Кровь на погонах

Подписи не было.

— Когда вы это нашли?

— Утром. После звонка Грачёва.

— Почему не сказали сразу?

— Потому что там написано: не верь тишине. А вы все пришли очень тихо.

Тихонов подошел ближе и прочитал через плечо Волкова.

— «Людей Г.» — это Грачёв? — спросил он.

— Возможно, — сказал Волков.

— А «часы — не им»?

— Значит, часы предназначались кому-то другому.

— Или их нельзя было отдавать тем, кто пришел.

Ирина Павловна снова села.

Теперь она выглядела не вдовой без слез, а человеком, который слишком долго держал дверь закрытой и услышал, как с другой стороны уже подбирают ключи.

— Ирина Павловна, — сказал Волков, — кому ваш муж мог доверять?

Она посмотрела на него так, будто вопрос был почти смешным.

— Лев никому не доверял.

— Тогда кому мог доверить то, что не хотел потерять?

Она молчала.

Потом сказала:

— Человеку, которого считал слабее себя.

— Почему?

— Сильного он бы боялся. Равного — подозревал. А слабого мог не заметить.

— Имя.

Она покачала головой.

— Я не знаю.

— Но можете предположить.

— Тамара Суханова.

Волков и Тихонов переглянулись.

— Почему она? — спросил Волков.

— Она много лет работала в «Лазурном склоне». Знала старые корпуса, архивы, ходы, людей. Лев относился к ней как к мебели. А мебель иногда слышит больше гостей.

— Они общались?

— Он говорил, что старые сотрудники — это плесень. Их можно вывести только вместе со стенами.

— И при этом мог ей что-то доверить?

— Нет. Он мог спрятать что-то рядом с ней, не считая ее человеком, который поймет.

Волков убрал записку в папку.

— Это останется у нас.

— Я знаю.

— Вы получите копию протокола.

— Я не про бумагу.

Он посмотрел на нее.

Ирина Павловна сказала:

— Я знаю, что после этой записки она уже не моя.

Телефон Тихонова снова завибрировал. Он посмотрел на экран.

— Грачёв.

— Не отвечай, — сказал Волков.

— Третий раз.

— Значит, вопрос не срочный. Срочные решают не звонками.

Снаружи, где-то внизу, послышалась сирена — негромкая, приглушенная стеклами. Город занимался своими авариями, пробками, пляжами, сообщениями и страхами.

Ирина Павловна вдруг спросила:

— Вы найдете, кто его убил?

Волков не ответил сразу.

Плохие следователи обещали. Хорошие врали аккуратнее. Волков не хотел быть ни тем, ни другим.

— Я найду, кому была нужна его смерть, — сказал он.

— Это не одно и то же.

— Почти никогда.

Она кивнула, будто этот ответ ей понравился больше обещания справедливости.

У двери Волков остановился.

— Последний вопрос. Вы сказали, что Лев боялся не смерти.

— Я сказала?

— Нет. Но подумали.

Ирина Павловна долго смотрела на него.

Потом сказала тихо:

— Лев не боялся умереть. Он слишком любил себя, чтобы всерьез верить в конец. Он боялся другого.

— Чего?

— Что его оставят живым.

Тихонов нахмурился.

— В каком смысле?

Она перевела взгляд на море.

— В таком, где человек дышит, ест, говорит, ходит, но уже не распоряжается ни именем, ни деньгами, ни семьей, ни даже собственным страхом. Для Льва это было хуже смерти.

Волков открыл дверь.

В коридоре их ждал охранник. Слишком близко к квартире. Стоял слишком прямо. И телефон убрал в карман слишком быстро.

Тихонов заметил тоже.

— Скучали? — спросил он.

— Я вас провожу, — сказал охранник.

— Конечно, проводишь.

Они вошли в лифт.

Когда двери закрылись, Тихонов тихо сказал:

— У нас теперь есть записка, фото, синяя папка, Суханова, Бельский, Грачёв и мертвый Аронов без часов. Хорошее утро.

Волков смотрел на цифры этажей, которые загорались одна за другой.

— Нет.

— Что нет?

— Хорошее утро будет, когда мы поймем, кто из них нам это утро написал.

Лифт спустился вниз.

У выхода охранник задержался, будто хотел что-то сказать, но передумал.

Волков остановился рядом с ним.

— Когда будете решать, говорить или нет, — сказал он, — помните: те, кто молчит первыми, часто кричат последними.

Охранник побледнел.

— Я ничего не знаю.

— Это временно.

Они вышли на улицу.

Дождь наконец начался — мелкий, холодный, почти невидимый. Он ложился на стекла машин, на камень у подъезда, на пальто Волкова. Смывал пыль. Но не грязь.

Тихонов открыл машину.

— К Сухановой?

Волков сел, достал из папки лист Аронова и еще раз прочитал строку:

«Страховка в том, кто помнит».

— К Сухановой, — сказал он.

Машина выехала из комплекса.

В зеркале заднего вида Волков увидел, как охранник у будки достал телефон и быстро набрал номер.

Он не стал просить Тихонова остановиться.

Иногда полезнее не мешать человеку докладывать.

Особенно если хочешь узнать, кому.

Глава 6

Последний звонок

Тамара Суханова жила в старой пятиэтажке в Хосте. В подъезде пахло кошками, мокрой штукатуркой и аптечными таблетками — таким запахом, который не выветривается даже летом.

Дом стоял между аптекой, продуктовым магазинчиком и детской площадкой, давно забытой даже местными. Ржавые качели там скрипели без всяких детей — от ветра, от старости, от привычки. Туристы такие места в Сочи не замечали. Им показывали море, пальмы, новые фасады и рестораны с видом. Настоящие свидетели города жили здесь: за облупленными дверями, под гудящими лампами, рядом со старыми счетчиками и почтовыми ящиками, где фамилии писали от руки и потом не трогали десятилетиями.

Тихонов припарковался у подъезда, заглушил двигатель и посмотрел на окна.

— Вот тебе и человек, который может помнить лишнее. Даже дом у неё такой, будто ничего не выбрасывал.

Волков вышел из машины.

Дождь прибавил. Не ливень — мелкая южная пакость, от которой сначала думаешь, что обойдется, а через десять минут уже мокрый насквозь. Воздух пах бетоном, листьями и кислым духом от мусорных баков.

— Квартира? — спросил Волков.

— Тридцать вторая. Четвёртый этаж.

— Лифта нет?

— Есть. Но он не работает с две тысячи шестого, судя по лицу подъезда.

Внутри держался полумрак. На первом этаже висело объявление: «Уважаемые жильцы! Просьба не оставлять пакеты с мусором у дверей». Ниже кто-то ручкой дописал: «И людей тоже». На соседней стене черным маркером вывели стрелку и слово «море» — будто дому надо было напоминать, где он вообще стоит.

Они поднялись на четвёртый этаж.

Дверь у Сухановой была старая, коричневая, с двумя замками и маленькой иконкой над глазком. Коврик лежал ровно. Даже чересчур ровно для подъезда, где все вокруг жило немного набок. На ручке держалась капля воды.

Свежая.

Волков остановился.

— Она выходила недавно, — сказал Тихонов.

— Или кто-то заходил.

Он нажал звонок.

За дверью было тихо.

Тихонов постучал костяшками пальцев.

— Тамара Ивановна? Это из управления. Откройте, пожалуйста.

Снова тишина.

В квартире напротив зашевелились почти сразу. Слишком быстро для случайного любопытства. Щелкнул замок, дверь открылась на цепочку, и в щели появился глаз — маленький, острый, женский.

— Её нет, — сказала соседка.

— Добрый день, — сказал Тихонов.

— Для кого как.

— Вы знаете, где Тамара Ивановна?

— А вы кто?

Тихонов показал удостоверение.

Цепочка не снялась, но щель стала чуть шире.

— Опять? — спросила женщина.

Волков задержал взгляд на неё.

— Что значит «опять»?

— Утром уже были.

— Кто?

— Не знаю. Мужчины.

— Сколько?

— Двое.

— В форме?

— Нет. Сейчас все без формы ходят, чтобы страшнее было.

Женщина была лет семидесяти, с короткими седыми волосами и лицом, которое давно перестало притворяться приветливым. В руке она держала полотенце. Сухое. Значит, вышла не из кухни, а стояла у двери и слушала.

— Во сколько они были? — спросил Волков.

— После девяти. Может, ближе к десяти.

— Они вошли?

— Нет. Она им не открыла.

— Вы видели?

— Слышала.

— Что говорили?

Соседка прищурилась.

— А вы точно из управления?

— Точно.

— Тогда сами должны знать, что через дверь все плохо слышно.

— Но вы слышали.

Она вздохнула.

— Один говорил спокойно. Просил открыть. Второй молчал. Тамара сказала, что вызовет полицию. Он ответил, что полиция уже знает.

— И что потом?

— Они ушли.

— Сразу?

— Не сразу. Постояли. Потом один сказал: «В четыре у вас всё равно будет встреча». И они ушли.

Тихонов перевел взгляд на Волкова.

В четыре.

Марина.

— Суханова после этого выходила? — уточнил Волков.

— Да.

— Когда?

— Минут через двадцать. С сумкой.

— Какой?

— Черной. Маленькой. С которой она на рынок ходит.

— Она сказала, куда?

— Тамара не из тех, кто докладывает соседям.

— Но вы знаете.

Соседка посмотрела на него без всякого смущения.

— Конечно знаю. Она спросила, не видела ли я у подъезда серую машину.

— Какую серую машину?

— Обычную. Иномарку. Номера не запомнила.

— Она боялась?

— Тамара Ивановна всю жизнь в санатории проработала. Таких людей испугать трудно. Но сегодня она была не испуганная.

— А какая?

Женщина подумала.

— Прощальная.

Слово повисло в подъезде неприятно точно.

Волков перевел взгляд на дверь Сухановой.

— У вас есть её телефон?

— Есть.

— Звонили?

— Она выключила. Я звонила.

— Почему?

— Потому что она оставила мне ключ.

Тихонов удивленно поднял брови.

— Когда?

— Утром. Перед тем как уйти. Сказала: если до вечера не вернусь, отдай Нине.

— Какой Нине?

— Племяннице. Или внучатой племяннице. Я в их родне не разбираюсь.

— Ключ у вас? — спросил Волков.

Соседка замолчала.

Теперь вопрос стал настоящим.

До этого она говорила потому, что ей было страшно и интересно. Но ключ был границей. Отдать ключ — значит стать участником. В старых домах люди могли слышать все и помнить все, но участвовать не любили. Участие приносило стук в дверь ночью, просьбы дать показания, чужую месть и бессонницу.

— Послушайте, — сказал Тихонов мягче. — Если Тамара Ивановна в опасности, нам надо понять, что происходит.

— Вы все так говорите, когда вам надо чужую дверь открыть.

— А вы не открывайте. Откроем официально.

— С понятыми, шумом, протоколом, соседями на лестнице, — добавил Волков. — Если внутри есть то, что она хотела спрятать, к вечеру об этом будут знать все, кому не надо.

Соседка посмотрела на него.

— А вы умеете просить так, будто угрожаете.

— Я умею считать последствия.

Она закрыла дверь.

Тихонов тихо сказал:

— Сейчас пошлет.

За дверью загремела цепочка. Женщина снова открыла, уже шире, и протянула ключ.

— Я с вами.

— Нет, — сказал Волков.

— Тогда ключ не дам.

— Это может быть опасно.

— Молодой человек, я сорок лет прожила с алкоголиком, для которого топор был семейным аргументом. Опасность — это когда ты заранее знаешь, что будет вечером, и все равно ставишь ужин на плиту.

Тихонов невольно уважительно кивнул.

— Лидия Семеновна, — сказала она. — Чтобы потом в протоколе не писали «соседка».

Волков взял ключ.

— Хорошо. Стойте за нами.

— Я не глухая, чтобы стоять впереди.

Квартира Сухановой открылась с трудом. Замок заедал. Волков толкнул дверь плечом, и она впустила их в узкую прихожую, где пахло старыми книгами, валерьянкой и постиранным бельем.

Внутри было чисто.

Не богато, не уютно в рекламном смысле, но аккуратно до жесткости. Обувь стояла парами. Пальто висело ровно. На тумбочке — ключница, очки, квитанции, маленькая иконка, коробка с таблетками. На стене — календарь с видом моря за прошлый год. Текущий год начался, но календарь не сменили.

Иногда люди оставляли старый год на стене не из забывчивости. Просто от нового они уже ничего приличного не ждали.

— Ничего не трогать, — Волков сказал это ровно.

— Да я уж поняла, — ответила Лидия Семеновна.

Тихонов прошел в комнату.

— Чисто.

— Не трогали?

— На первый взгляд нет.

Волков медленно осмотрел прихожую.

Взлома не было. Но это мало значило. Если утром приходили те, кто умел разговаривать через дверь, вечером могли прийти те, кто имел ключи.

На полке у зеркала лежал сложенный листок.

Волков не взял его сразу. Сначала посмотрел вокруг. Лист лежал чересчур заметно. На нем было написано крупно, шариковой ручкой:

«Л.С., не пускай никого, кроме Нины».

— Это мне, — сказала соседка.

— Почему не забрали?

— Не видела. Видимо, оставила после того, как я дверь закрыла.

Волков задержал взгляд на обратную сторону.

Пусто.

Записка была настоящей по смыслу и фальшивой по положению. Человек, который не хочет пускать никого, обычно не оставляет предупреждение внутри квартиры, куда уже должен попасть тот, кто предупреждение прочитает. Значит, Суханова торопилась. Или хотела, чтобы записку нашли не только Лидия Семеновна.

В гостиной стоял старый сервант, книжная стенка, телевизор с толстой рамкой и диван, накрытый пледом. На стенах — фотографии: молодой мужчина в военной форме, девочка с букетом, группа сотрудников на фоне санаторного корпуса. На одной фотографии Волков узнал «Лазурный склон» — ещё живой, белый, солнечный, с открытой лестницей к морю и людьми в летней одежде.

Суханова стояла на фото в первом ряду. Моложе, крепче, с прямой спиной. Рядом с ней — молодой Аронов, ещё не толстый, ещё не похожий на человека, который покупает чужие судьбы оптом. Он улыбался уверенно. Люди вокруг улыбались осторожнее.

— Это когда? — спросил Волков.

Лидия Семеновна подошла ближе.

— Наверное, конец девяностых. Может, начало двухтысячных. Они тогда все ещё верили, что санаторий сохранят.

— Аронов уже был владельцем?

— Владельцем? — соседка хмыкнула. — Тогда он ещё приезжал как инвестор. Красиво говорил. Обещал ремонт, рабочие места, бассейн, новую столовую. Тамара говорила: когда человек неприлично много обещает, значит, он уже знает, что отнимет.

— Она не любила Аронова?

— Она людей вообще не любила. Но справедливо.

Тихонов из кухни позвал:

— Артём.

Волков прошел к нему.

Кухня была маленькая, с желтыми шкафчиками, старым холодильником и круглым столом у окна. На столе стояла чашка с недопитым чаем. Чай покрылся тонкой пленкой. Рядом — тарелка с половиной куска хлеба и аккуратно очищенное вареное яйцо.

Суханова, похоже, садилась завтракать.

Потом передумала. Или ее заставили передумать.

Тихонов показал на телефон, лежавший у розетки.

Стационарный.

— Она звонила Аронову не с мобильного, — сказал он. — Мобильный выключен. А вот этот работал.

Волков задержал взгляд на аппарат.

Старый, белый, с крупными кнопками. На бумажке рядом были записаны номера: поликлиника, аптека, Нина, Лидия, аварийная газовая, ещё несколько фамилий. Внизу, другим почерком, было написано:

«Если срочно — Л.Д.»

Номер был не тот, что в официальных контактах Аронова.

— Это его личный? — спросил Тихонов.

— Один из.

— Думаешь, она звонила ему на него?

— Нет.

— Почему?

— Потому что если бы звонила на записанный номер, не оставила бы бумажку.

Волков наклонился к телефону.

На дисплее высвечивался последний набранный номер.

Он совпадал с номером, зарегистрированным на мёртвого Корнеева.

Тихонов тихо присвистнул.

— Вот тебе и старушка.

Лидия Семеновна, стоявшая в дверях, спросила:

— Что такое?

— Тамара Ивановна звонила по важному номеру, — сказал Волков.

— Она всю жизнь звонила по важным номерам. В санатории без этого нельзя. То труба, то начальство, то отдыхающий из Москвы потерял вставную челюсть и требует директора.

Волков нажал кнопку повторного вызова.

Тихонов вопросительно посмотрел на него, но не остановил.

Гудок.

Второй.

Третий.

На четвёртом звонок сбросили.

Не автоответчик. Не отключение.

Сбросили.

Волков положил трубку.

— Живой, — сказал Тихонов.

— Или рядом с живым.

— Перезвонит?

— Нет.

Через пять секунд стационарный телефон зазвонил.

Лидия Семеновна вздрогнула так резко, что схватилась за косяк.

Тихонов потянулся к трубке, но Волков поднял руку.

Звонок продолжался.

Один.

Второй.

Третий.

Волков взял трубку и молчал.

На линии тоже молчали.

Но это было не пустое молчание. Далеко на фоне слышался шум. Не улица. Скорее помещение. Гул вентиляции или старого холодильника. Потом — дыхание.

— Тамары Ивановны нет дома, — сказал Волков.

Секунда.

Связь оборвалась.

Тихонов глянул на аппарат.

— Ну вот теперь мне стало неуютно.

— Уже?

— Я медленно разгоняюсь.

Волков снова посмотрел на номер.

Суханова позвонила Аронову или тому, кто скрывался за номером Корнеева, за день до смерти. Сегодня кто-то с этого номера сбрасывает и перезванивает на её домашний. Значит, номер не был мёртвым техническим хвостом. Он был действующим каналом.

Канал, который кто-то держал открытым.

— Артём, — позвал Тихонов из комнаты.

Он стоял у серванта, держа в руках старый фотоальбом. На столе уже лежали несколько фотографий.

— Я ничего не трогал. Он был открыт.

Волков подошел.

Альбом действительно лежал раскрытым на нижней полке, будто его недавно смотрели и не успели убрать. На странице — фотографии сотрудников «Лазурного склона». Праздники, субботники, открытие корпуса, чей-то юбилей. Люди менялись, старели, исчезали. Санаторий на заднем плане сначала выглядел живым, потом все более уставшим.

Одна фотография была вынута из уголков и перевернута.

Волков аккуратно поднял её за край.

На лицевой стороне — группа мужчин за длинным столом. Аронов, Грачёв моложе лет на десять, ещё двое неизвестных и человек с лицом, от которого у Волкова внутри что-то коротко напряглось.

Не потому, что он узнал его.

Потому что видел половину этого лица час назад — на обрезке фотографии у вдовы.

Сухой мужчина в очках.

Тот самый.

— Вот он, — сказал Тихонов.

— Да.

— Кто?

— Пока лицо.

— Лица обычно имеют привычку превращаться в проблемы.

На обратной стороне фотографии была надпись:

«Южный корпус. Закрытая комиссия. 2014».

Год смерти отца.

Волков положил фотографию на стол.

Некоторые даты не повторялись. Они возвращались — как люди, которым однажды не открыли, а они все равно нашли дорогу назад.

— Лидия Семеновна, — сказал он, — Тамара Ивановна рассказывала про две тысячи четырнадцатый?

— Кто же у нас про него не рассказывал.

— В связи с санаторием.

Соседка помолчала.

— Тогда много чего случилось. Людей увольняли, корпуса закрывали. Какие-то документы вывозили. Ночью машины приезжали. Тамара после этого месяц почти не спала.

— Почему?

— Говорила, что санаторий перестал быть лечебницей. Стал складом.

— Складом чего?

— Она не объясняла.

— Вы спрашивали?

— Конечно. Я же не мебель.

— И?

— Она сказала: «Чужой памяти».

Тихонов медленно выдохнул.

— Красиво.

— Страшно, — поправил Волков.

На кухне снова зазвонил телефон.

На этот раз Лидия Семеновна тихо перекрестилась.

Волков подошел и поднял трубку.

— Да.

Сначала снова молчание.

Потом голос.

Женский.

Старый, но твердый.

— Кто это?

Волков не сразу ответил.

Тихонов, стоявший рядом, напрягся.

— Тамара Ивановна? — спросил Волков.

— Я спросила первая.

— Артём Волков. Управление.

Пауза вышла неровной.

— Уходите из моей квартиры.

— Вы в опасности.

— Я в ней давно живу. Не надо выдавать это за ваше открытие.

Голос был сухой, хрипловатый, с той особой усталостью, которая бывает у людей, привыкших командовать бытом, больными, документами и чужой паникой.

— Где вы? — спросил Волков.

— Там, где должна быть.

— На рынке?

Пауза стала чуть длиннее.

— Лида рядом?

— Да.

— Передайте ей, что ключ она отдала зря.

Лидия Семеновна услышала свое имя и побледнела.

— Она пыталась помочь, — сказал Волков.

— В нашем возрасте помощь — это когда не лезут умирать вместе.

— Вы встречаетесь с Мариной Крыловой в четыре.

— Не ваше дело.

— Уже мое.

— Нет, молодой человек. Ваше дело — делать вид, что вы служите закону. Мое — успеть сказать то, что я неприлично долго боялась.

— Крылову используют.

— Всех используют.

— Вас тоже.

— Меня уже использовали. Сначала санаторий. Потом людей. Потом память. Осталось только выбрать, кто будет пользоваться остатками.

— Вы звонили Аронову вчера.

— Нет.

— Номер Корнеева.

Она промолчала.

Теперь он попал.

— Кто такой Корнеев? — уточнил Волков.

— Мёртвый человек.

— Это я знаю.

— Тогда знаете достаточно.

— С этого номера звонили отцу.

Тихонов резко посмотрел на него.

Он не ожидал, что Волков скажет это вслух.

На линии стало очень тихо.

Даже фоновый шум будто отдалился.

— Как вас зовут? — спросила Суханова.

— Артём Сергеевич Волков.

— Сергеевич...

Она произнесла отчество не как формальность. Как ключ, проверяющий замок.

— Сергей Михайлович был вашим отцом?

— Да.

Тихонов отвел взгляд.

Лидия Семеновна стояла в дверях кухни неподвижно.

— Уходите из моей квартиры, — повторила Суханова. Но голос изменился. Стал ниже. — И не ищите меня до четырех.

— Почему?

— Потому что если вы найдете меня раньше, я ничего не скажу.

— А если вас найдут другие?

— Значит, я плохо пряталась.

— Тамара Ивановна.

— Ваш отец тоже думал, что можно успеть раньше них.

— Кого?

— Тех, кто не торопится.

Волков сжал трубку.

— Вы знали моего отца?

— Я видела его один раз. Этого хватило, чтобы понять: он пришел не за бумагами. Он пришел за человеком.

— За кем?

— В четыре, — сказала она. — Старый рынок. Павильон с тканями. Пусть журналистка придет одна. Вы — нет.

— Я всё равно приду.

— Тогда она умрет первой.

Связь оборвалась.

Волков не сразу положил трубку.

Тихонов на этот раз промолчал.

Потом сказал:

— Она блефует?

— Нет.

— Откуда знаешь?

— Она боится не нас.

— А кого?

Волков глянул на фотографию с комиссией. Аронов, Грачёв, неизвестные, человек в очках. На обороте — «2014».

— Тех, кто не торопится.

Лидия Семеновна тихо спросила:

— Тамара жива?

— Пока да.

— Что значит пока?

— Значит, она назначила встречу, на которую придут не только те, кого она позвала.

Соседка села на табурет. Вся её жесткость вдруг осела, как мокрая ткань.

— Она всю жизнь чужие тайны хранила, — сказала она. — Думала, если молчишь, тебя не тронут.

— Это частая ошибка.

— А какая не ошибка?

Волков промолчал.

Потому что правильного ответа не было. Молчание убивало медленно. Правда — быстрее. Выбор между ними был не моральным, а техническим: где выше шанс дожить до утра.

Тихонов сфотографировал альбом и оборот снимка.

— Забираем? — спросил он.

— Нет.

— Почему?

— Если фотография останется, за ней придут. Если заберем, они поймут, что были мы.

— А если они её уничтожат?

— Значит, подтвердят ценность.

— Ты иногда пугаешь меня логикой.

— Иногда?

— Я берегу твою самооценку.

Волков аккуратно вернул фотографию в альбом, но не так, как она лежала. Чуть сместил уголок. Достаточно, чтобы потом понять, трогали её или нет.

На кухне он вырвал верхний лист из блокнота Сухановой — чистый, без следов — и написал свой номер.

— Если Тамара Ивановна позвонит вам, — сказал он Лидии Семеновне, — не спрашивайте, где она. Спросите, кто стоит рядом.

— Я не понимаю.

— Если она ответит «никто», значит, говорит свободно. Если скажет что-то другое — звоните мне.

— А если она не позвонит?

— Тогда к вечеру здесь будет много людей, которые скажут, что хотели как лучше.

Соседка взяла листок.

— Вы такой же, как они?

Тихонов хотел что-то сказать, но Волков ответил первым:

— Нет.

— Все так говорят.

— Я хуже.

Лидия Семеновна посмотрела на него с недоверием.

— Почему же вы тогда помогаете?

— Я не помогаю. Я ищу, кто управляет делом.