Кровь на погонах

— Или у него сняли часы.

— Артём.

— А кольцо оставили.

Грачёв ударил ладонью по столу.

Не сильно. Не истерично. Достаточно, чтобы показать границу.

— Хватит.

В комнате стало тихо.

За окном во двор въехала машина доставки. Водитель поднял воротник и побежал к служебному входу, держа папку над головой. Обычная жизнь продолжала развозить коробки даже туда, где люди обсуждали смерть.

Грачёв сказал уже спокойнее:

— Ты умный. Это все знают. Ты сам это знаешь лучше всех, хотя делаешь вид, что тебе все равно. Но ум — не бронежилет. Иногда он наоборот рисует мишень. Если ты сейчас начнешь ковырять Аронова глубже, чем нужно, ты попадешь не в убийцу. Ты попадешь в чужую схему. А в схемах такого уровня следователь — расходник. Даже если он прав.

— Тогда зачем вы меня отправили на место?

— Потому что если бы я отправил идиота, он бы ничего не заметил. А мне нужно знать, что можно не заметить.

Вот теперь Волков позволил себе короткую улыбку.

— Вы хотите видеть карту, но не хотите идти по ней.

— Я хочу знать, где мины.

— А если на одной из них уже стоите?

Грачёв посмотрел на него с настоящей усталостью.

— Все на них стоят. Просто большинство не смотрит под ноги.

Телефон на столе завибрировал.

Грачёв перевернул его, посмотрел на экран и отклонил вызов. Волков не увидел номер, но увидел, как у начальника напряглась челюсть.

— Ты перепишешь записку, — сказал Грачёв. — В нормальном виде.

— Нет.

Слово вышло тихим.

Грачёв поднял глаза.

— Что?

— Я не уберу факты, которые видел.

— Ты понимаешь, с кем разговариваешь?

— С человеком, который знает больше, чем говорит.

— Это описание должности.

— И с человеком, который слишком рано испугался часов.

Грачёв встал.

Теперь он был зол. Но злость у него была опытная, рабочая. Он не кричал: крик оставляет свидетелей.

— Выйди.

Волков тоже поднялся.

— Материалы по камерам мне нужны до конца дня.

— Выйди, Артём.

— И телефоны охраны.

— Ты отстранен от самостоятельных действий по этому эпизоду до моего распоряжения.

— Официально?

— Не заставляй меня.

— Неофициально не считается.

Грачёв медленно обошел стол и остановился рядом с ним.

Они стояли слишком близко для служебного разговора. Волков чувствовал от пальто Грачёва запах табака и холодного чая.

— Ты думаешь, тем, что не боишься, ты отличаешься от остальных? — тихо спросил Грачёв. — Нет. Все сначала не боятся. Потому что не понимают, что именно могут потерять. Страх приходит потом, когда появляется список. Карьера. Семья. Друзья. Старые дела. Мертвые родственники. Живые ошибки. У каждого человека есть место, куда можно надавить. У тебя тоже.

Волков смотрел на него спокойно.

— Вы знаете какое?

Грачёв не ответил сразу.

И в этой паузе ответ уже прозвучал.

— Выйди, — повторил он.

Волков взял со стола лист с гладкой версией рапорта.

— Это можно оставить себе?

— Зачем?

— Учиться языку системы.

Грачёв выхватил лист у него из руки.

— Вон.

Волков вышел.

В приемной секретарь подняла глаза, но ничего не спросила. Хорошие секретари знают: у вопросов есть срок годности. Иногда лучше подождать, пока ответ сам станет слухом.

В коридоре Тихонов ждал у окна с уже пустым стаканом.

— Ну? — спросил он.

— Начальник любит тишину.

— А ты?

— Я люблю, когда в тишине кто-то ошибается.

— Отстранил?

— Попробовал.

Тихонов выругался шепотом.

— Артём, я понимаю, ты у нас человек без нервной системы, но иногда полезно изображать послушание.

— Я изобразил.

— Плохо?

— Достаточно, чтобы он поверил, что я изображаю плохо.

— Это уже какая-то болезнь.

Они пошли по коридору.

— Что с номером Корнеева? — спросил Волков.

— Запросы уйдут не от нас. Через знакомого в крае. Медленно, криво, но без лишних флажков.

— Хорошо.

