все время двигалась одна и та же мысль: в банк. В банк. В банк.

Слово казалось странным, слишком чистым, слишком офисным для моей недавней жизни. Еще совсем недавно моей главной победой было пройти до аптеки. Потом — отстоять четыре часа смены. Потом — донести коробку бумаги, не показывая, как ноет спина. А теперь мне предлагали место, где надо будет обслуживать целый механизм, быть частью чужого делового порядка, входить утром в здание, где люди в рубашках и костюмах будут пить кофе, печатать бумаги, ругаться на принтеры и не задумываться о том, что еще полгода назад человек, меняющий им воду в кулере, заново учился ходить.

И почему-то именно это меня не унижало.

Наоборот.

Казалось правильным.

Мир не обязан возвращать меня в ту точку, где все оборвалось. Но он может дать другую, с которой снова начинается движение.

В комнате Николай Степанович уже собирался ко сну. Я еще с порога сказал:

— Кажется, у меня новая работа.

Он повернулся так резко, будто ослышался.

— Уже?

— Да. То есть… если все окончательно срастется. В банке.

Он посмотрел на меня поверх очков долгим, почти торжественным взглядом.

— В каком качестве? Директором?

— Почти, — сказал я. — Картриджи, бумага, кулеры, автоматы, разгрузка машины, все такое.

Он выдержал паузу.

— Ну и хорошо.

— И это все, что вы скажете?

— А что еще? — спросил он. — Вы работаете, крепнете, двигаетесь дальше. Так и должно быть.

Но потом все же добавил, уже мягче:

— Только не геройствуйте сразу. Новая работа любит ставить человека на место в первую же неделю.

— Знаю.

— Нет, — сказал он. — Знать и помнить — разные вещи.

Я кивнул.

Он был прав, конечно. Радость радостью, а тело все еще оставалось телом, а не обещанием.

Через два дня Игорь Павлович отвел меня к своему другу сам.

Здание банка стояло в деловом квартале, серое, стеклянное, с тяжелыми дверями и охранником на входе. Я шел рядом и невольно вспоминал себя прежнего — того, который входил в такие места по другим делам, в другом костюме, с другим ощущением собственного веса. На секунду это кольнуло.

Потом отпустило. Что толку в этих сравнениях.

Друг Игоря Павловича оказался худым, подвижным мужчиной с живыми глазами и неожиданно быстрым голосом. Звали его Андрей Михайлович. Он пожал мне руку крепко, без изучающей жалости, и сразу повел показывать хозяйство.

Склад бумаги и канцелярии. Подсобка с расходниками. Принтерные картриджи. Кофейные аппараты по этажам. Кулеры. Автоматы со снеками. Задний въезд, куда утром приходит машина.

Он говорил быстро, по делу, на ходу:

— Ничего сложного нет, если голова на месте. Важно не забывать, что тут все хотят, чтобы проблема решалась до того, как они про нее громко закричат. Бумага закончилась — плохо. Кулер пустой — плохо. Кофе не работает — катастрофа. Автомат зажевал батончик — конец света. Вы должны это отслеживать раньше них. Понимаете?

— Понимаю, — ответил я.

И действительно понимал. Не сами автоматы были важны, а ответственность за невидимый порядок. Эта работа тоже была из тех, чью ценность замечают только в момент сбоя. В этом было что-то знакомое и даже честное.

Потом Андрей Михайлович остановился у склада, быстро окинул меня взглядом и спросил:

— Тяжести как?

— Уже лучше, — сказал я. — Но не без меры.

— Это нормальный ответ, — кивнул он. — Тут не грузчики нужны, а люди с головой. Но я сразу предупреждаю: ходить придется много.

— Это я уже понял.

Он посмотрел на Игоря Павловича, потом снова на меня.

— Когда можете выйти?

Я даже не стал изображать долгие раздумья.

— Хоть с понедельника.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Три дня походите с нашим человеком, потом сами.

Все произошло так быстро, что я вышел из банка почти в странном оцепенении. Рядом шел Игорь Павлович, сунув руки в карманы пальто.

— Ну? — спросил он.

Я усмехнулся.

— Вы как будто заранее знали, что меня возьмут.

— Знал, — спокойно ответил он. — Я же не дурак, абы кого рекомендовать.

Мы прошли еще несколько шагов в молчании. Потом я сказал:

— Спасибо.

Он отмахнулся.

— Не мне спасибо. Работали бы спустя рукава — я бы и слова не сказал. Так что это вы сами.

Но я все равно знал: не только сам. Иногда человеку нужен кто-то, кто первым увидит, что он уже вырос из своей нынешней меры.

