Живой архив

Вероника почувствовала, как холод проходит по спине.

— Другую структуру...

— Вероника, — тихо сказала Ася, — я не знаю, кто он.

Она хотела ответить резко, сразу. Сказать: я тоже не знаю. Но не смогла. Потому что это было уже не совсем правдой.

Она действительно не знала его прошлого. Не знала, что именно с ним произошло там, в банке. Не знала, кем он был до того, как появился в их жизни усталый, сдержанный, неловкий, вечно старающийся помочь. Но одно она знала точно: он не был чудовищем. Не был преступником. Не был тем, за кого его теперь, похоже, собирались выдать.

— Я хочу дать показания, — сказала она.

— Дашь.

— Нет. Сейчас.

— Сейчас ты не встанешь даже до туалета без подвига.

— Тогда позови следователя сюда.

Ася посмотрела на нее долгим взглядом.

— Ох ты господи, — пробормотала она. — Вот в кого ты такая упертая.

— Ася.

— Да поняла я.

— И еще...

— Что?

— Если Андрей Михайлович вернулся — пусть приедет.

— Уже едет. Как только узнал, чуть самолет, наверное, не перевернул.

— Хорошо.

Ася встала, но задержалась у кровати.

— Ты из-за него так, да?

Вероника медленно повернула к ней голову.

— Как?

— Как будто тебе кислород перекрыли.

Она долго молчала. Потом ответила честно:

— Я не знаю, что с ним сделали. И хуже всего — я не уверена, что мне вообще хотят это говорить.

Ася вздохнула.

— Ладно. Я попробую что-нибудь выяснить.

— Не «что-нибудь». Выясни.

— Есть, товарищ начальник банка.

И вышла.

Ночью Вероника почти не спала. Стоило закрыть глаза, как возвращался тот кабинет.

Разбитое стекло.

Ася на полу.

Ствол, направленный на нее.

Его кровь на губах после удара.

Ее собственный глупый, отчаянный поцелуй.

А потом — тот взгляд.

Она снова и снова вспоминала, как изменилось его лицо в следующую секунду. Не внешне даже. Глубже. Будто из человека, которого она знала, вдруг проступил кто-то другой — страшнее, сильнее, древнее, чем обычная человеческая ярость. Но ведь, если бы не это, она бы не выжила. Эта мысль не отпускала.

Под утро в палату вошел следователь. Молодой, гладко выбритый, подчеркнуто вежливый. За ним — второй. Постарше, молчаливый, с непроницаемым лицом. Тот самый тип, каких Ася назвала «с лицом покойника»

Вероника посмотрела сначала на одного, потом на другого и сразу сказала:

— Прежде чем я начну отвечать, вы скажете мне, куда увезли Глеба Валентиновича.

Молодой открыл папку.

— Нам нужно уточнить обстоятельства нападения.

— Нет. Сначала вы ответите на мой вопрос.

— Это не относится к делу.

— Относится напрямую. Он спас сотрудников банка. Он спас меня. И я хочу знать, где он находится.

Молодой следователь явно хотел что-то сказать по инструкции, но второй его остановил едва заметным движением руки. А потом заговорил сам. Голос у него был спокойный, почти бесцветный.

— Гражданин, о котором вы говорите, находится там, где с ним работают компетентные люди.

Вероника почувствовала, как внутри все стынет.

— Что значит «работают»?

— Проводят проверку.

— Какую еще проверку?

— Стандартную.

— После того как он вынес раненую женщину под пулями? После того как остановил вооруженное нападение?

— Именно поэтому, — сказал тот.

Тишина в палате стала почти звенящей. Вероника смотрела на него, не моргая.

— Тогда записывайте, — произнесла она медленно. — Я заявляю официально: этот человек не был соучастником нападения. Он защищал сотрудников банка и заложников. Все, что он сделал, он сделал, спасая людей.

Молодой наконец взял ручку.

— Мы это зафиксируем.

— И еще зафиксируйте, — добавила она, и голос ее стал тверже, чем самочувствие позволяло, — что без него я была бы мертва.

Второй следователь чуть склонил голову, словно запоминал не слова, а ее саму.

— Почему вы так уверены в нем? — спросил он.

Вероника ответила не сразу. Потому что честный ответ звучал бы слишком странно: потому что я видела, как он смотрел на меня, когда думал, что я умираю.

Вместо этого она сказала:

— Потому что преступники не выносят раненых под огнем. Не просят их молчать, чтобы не тратить силы. И не возвращаются за ними, если могут уйти.

Молчаливый следователь слегка прищурился.

— Вы очень эмоциональны.

— А вы слишком спокойны.

Молодой дернулся, будто ожидал резкости, но второй только сказал:

— Возможно.

— Я хочу адвоката, если вы собираетесь превращать его в обвиняемого.

— Речь пока не идет об обвинении.

— Тогда скажите, где он.

— Не могу.

— Не хотите, — поправила она.

Он не ответил.

— Хорошо, — сказала Вероника. — Тогда слушайте внимательно. Я подпишу показания. Подтвержу каждое слово. И если с ним что-то случится, я подниму на уши всех — от руководства банка до прокуратуры. Вы меня поняли?

Молодой следователь растерянно опустил глаза в бумаги, а второй смотрел на нее с тем же бесстрастным интересом, но теперь в нем появилось что-то еще.

Оценка.

Как будто он пытался понять, насколько далеко она действительно готова зайти.

— Понял, — сказал он наконец.

— Прекрасно. Тогда начинайте записывать.

Когда они ушли, Вероника откинулась на подушку и только теперь позволила себе закрыть глаза. Сил почти не осталось. Бок горел. В голове шумело. Пальцы дрожали.

Но внутри этой слабости, под страхом, под болью, под ужасом от того, что она увидела в банке, уже начинало медленно затвердевать что-то новое.

Нет — не паника, не растерянность, а решимость. Что бы он ни скрывал. Кем бы ни был раньше. Что бы ни произошло с ним в тот момент, когда она его поцеловала, — он не должен был исчезнуть просто потому, что кому-то так удобнее.

Вероника повернула голову к окну. За стеклом был блеклый, больничный, холодный день. И впервые с той минуты, как очнулась, она подумала не только о том, где он сейчас, а о том, что, возможно, вытаскивать его придется уже ей.

Глава 10

Месяц в больнице показался Веронике длиннее целой зимы.

Тело поправлялось быстрее, чем душа. Рана заживала, врачи уже говорили осторожно-ободряющим тоном, что самое опасное позади. Ася приходила почти каждый день и приносила то апельсины, то сплетни, то раздражающе бодрые замечания, чтобы Вероника не раскисала окончательно. Но стоило палате опустеть, стоило закрыться двери и стихнуть шагам в коридоре, как все возвращалось.

Банк. Выстрелы. Кровь. Глеб.

И одна мысль, которая с каждым днем становилась все тяжелее: его могут осудить. Не как героя. Не как человека, спасшего заложников. А как убийцу.

Да, налетчики пришли с автоматами. Да, они стреляли. Да, они не оставили бы в живых ни ее, ни Асю, ни многих других. Но Глеб ведь не просто отбивался. Не закрывал собой людей и не ждал помощи. Он шел по коридорам банка и уничтожал тех, кто там оставался. Быстро. Холодно. Страшно. Так, словно делал это не впервые.

Вероника ненавидела себя за эту мысль, но отделаться от нее не могла. Именно так все и увидят следователи. Именно так это может выглядеть в деле. Не спасение. Не подвиг. А серия убийств.

Когда следователи приходили к ней в больницу, она раз за разом повторяла одно и то же:

— Если бы не он, мы бы погибли.

— Он защищал заложников.

— Он спас мне жизнь.

Но даже произнося это, она чувствовала, как внутри поднимается холодный, липкий страх. Законы, протоколы, формулировки, экспертизы — все это могло обернуться против него. Особенно если кому-то наверху так было выгоднее.

О нем почти ничего не сообщали. Сначала — «идет проверка», потом — «сведения закрыты», а позже ей и вовсе начали отвечать вежливым молчанием. И молчание оказалось страшнее любых слов.

По ночам Веронике снился суд. Сон приходил почти один и тот же, менялись только лица.

Она видела длинный, темный зал. Высокие потолки. Тяжелые шторы. Чьи-то сухие, бесстрастные голоса. Глеб стоял далеко, за деревянным ограждением, в чужой серой одежде, не такой, в какой она привыкла его видеть. Он стоял прямо, не оправдывался, не просил, не спорил — просто смотрел куда-то поверх всех.

А потом звучали слова приговора. Страшные, официальные, будто выбитые из камня:

— ...приговорить к высшей мере наказания...

И в этот момент она каждый раз пыталась закричать, но не могла. Во сне у нее не было голоса.

Она просыпалась в поту, хваталась за простыню, чувствуя, как бешено колотится сердце, и долго лежала в темноте, пока не начинало светать. Иногда в такие минуты ей казалось, что страшнее пули — только беспомощность. Когда человек уже спас тебе жизнь, а ты не можешь даже узнать, жив ли он сам.

Ася пыталась ее подбадривать.

— Раз не сообщили о худшем, значит, все еще не худшее, — сказала она однажды, усаживаясь на стул у койки и аккуратно трогая свою уже почти зажившую шишку на голове. — У нас в стране если хотят человека похоронить, обычно тянут не так долго. Тут, значит, что-то мутят.

— Очень обнадеживающе, — сухо ответила Вероника.

— А я и не психолог. Я практик. Думаю, будем вытаскивать.

— Откуда?

Ася пожала плечами:

— Для начала из следственного изолятора. А там посмотрим.

Именно так Вероника начала думать о будущем: не если, а как. Как искать адвоката. Как подключать руководство банка. Как собирать показания сотрудников. Как объяснить всем, что Глеб не нападал — он спасал.

Она проговаривала это мысленно, как план действий. Это помогало не сойти с ума.

Когда врачи наконец разрешили выписку, Вероника почти не слушала их наставлений.

Не поднимать тяжести.

Избегать стресса.

Беречь швы.

Не возвращаться сразу к полному рабочему графику.

Она кивала, соглашалась, подписывала бумаги — и уже знала, что утром поедет в банк. Ей нужно было на работу не потому, что соскучилась по бумагам, клиентам и совещаниям. Ей нужно было поговорить с Асей не в больничной палате, а нормально, по-человечески. Сесть в кабинете, закрыть дверь и решить, что они будут делать дальше. К кому идти. Кого поднимать. Как вытаскивать Глеба.

Утром она одевалась дольше обычного. Слабость еще ощущалась, движения отдавались в боку тянущей болью, но внешне она постаралась быть собранной. Даже слишком. Словно аккуратная прическа и строгий костюм могли вернуть ей контроль над жизнью.

В банке ее встретили так, будто вернулся человек с того света. Кто-то ахнул, кто-то бросился обнимать, а кто-то растерянно улыбался. Охранник у входа вытянулся так, словно хотел отдать честь. Вероника принимала это все почти механически. Благодарила, кивала, отвечала на вопросы, но мысленно уже поднималась по лестнице к своему кабинету.

Ася должна была быть там. Наверняка уже ждала. Наверняка у нее были хоть какие-то новости.

Вероника почти не шла — летела. Слишком быстро для человека после месяца в больнице. Бежала, забывая про слабость и врачебные запреты. В коридоре ей даже пришлось притормозить, потому что в боку кольнуло так сильно, что на секунду потемнело в глазах.

Но она все равно дошла. Толкнула дверь. И замерла на пороге.

Возле ее стола, чуть наклонив голову, совершенно спокойно стоял Глеб и менял картридж в принтере. Как будто не было никакого налета. Никакого месяца неизвестности. Никаких следователей, больницы, кошмаров, бессонных ночей.

Как будто он просто вышел вчера в соседний кабинет и сейчас вернулся закончить работу. Он был в своей обычной одежде. Спокойный. Собранный. Почти будничный. И только в этом будничном спокойствии было что-то настолько невероятное, что Вероника несколько секунд просто не могла поверить собственным глазам.

Глеб поднял голову, увидел ее — и в его взгляде мелькнуло что-то очень тихое, очень теплое, почти сразу спрятанное за привычной невозмутимостью.

— Вы?.. — только и смогла произнести Вероника.

Он чуть усмехнулся, защелкнул крышку принтера и вытер руки салфеткой.

— А ты кого-то другого ожидала здесь увидеть?

Она сделала шаг в кабинет, потом еще один, будто боялась, что, если моргнет или подойдет слишком резко, он исчезнет.

— Даже никто мне не сказал, что вы вернулись на работу.

— Значит, переживала за меня?

Он сказал это легко, почти шутя, но смотрел внимательно. Вероника опустила глаза, словно на столе внезапно нашлось что-то чрезвычайно важное.

— Я просто хотела поблагодарить вас за то, что спасли мою жизнь.

— Хорошо, принимается, — кивнул он. — Еще тогда, в этом кабинете я не солгал: тебе действительно была нужна моя помощь.

И только теперь она по-настоящему улыбнулась. Слабо, устало, но уже без той ледяной тяжести, что таскала в себе целый месяц.

— Это точно, — сказала девушка. — И еще не раз понадобится. Может, научите меня паре приемчиков рукопашного боя?

Он посмотрел на нее дольше обычного. Потом отвел взгляд к принтеру, словно проверяя, правильно ли встал картридж.

— Только если не будешь ни о чем меня спрашивать.

Улыбка на ее лице дрогнула, но не исчезла.

Она поняла. О том, где он был все это время. О том, кто его отпустил. О том, что на самом деле произошло в банке и кем он был до того дня.

Об этом спрашивать нельзя. Не сейчас. А может быть, никогда.

И странное дело — еще месяц назад такая недосказанность свела бы ее с ума. Но теперь, глядя на него живого, стоящего в ее кабинете и возящегося с упрямой техникой, она вдруг почувствовала не любопытство, а облегчение.

Иногда достаточно знать главное, что человек вернулся. Что он не сломан. Что его не заперли навсегда за железной дверью. Что кошмары были только кошмарами.

В этот момент в кабинет, как всегда без стука, влетела Ася — с папкой, недовольным лицом и готовой репликой, которую она так и не успела произнести.

Она увидела Глеба, потом Веронику, потом снова Глеба.

— Так, — сказала она после долгой паузы. — Пока я тут, значит, строила планы по штурму следственного изолятора, вы уже спокойно чините принтеры?

— Не чиню, а обслуживаю, — невозмутимо ответил Глеб.

— Конечно, — фыркнула Ася. — Я так и поняла. Очень удобная у вас манера исчезать и появляться.

— Рабочая необходимость, — сказал он.

— Очень хотелось бы однажды узнать, где вас этому учили, — пробормотала она.

Глеб посмотрел на нее так спокойно, что Ася тут же подняла руки:

— Все-все. Молчу. Я же вижу: сегодня день чудес и недосказанностей.

Вероника тихо рассмеялась. Впервые за весь этот месяц — по-настоящему. Без боли в горле. Без дрожи. Без страха, что смех через секунду сорвется в слезы.

Она подошла к своему столу, медленно села в кресло и посмотрела на кабинет так, словно видела его впервые. Все было на месте: папки, ручки, телефон, стопка документов, даже тот самый упрямый принтер. Мир, который казался разрушенным, неожиданно снова собрался по кускам.

Не прежним — нет. После всего пережитого он уже не мог быть прежним. Но, может быть, в этом и был смысл. Иногда жизнь не возвращает тебе то, что было. Она дает что-то другое — более сложное, более тревожное, но настоящее.

Глеб поднял с пола пустую коробку от картриджа и направился к двери.

— Куда вы? — слишком быстро спросила Вероника.

Он остановился.

— Выбрасывать улику, — серьезно ответил он.

Ася закатила глаза.

— Господи, ну хоть чувство юмора у человека осталось.

Глеб едва заметно улыбнулся и уже у порога обернулся к Веронике:

— После работы не передумала насчет приемов?

— Нет, — ответила она сразу.

— Тогда надень что-нибудь удобнее, чем этот начальственный доспех.

— А вы не командуйте, — сказала она, и в голосе ее впервые за долгое время появилась прежняя живая твердость.

— Уже поздно, — отозвался он. — Я, кажется, снова втянулся.

Он вышел. Ася медленно повернулась к Веронике.

— Ну? — спросила она.

— Что — ну?

— Ты сейчас выглядишь так, будто тебе либо снова больно, либо наоборот.

Вероника провела ладонью по лицу и вдруг поняла, что улыбается.

— Наоборот, — сказала она.

За окном шел обычный рабочий день. Внизу принимали клиентов, звонили телефоны, кто-то в коридоре спорил из-за ведомостей, жизнь банка с привычным упрямством шла дальше. И вместе с ней — их жизнь тоже.

Да, у Глеба оставались тайны. Да, в его прошлом было что-то темное, тяжелое и явно опасное. Вероника еще не раз поймает себя на желании задать вопросы, на которые он не ответит.

Но это все будет потом.

А сейчас он был здесь. Живой. Свободный. Рядом.

И этого оказалось достаточно, чтобы впервые за долгое время будущее перестало пугать ее. Потому что, если он действительно согласится учить ее драться, а она действительно научится не задавать лишних вопросов, — у этой странной истории, начавшейся с крови, выстрелов и страха, может быть, впереди окажется совсем другая жизнь.

Не спокойная. Не простая. Но их.

Часть 2 Вехи памяти

Глава 1

Глеб сидел за решеткой в следственном изоляторе и слушал. Это было сейчас важнее всего: слушать, запоминать, не торопиться.

Его держали отдельно от остальных. Камера была не столько камерой, сколько странным гибридом тюремного бокса и кабинета для особо опасного, но пока не до конца понятного объекта. Напротив решетки, за тяжелым столом, круглосуточно сидел вооруженный офицер. Его меняли по сменам, но стол не пустовал никогда. На нем стоял телефон, лежали папки, графин с водой, пепельница, хотя никто не курил, и лампа с зеленым абажуром, дававшая мягкий, почти домашний свет, от которого вся эта обстановка становилась еще более нелепой.

Телефон звонил часто.

Иногда — каждые десять минут.

Офицер снимал трубку, слушал, отвечал коротко и сухо:

— Да.

— На месте.

— Спокоен.

— Нет, без изменений.

— Ничего не просил.

— Нет, не спит.

— Сейчас лежит.

— Да, под наблюдением.

Глеб лежал на нарах, заложив руки под голову, и вслушивался в каждый такой разговор. Он уже понял главное: боятся не того, что он расскажет. Боятся того, что он может сделать. Это было даже немного забавно.

Если бы он захотел, он действительно мог бы встать, подойти к решетке, дождаться нужного движения, нужной паузы, нужного угла обзора — и уйти отсюда. Теперь, когда тело снова вспомнило то, что когда-то умело, побег был бы не самым сложным в его жизни действием.

Но это было бы неправильно. Слишком рано себя раскрывать. Слишком грубо.

Слишком заметно. И главное — вопросов к нему сразу стало бы куда больше, чем сейчас.

Пока что все складывалось почти в его пользу.

На допросы его не вызывали. Формально — потому что «состояние не позволяет». Неформально — потому что никто, кажется, не понимал, как именно с ним разговаривать. Если требовалось что-то уточнить, спрашивали прямо через решетку, не входя в камеру, будто опасались даже близости. И он отвечал им одно и то же.

Коротко. Сухо. Почти старчески беспомощно.

— Нет, не знаю.

— Не был.

— Защищал служащих банка.

— Сам не могу понять, как это получилось.

— Пытался стрелять по ногам, но автомат почему-то бил выше.

И это проходило. Почти всегда проходило. Потому что перед ними был не боевой механизм, не подготовленный человек с провалами в биографии и не призрак закрытой программы. Перед ними был старик. Усталый. Седой. Не очень-то складный. И явно сам до конца не понимающий, как выжил.

Удобный образ.

Глеб не мешал им в него верить. Он лежал, прикрыв глаза, когда внезапно почувствовал перемену. Не звук, не движение — напряжение.

Офицер за столом сидел иначе, чем минуту назад. До этого он лениво барабанил пальцами по столешнице из мореного дуба и выглядел человеком, которого давно утомила собственная служба. Теперь же в нем появилось что-то нервное, колючее. Он несколько раз посмотрел на Глеба, потом в сторону двери, затем на бумагу, лежащую перед ним.

Глеб не шевельнулся. Только прислушался еще внимательнее.

Офицер прочитал приказ снова. Потом еще раз. Лицо его стало таким, словно документ пришел не из ведомства, а прямо с неба — и подписан там чем-то гораздо более тяжелым, чем простая должностная фамилия.

Он еще раз посмотрел на Глеба. Слишком внимательно. Потом с силой ударил кулаком по столу, так что подпрыгнула лампа, и рывком сорвал трубку телефона.

— Алло? — рявкнул он. — Копию приказа получил? Что делать, идиот? Выпускать?

Последнее слово прозвучало так, будто он сам не верил, что его произносит. Глеб медленно сел на нарах. Внутри было спокойно. Значит, наверху решили. Значит, чья-то рука оказалась тяжелее всех местных подозрений, экспертиз и рапортов.

Через некоторое время за ним пришли.

Без лишних слов.

Без извинений.

Без объяснений.

Ему вернули ремень, документы и старое пальто. Один из сотрудников даже избегал смотреть ему в глаза. Другой, наоборот, поглядывал слишком часто, явно пытаясь понять, что же в этом человеке такого, из-за чего целый изолятор вдруг поставили на уши.

Глеб ничего не спрашивал. Если тебя выпускают таким приказом, вопросы лучше задавать не тем, кто открывает дверь.

На улице было холодно и неожиданно свежо. Он вдохнул полной грудью и на секунду замер, привыкая к воздуху свободы, в котором не было ни запаха железа, ни тюремной известки, ни напряжения, оседающего на коже.

Потом поехал в реабилитационный центр.

Это было нужно не только ради порядка. Ему хотелось убедиться, что там все по-прежнему, что прежняя жизнь, в которой он существовал до банка, окончательно не растворилась. Он немного поговорил со своим соседом — почти ни о чем, о погоде, о еде, о том, что в коридоре сквозит и медсестры опять ругаются из-за какого-то телевизора. Обычный пустой разговор, за которым так удобно прятать настоящее. Потом он отправился в банк.

Но банк был закрыт.

У входа весела лента, возле двери — охрана, внутри еще работали следователи. Туда никого не пускали. Зато он застал Андрея Михайловича. Тот вышел к нему усталый, осунувшийся, в несвежем пиджаке, с лицом человека, который последние недели только и делал, что спорил, подписывал бумаги и держал на плечах разваливающуюся систему.

Увидев Глеба, он остановился. Удивился — но не слишком. Словно уже ждал.

— Глеб Валентинович, — сказал он после короткой паузы, — приходите через неделю. Здесь пока все глухо. Идет следствие. Я думаю, что через несколько дней нам разрешат открыться.

Глеб кивнул.

— Понял.

— И... — Андрей Михайлович чуть понизил голос. — Хорошо, что вы живы.

Глеб посмотрел на него внимательно.

— Спасибо.

На этом они и расстались.

Без лишних слов. Мужчины вообще часто обходятся ими там, где все важное уже и так понятно.

Через неделю он пришел снова. Отдохнувший. Окрепший. Подтянутый. И — задумчивый.

За эти дни внутри него произошло то, чего он ждал и одновременно опасался. Память вернулась окончательно. Не кусками, не вспышками, не отдельными реакциями тела, а вся — тяжелой, цельной, беспощадной волной.

Он вспомнил свою жизнь.

Вспомнил службу в подразделении «Альфа-1». Вспомнил, как их готовили — не как солдат, а как инструмент. Как посылали туда, где официально их никогда не было.

Во Вьетнам.

Потом в Афганистан.

Потом в города, названия которых давно стерлись из открытых архивов, но не стерлись из памяти тех, кто там выжил.

Он вспомнил подавленные бунты. Ночные операции. Приказы, которые не обсуждают.

Людей, с которыми шел плечом к плечу и которых потом словно вырезали из жизни ножом.

Где они теперь? Живы ли? Состарились так же, как он?

Или тоже были «законсервированы», выброшены из собственной биографии, лишены памяти и превращены в тихие тени самих себя?

Стоит ли их искать?

Вопрос был не праздный. Он чувствовал — если программа действительно существовала в том виде, в каком он теперь ее вспоминал, то он не единственный. И если его удалось активировать заново, то, возможно, это можно сделать и с другими.

Но сперва нужно было понять другое: почему активировался именно он, почему именно тогда. И почему толчком стала Вероника.

Эта мысль возвращалась снова и снова. Он даже улыбнулся, вспоминая ту ночь сразу после освобождения. Сначала он узнал, в какой палате она лежит. Это оказалось несложно. Люди плохо прячут информацию от тех, кто умеет ее брать. Потом дождался темноты, обошел корпус снаружи и тихо поднялся к ее окну.

Ему не нужен был вход. Он влез бесшумно, мягко, как влезал когда-то в дома, штабы и комнаты, где спали совсем другие люди и решались совсем другие вопросы.