— И еще. По телефону Аронова. За день до смерти был короткий входящий от номера, который сейчас светится у одной женщины. Тамара Суханова, шестьдесят семь лет, бывшая заведующая административным корпусом «Лазурного склона». После реконструкции уволена. Живет в Хосте. Номер старый, настоящий.

Волков остановился.

— Аронов ей звонил?

— Она ему. Сорок секунд.

— Содержание?

— У нас не кино. Только факт звонка.

— Адрес есть?

— Есть.

— Поехали.

— Тебя только что отстранили.

— От самостоятельных действий.

— А я что, ансамбль?

— Ты свидетель моего послушания.

Тихонов посмотрел на него с тоской.

— Однажды меня из-за тебя уволят.

— Нет.

— Почему ты так уверен?

— Сначала посадят.

— Спасибо. С тобой всегда спокойнее.

Они спустились по лестнице.

У выхода дежурный все еще смотрел новости. Теперь на экране был молодой блогер — взъерошенный, злой, с телефоном на вытянутой руке. За его спиной люди в масках таскали мешки. Внизу бежала подпись: «Никита Рябой: нам врут про масштабы загрязнения».

Тихонов кивнул на экран.

— Видел этого? Орёт второй день. Полмиллиона просмотров на ролике.

— О чем?

— Мазут, берег, чиновники, закрытые пляжи, все украли. Обычный набор, только громче.

Волков задержался на секунду.

На экране блогер приблизил к камере черный комок в перчатке. Потом резко перевел объектив на бетонный забор за пляжем.

— А вот туда нас не пускают, — говорил он без звука, но субтитры бежали криво и быстро. — Потому что там не просто грязь. Там документы грязнее.

Волков прищурился.

— Включи звук, — сказал он дежурному.

Дежурный вздрогнул и нажал кнопку.

Голос блогера ворвался в холл:

— ...и если вы думаете, что это просто экологическая авария, вы ошибаетесь. Пока все смотрят на море, у нас тут под шумок пилят санатории, пляжи и землю. Я сегодня получил фото, которые доказывают: техника компании, связанной с покойным Львом Ароновым, работала на закрытом участке еще до того, как туда официально пустили службы. Вопрос: что они там делали? Убирали мазут? Или следы?

Тихонов медленно повернулся к Волкову.

— Покойным?

Волков смотрел на экран.

Ролик был опубликован двадцать минут назад.

Официальной информации о смерти Аронова еще не было.

Блогер Никита Рябой улыбнулся в камеру — зло, торжествующе, как человек, который уверен, что первым добрался до правды. Обычно именно в этот момент люди и становятся удобными.

Волков почти физически почувствовал, как дело сдвинулось с места.

Кто-то вывел в публичное поле смерть Аронова раньше времени.

Не через журналиста.

Через блогера.

Через шум, которому поверят быстрее, чем официальной бумаге. Потому что шум похож на злость обычного человека.

— Поехали, — сказал Волков.

— К Сухановой?

— Сначала к ней.

— А потом?

Волков посмотрел на застывший кадр, где за спиной блогера виднелся бетонный забор и кусок старой таблички: «Южная орбита. Служебный вход».

В списке санаториев, который ему пока никто не показывал, это название уже появилось.

— Потом, — сказал он, — к человеку, который слишком рано узнал, что Аронов мертв.

Тихонов вздохнул.

— Начальник будет недоволен.

Волков вышел под влажный холодный воздух.

— Начальник любит тишину, Егор.

Он застегнул пальто.

— Значит, надо слушать шум.

Глава 4

Видео с черной водой

Никита Рябой не считал себя блогером.

Слово ему не нравилось. Слишком легкое, почти детское: кольцевая лампа, скидки на кроссовки, вечная улыбка, которую включают вместе с камерой. Никита улыбаться не любил. У него были резкие скулы, воспаленные от недосыпа глаза и голос, который быстро становился громким, даже если начинал спокойно.

Он называл себя независимым журналистом.

Редакторы называли его хайпожором.

Чиновники — провокатором.

Подписчики — «наш Никита».

Враги — по-разному, но в основном коротко.

Он проснулся в машине в семь пятнадцать — шея затекла, во рту стоял вкус холодного кофе. Ночевать пришлось на парковке у закрытого пансионата: гостиницу он забронировать забыл, а спорить с администратором в два ночи сил уже не было. На заднем сиденье валялись штатив, пауэрбанк, две мокрые куртки, контейнер с недоеденной лапшой и сапоги, купленные вчера у рыбака за три тысячи.

Сапоги пахли морем, мазутом и чужими ногами.

Никита открыл дверь, высунулся наружу и сразу поморщился.

Ветер принес с берега тяжелый запах нефтепродуктов. Не бензиновый, почти чистый, как на заправке. Здесь пахло грязнее: соль, гниль, мазут, мокрый песок. Запах забивался в нос и оставался в горле, как плохая новость, которую уже услышал, но еще не понял.

На телефоне было двадцать три уведомления.

Пять сообщений от подписчиков с видео с разных пляжей. Три рекламных предложения: туристическое снаряжение, доставка еды и совсем неприличное — букмекерская контора хотела «сыграть на волне актуальной темы». Два сообщения от матери: «Ты где?» и через час: «Никита, ответь нормально». Семь угроз. Остальное — шум.

Он открыл статистику вчерашнего ролика.

Четыреста восемьдесят две тысячи просмотров.

Никита почувствовал, как внутри неприятно и сладко дернулось.

Он ненавидел себя за эту реакцию. Каждый раз обещал себе: цифры ничего не значат, главное — правда, он снимает не ради охватов, а потому что кто-то должен показывать спрятанное. Но цифры все равно били точнее лозунгов. Почти полмиллиона человек посмотрели, как он стоит у черной воды и орет, что им врут.

Значит, сегодня надо было орать громче.

Он умылся водой из бутылки, сплюнул в траву, достал телефон, включил фронтальную камеру и посмотрел на себя.

Лицо было помятое. Волосы торчали. Под глазами темные круги.

Отлично.

Люди не верили выспавшимся разоблачителям. Выспавшийся человек похож на часть системы. Настоящий должен быть злым, усталым и немного похожим на того, кто давно не ел нормально.

Никита нажал запись.

— Друзья, я на месте. Это Сочи, район закрытого участка побережья. Официально здесь все под контролем. Неофициально — воняет так, что у меня глаза режет. Сейчас пойдем смотреть, что именно от нас закрывают.

Он остановил запись, посмотрел дубль.

Слишком бодро.

Удалил.

Включил снова.

— Пока нам рассказывают, что ситуация стабилизируется, берег продолжают закрывать заборами. Не просто грязный берег. Не просто мазут. Закрывают доступ туда, где прямо сейчас могут прятать следы совсем другой истории.

Лучше.

Он сохранил фрагмент и вышел из машины.

К пляжу вела боковая тропа — мимо заброшенного кафе и бетонной стены с выцветшей рекламой экскурсий. Когда-то здесь продавали кукурузу, пиво, магнитики и фотографии с попугаем. Теперь стойки были заколочены фанерой, столики сложены у стены, а на мокром песке лежали темные комки, похожие на внутренности какого-то большого механического зверя.

На берегу работали волонтеры.

Человек десять. Маски, перчатки, старые дождевики, у кого-то строительные очки. Они сгребали загрязненный песок в мешки — медленно, молча, с выражением людей, которые уже поняли: работа важная, но ее всё равно мало.

Девушка сидела на корточках возле птицы с испачканным крылом и пыталась оттереть черную пленку тряпкой. Птица дергалась. Девушка плакала и продолжала.

Никита снял это издалека.

Потом выключил камеру.

Были вещи, на которых нельзя было наживаться слишком прямо. Даже ему.

— Никита? — окликнули его.

К нему подошел высокий парень в оранжевом жилете. Лицо красное от ветра, руки в черных пятнах.

— Я.

— Ты вчера снимал у старой лестницы?

— Снимал.

— Хорошо сказал.

Никита кивнул.

Когда его хвалили в интернете, это было терпимо: аватарка, ник, короткая реакция. В жизни — глаза. А с глазами сложнее врать самому себе.

— Что здесь? — спросил он.

Парень усмехнулся.

— А ты сам не видишь?

— Я вижу грязь. Меня интересует, почему участок закрыли ночью и почему там техника работала до приезда служб.

Парень сразу перестал усмехаться.

— Не знаю.

— Знаешь.

— Не знаю, — повторил тот тише. — И тебе не советую знать.

Никита включил камеру.

— Можешь сказать это на запись?

— Ты больной?

— Иногда помогает.

Парень отступил.

— Слушай, мы тут берег чистим. Не надо нас подставлять. Хочешь воевать — воюй с теми, у кого охрана, а не с нами.

— Охрана где?

Парень посмотрел в сторону бетонного забора.

— Там, куда тебя не пустят.

— Что за объект?

— Раньше санаторий был. «Южная орбита». Потом закрыли, потом перепродали, потом снова закрыли. У нас тут все закрывают, когда не знают, как украсть открыто.

— Кто владелец?

— Ты журналист, сам найди.

— Я не журналист.

Парень посмотрел на него почти с жалостью.

— Вот именно.

Он ушел к мешкам.

Никита постоял, сжимая телефон в руке.

Фраза задела.

Он привык, что чиновники произносят «блогер» с презрением. Привык, что телевизионщики берут его видео без спроса, а потом в коридорах говорят: «Ну это же интернетный мальчик». Привык, что серьезные журналисты морщатся рядом с ним, будто боятся испачкаться не мазутом, а его стилем.

Но когда то же самое сказал волонтер в грязных перчатках, стало неприятно.

Никита отвернулся к морю и снова открыл телефон.

В мессенджере мигало новое сообщение от неизвестного аккаунта с пустой аватаркой.

«Хочешь понять, что там за забором?»

Никита замер.

Он оглянулся.

Никто рядом на него не смотрел. Волонтеры работали. Девушка с птицей говорила с кем-то по телефону. У заброшенного кафе курили двое мужчин.

Он напечатал:

«Кто ты?»

Ответ пришел почти тут же.

«Тот, кто знает, почему Аронов сегодня не ответит на звонки».

Никита нахмурился.

Имя было знакомое. Лев Аронов. Стройки, санатории, элитные объекты, вечные скандалы, которые быстро исчезали из повестки.

Никита пару раз упоминал его в роликах, но глубоко не лез. Не от страха — говорил он себе. Просто к таким людям лучше подходить с документами, юристом и запасным телефоном.

У Никиты не было ни документов, ни юриста, ни запасного телефона, который он не потерял бы через неделю.

Он написал:

«Что с ним?»

Ответ:

«Он мертв».

Никита почувствовал холод в животе.

Он сразу открыл новости.

Ничего.

Городские каналы — ничего.

Официальные сводки — ничего.

Он снова написал:

«Бред».

Собеседник прислал фотографию.

Снимок был сделан издалека, через мокрое стекло или с плохим зумом. На нем виднелись ворота санатория, полицейская машина, люди у входа, черный внедорожник. Ничего особенного, кроме подписи:

«Лазурный склон. 08:31».

Следом пришел второй файл.

Фрагмент документа. Таблица. Названия объектов: «Лазурный склон», «Южная орбита», «Морская звезда», «Горный воздух». Рядом — названия компаний, суммы, даты, короткие пометки. Часть строк была закрыта черными прямоугольниками.

Третьим сообщением пришла фотография строительной техники у закрытого участка берега. На борту одной машины был логотип компании, которую Никита видел в материалах об Аронове.

Четвертое сообщение:

«Пока все смотрят на мазут, они чистят не берег. Они чистят следы».

Никита почувствовал, как сердце забилось быстрее.

Вот оно.

Вот так начинались истории, ради которых он и жил последние три года. Не с пресс-релиза и не с официального комментария. С анонимного сообщения, мутной фотографии, чужого страха и ощущения, что ты на секунду оказался ближе к спрятанному механизму, чем тебе положено.

Он написал:

«Откуда инфа про смерть?»

Ответ:

«Опубликуешь — узнаешь больше».

Никита усмехнулся.

— Ну конечно.

Схема была знакомая. Сначала тебе бросают кость. Потом заставляют гавкнуть. Потом обещают еще. Иногда за этим правда что-то стояло. Иногда — развод. Иногда — чужая война, где тебя используют как громкоговоритель, потому что аудитория уже есть, а защиты нет.

Он должен был остановиться.

Проверить.

Найти подтверждение.

Позвонить кому-то.

Но он уже представлял заголовок.

«Пока власти молчат: бизнесмен, связанный с закрытыми пляжами, найден мертвым».

Нет. Слишком длинно.

«Покойный Аронов и черная вода: что скрывают за забором?»

Лучше.

Он открыл чат с Оксаной.

Оксана не была его продюсером официально: слово «продюсер» требовало денег, которых у Никиты никогда не хватало. Она монтировала ролики, писала тексты для постов, отбивалась от рекламодателей, ругалась с площадками из-за блокировок и иногда напоминала Никите, что бессмертие ему никто не выдавал.

Он отправил ей документы и написал:

«Смотри срочно».

Ответ пришел через минуту:

«Откуда?»

«Источник».

«Какой?»

«Анонимный».

«Никита».

«Что?»

«Не публикуй слово “мертв”, пока нет подтверждения».

«Они молчат специально».

«Может быть. А может, тебя подставляют».

«Кто?»

«Все, у кого есть интернет и больше мозгов, чем у тебя сейчас».

Он раздраженно выключил экран.

Оксана всегда портила момент. Не из трусости. Из-за этой ее ужасной привычки часто быть правой.

Никита прошел вдоль забора. Бетонная стена тянулась к старому служебному въезду. В одном месте краска облезла, и под свежим слоем проступили старые буквы: «Южная орбита». Дальше стояли ворота с цепью и навесным замком. За ними пустая дорога уходила между кипарисами к корпусу, почти скрытому деревьями.

Он поднял телефон и начал снимать.

Слова пошли сами.

Он говорил о загрязнении, закрытых участках, технике, санаториях, схемах. Источник не называл. Документы показывал мельком. Но в середине ролика, разогревшись от ветра, запаха и собственного возбуждения, сказал:

— Техника компании, связанной с покойным Львом Ароновым, работала на закрытом участке еще до того, как сюда официально пустили службы.

Он сказал это и не остановился.

Не переснял.

Не смягчил.

Потому что фраза была сильной.

Потому что слово «покойный» ударило в кадр так, как должно было ударить.

Потому что он слишком хорошо знал: зритель не любит осторожность. Осторожность не репостят. Она не спасает канал, когда тебе урезают показы. И новых подписчиков осторожность тоже не приводит.

Он закончил ролик у ворот.

— Вопрос простой: что они там делали? Убирали мазут? Или следы?

Стоп.

Он посмотрел запись.

Грязная вода. Забор. Его лицо крупным планом. Злой голос. Ветер бил в микрофон, но терпимо. Документы мелькали достаточно быстро, чтобы заинтересовать, но не дать рассмотреть.

Идеально.

Оксана позвонила сразу, как только он начал заливать файл.

— Не публикуй, — сказала она без приветствия.

— Поздно.

— Никита!

— Там все аккуратно.

— Ты сказал «покойный».

— Потому что он мертв.

— Ты это видел?

— Нет.

— Есть официальный источник?

— Официальный источник у нас обычно появляется, когда ему разрешили говорить.

— А если он жив?

Никита посмотрел на ворота.

За ними что-то двигалось. Возможно, ветка. Возможно, человек.

— Если жив, пусть выйдет и опровергнет.

Оксана молчала.

Потом сказала тихо:

— Однажды ты перепутаешь смелость с тщеславием, и тебя убьют не за правду, а за то, что ты кому-то удобен.

— Спасибо за поддержку.

— Я не поддержка. Я тормоз. У каждой машины, которая несется в стену, должен быть тормоз.

— Значит, плохо работаешь.

— Никита, удали хотя бы слово про смерть.

Ролик загрузился.

Никита посмотрел на кнопку публикации.

Большая синяя кнопка.

Глупо, что такие вещи решаются касанием пальца. Потом начнут звонить, угрожать, приезжать, заводить дела, ломать двери, писать заявления. А начало всего — маленькое движение по стеклу.

Он нажал.

— Все, — сказал он. — Вышло.

Оксана выдохнула так, будто он не ролик опубликовал, а шагнул с крыши.

— Тогда хотя бы уезжай оттуда.

— Сейчас.

— Не «сейчас», а прямо сейчас.

— Мне еще надо снять общий план.

— Никита.

— Все, связь плохая.

Он отключился.

На самом деле связь была нормальная.

Первые комментарии пошли через минуту.

«Вот это да».

«Аронов реально умер?»

«Никита, осторожнее».

«Опять хайп на трагедии».

«Если правда, это бомба».

«Кто такой Аронов?»

«Скиньте документы».

«Власти молчат, значит правда».

Он обновил статистику.

Тысяча просмотров.

Три тысячи.

Семь.

Двенадцать.

Ролик пошел.

Никита почувствовал знакомую дрожь. Не страх — скорость. Будто он стоял не на мокром берегу, а на подножке поезда, который уже тронулся. Теперь главное — не сорваться.

Новое сообщение от пустого аккаунта:

«Хорошо».

Никита написал:

«Теперь говори».

Ответ:

«Ты сказал не все».

«Что именно?»

«За забором есть склад. Старый пищеблок. Там сегодня ночью жгли бумаги».

Никита оглянулся на ворота.

«Откуда знаешь?»

«Потому что я их выносил».

Он почувствовал, как пересохло во рту.

«Кто ты?»

«Пока никто. Хочешь стать журналистом — приезжай к служебному въезду через двадцать минут. Один. Без эфира».

Никита усмехнулся, но уже не так уверенно.

Он посмотрел на волонтеров. На девушку с птицей. На серую воду. На ворота. На свой телефон, где просмотры росли чересчур быстро.

Оксана снова звонила.

Он сбросил.

Через секунду пришло сообщение:

«Не вздумай идти один».

Никита напечатал:

«Я не идиот».

Потом стер.

Потому что это было бы слишком легко опровергнуть.

Он вернулся к машине, бросил телефон на пассажирское сиденье, завел двигатель и включил печку. Из воздуховодов потянуло холодной пылью. Руки дрожали уже не только от холода — от адреналина тоже.

К служебному въезду вела разбитая дорога вдоль старых корпусов. Навигатор показывал тупик. Хорошо. Настоящие истории редко начинаются там, где навигатор уверенно сообщает: «вы прибыли».

Он поехал медленно.

Через пять минут заметил черную «Ладу» без переднего номера.

Она стояла у обочины, когда он проезжал мимо старой автобусной остановки. Потом тронулась следом.

Никита посмотрел в зеркало.

— Ну здравствуйте, — сказал он вслух.

Он не был героем. Это важно было помнить. В кадре смелость появлялась легче: камера превращала страх в роль. Без камеры страх был обычным — мокрые ладони, сухой рот, желание свернуть к людному месту и сделать вид, что так и планировал.

Он включил запись на втором телефоне. Тот был старый, с треснутым экраном, но еще работал.

— Если со мной что-то случится, — сказал он тихо, чувствуя себя идиотом, — я еду к служебному въезду санатория «Южная орбита». За мной, возможно, идет черная «Лада» без переднего номера. Время...

Он посмотрел на часы на панели.

— Десять пятьдесят восемь.

Остановил запись. Отправил Оксане.

Ответ пришел почти тут же:

«Ты совсем больной? Где ты?»

Он не ответил.

Дорога стала хуже: ямы, мокрые листья, куски старого асфальта. Слева тянулся бетонный забор, справа — заросший склон. За деревьями мелькнул старый корпус санатория, длинный и серый, с выбитыми окнами на верхнем этаже. У входа висела перекошенная ржавая табличка.

Когда-то сюда приезжали лечиться.

Теперь здесь было удобное место для вещей, которые не должны происходить на виду.

У служебного въезда никого не было.

Только ворота, приоткрытые ровно настолько, чтобы прошел человек, но не машина.

Никита остановился.

Черная «Лада» исчезла. Или осталась за поворотом. Невидимая угроза была хуже видимой: видимая хотя бы экономила фантазию.

Он взял телефон, пауэрбанк и маленькую камеру. Подумал, взял из бардачка складной нож. Нож был дешевый, тупой и больше подходил для нарезки яблок, но руке стало спокойнее.

Сообщение от пустого аккаунта:

«Телефон оставь в машине».

Никита посмотрел на экран.

Потом на ворота.

Потом снова на экран.

— Ага, конечно.

Он выключил основной телефон, но оставил в кармане старый, на котором шла запись звука. Не гениальный ход. Просто единственное, на что хватило нервов.

За воротами пахло сыростью, плесенью и гарью.

Старый служебный проезд вел к низкому зданию с выбитыми стеклами. На стене еще держалась надпись «Пищеблок». Рядом — ржавые тележки, несколько пластиковых контейнеров и свежие следы шин в грязи.