Из магазина я уходил странно. Не с печалью — скорее с уважением. Как уходят из места, где тебе когда-то дали не карьеру, не мечту, а самую первую точку опоры.

Лидия Викторовна сказала:

— Ну что, банковский служащий, не забудете нас там, наверху?

— Я, по-моему, еще никогда не был так далек от верха, — ответил я.

Она фыркнула.

— Ничего. Главное, чтобы кофе умели наливать вовремя.

Игорь Павлович на прощание только пожал мне руку и сказал:

— Если что — звоните. Но я думаю, не понадобится.

Я хотел сказать ему что-то большее, чем обычное спасибо, но понял, что не найду правильных слов. Есть помощь, которую нельзя красиво отблагодарить, потому что она состояла не из одного поступка, а из целой цепочки: взял на пробу, не дал сломаться, не позволил жалеть себя, заметил, когда я окреп, и вовремя подтолкнул дальше. Такую помощь лучше всего оплачивать одним способом — не подвести.

Я и собирался.

В понедельник утром я вошел в банк уже как сотрудник. Не в пиджаке, конечно, не с пропуском начальника и не к мягкому креслу у окна. А на склад, к коробкам бумаги, бутылкам для кулеров, кофейным зернам, картриджам, накладным и служебным коридорам.

И все же это был новый этап. Я шел по длинному коридору без трости. Шел быстро.

Сам.

И в какой-то момент вдруг понял, что тело больше не спрашивает у каждого шага разрешения. Оно просто работает со мной заодно.

Наверное, в этом и есть настоящее восстановление: не когда ты торжественно осознаешь, что стал сильнее, а когда однажды несешь упаковку бумаги, думаешь о том, на каком этаже закончились стаканчики для кулера, и только потом замечаешь, что уже давно живешь не вокруг своей слабости, а вокруг дела.

Это было не чудо. Не внезапное возвращение прежнего человека.

Но это была сила.

Медленная, заработанная, простая.

Та, которая приходит к человеку не потому, что жизнь перед ним извинилась, а потому, что он день за днем заново входил в нее, пока она снова не начала ему отвечать.

Глава 8

Первый день в банке начался еще в темноте.

Я пришел раньше времени — не потому, что так уж требовалось, а потому что слишком хорошо знал цену месту, которое дается человеку второй попыткой. У служебного входа пахло мокрым асфальтом, картоном и холодным железом. Охранник на проходной сверил фамилию, выдал временный пропуск и махнул рукой в сторону лестницы.

— Хозчасть — вниз, потом направо.

И все. Без лишних вопросов. Без взгляда, который задерживается дольше, чем нужно.

Без осторожной жалости.

Я был для него не человеком с прошлым, не пациентом, не тем, кто «восстанавливается после тяжелого», а просто новым работником. Это почему-то сразу успокоило.

Внизу, возле склада, меня уже ждал Андрей Михайлович — худой, быстрый, деловитый. Он коротко показал, где стоит бумага, где канцелярия, где запасные бутыли для кулеров, где картриджи, где ключи от подсобок, и почти сразу отправил в работу.

— Смотрите, запоминайте, — сказал он. — Здесь все просто, пока не начинаешь путаться. Бумага — на второй и четвертый этаж. Кофе — в переговорные и в отдел кредитования. Вода — по графику, но, если где-то пусто, не ждете графика, меняете сразу. Принтеры капризные, автоматы с едой еще капризнее, а люди капризнее всех. Но привыкнете.

Я кивнул. И началось.

Коробки бумаги. Пачки файлов. Ручки, степлеры, блокноты, картриджи. Бутыли с водой. Заправка кофе-машин. Проверка автоматов с едой. Чужие кабинеты, коридоры, стеклянные двери, лестницы, короткие вопросы на ходу.

И вместе с усталостью во мне росло другое, давно забытое чувство. Я снова был среди обычных людей. Не среди тех, кто лечится. Не среди тех, чья жизнь измеряется обследованиями, таблетками, датами комиссий и осторожными прогнозами врачей. Не среди людей, которые слишком хорошо понимают чужую боль, потому что своей у них через край. А среди тех, кто живет простой повседневной жизнью и считает ее единственной нормой.

Кто опаздывает на совещание. Кто раздражается из-за зависшего принтера. Кто ругает кофе из автомата. Кто смеется в коридоре. Кто спорит по телефону. Кто бежит с папкой под мышкой и не думает о том, как правильно у него складываются ноги при ходьбе.

Я ходил по этажам с коробкой бумаги в руках и ловил обрывки разговоров: