Кровь на погонах

На столе лежал лист с текстом. Рядом ручка. Бокал. Наполовину пустая бутылка дорогого коньяка — слишком заметная, чтобы быть случайной. Телефон лежал экраном вниз.

Волков медленно обошёл стол.

— Оружие зарегистрировано? — спросил он.

— Да, — ответил Мельников. — На Аронова.

— Отпечатки?

— Пока не готово. Но визуально...

Волков повернул голову.

Мельников закрыл рот.

Криминалист, пожилой мужчина с усталым лицом, поднялся от стола.

— Почерк, предварительно, похож. Сравним с документами. Следов борьбы явных нет. Окно закрыто. Дверь закрыта. Камеры на коридоре в это время не работали.

— Почему?

— Реконструкция.

Слово было удобное. В Сочи им объясняли всё: исчезнувшие деревья, закрытые пляжи, лишние этажи, шум по ночам, отсутствие документов, чужие деньги и камеры, которые не работали ровно тогда, когда должны были.

Волков подошёл к окну.

Море было чёрным, хотя утро уже началось. У берега пенилась грязная вода. Ветер гнал низкие волны к бетонной лестнице. На дальнем пирсе стоял человек в оранжевой куртке и смотрел в телефон.

— Кто-нибудь из персонала слышал выстрел?

— Нет, — сказал Мельников. — Ночью ветер, море. Корпус почти пустой.

— Почти?

— Охрана, электрик, двое рабочих в бытовке.

— Их опросили?

— Начали.

Волков повернулся к столу.

Теперь он посмотрел на тело.

Аронов был крупным мужчиной. Такие даже мёртвыми занимают много места. Дорогая рубашка, запонки, ремень, ботинки. На левой руке обручальное кольцо. На правом запястье — светлая полоска кожи.

Волков наклонился.

Полоска была свежей. Там, где обычно ремешок закрывает кожу, запястье осталось чуть светлее. Царапин от сорванной застёжки не было. Значит, часы сняли аккуратно. Сам. Или кто-то, кто не спешил.

— Где часы? — спросил Волков.

Криминалист посмотрел в опись.

— Какие часы?

— Наручные.

— В описи нет.

— На фотографиях?

Криминалист взял фотоаппарат, пролистал снимки. Потом пролистал ещё раз, уже медленнее.

— Нет.

— Семья говорила, что он носил часы?

Мельников пожал плечами.

— Не уточняли.

— Уточните.

Карпов, стоявший у двери, сказал:

— Лев Давидович всегда был в часах.

Комната на секунду стала тише.

Карпов понял, что сказал лишнее. Но лишнее, сказанное вовремя, обратно не заберёшь.

— Дорогие? — спросил Волков.

— Не разбираюсь.

— Но запомнили, что всегда носил.

— У него привычка была смотреть на них, когда разговаривал.

Волков кивнул.

— Когда вы нашли тело, часы уже отсутствовали?

Карпов сжал губы.

— Не помню.

— Сергей Анатольевич, — сказал Волков почти мягко. — Человек, который всегда носил часы, мёртв. Вы проверяете пульс. Вы видите руку. Вы либо помните, были часы, либо помните, что вам сейчас выгоднее не помнить.

Мельников опустил глаза в блокнот. Криминалист занялся чемоданом, хотя делать там было нечего. У двери кто-то переступил с ноги на ногу.

Карпов смотрел на Волкова.

— Не было, — сказал он наконец.

— Спасибо.

Волков подошёл к столу и посмотрел на бокал.

Бокал стоял справа от листа, ближе к краю. На стекле виднелся чёткий отпечаток и несколько смазанных. На дне оставалась янтарная полоска. Запах коньяка должен был перебивать ту сладковатую ноту из коридора. Должен был.

— Пил? — спросил Волков.

— Судя по бокалу, да, — сказал Мельников.

— Судя по бокалу, кто-то хотел, чтобы мы так решили.

Капитан промолчал.

Волков взял у криминалиста перчатки и осторожно поднял записку за край.

Текст был короткий:

«Я устал. Простите меня. Никого не вините. Все решения я принимал сам».

Подпись. Дата.

Слишком чисто.

Даже неприятно чисто.

Люди, которые уходят из жизни, редко думают о юридической чистоте формулировок. Они проклинают, просят, путаются, обвиняют, молчат, пишут ерунду, рвут лист, начинают заново. Но фраза «все решения я принимал сам» звучала не как последняя мысль человека. Скорее как строка, которую потом удобно зачитать вслух.

— У него были юристы? — спросил Волков.

Мельников усмехнулся.

— У него все были.

— Найдите того, кто готовил ему личные заявления за последний месяц.

— Думаете, текст собран из старого документа?

Волков посмотрел на него.

— Я думаю, что мёртвые редко стараются снять ответственность с живых.

У двери послышались шаги.

Роман Грачёв вошёл без стука — как человек, который много лет входит в кабинеты раньше приглашения. Невысокий, плотный, в тёмном пальто с поднятым воротником, он выглядел старше своих пятидесяти пяти. Не из-за морщин. Из-за усталости в движениях. Так устают начальники, которые слишком долго объясняют наверх, что всё под контролем, а вниз — что так надо.

— Артём, — сказал он.

— Роман Ильич.

Грачёв кивнул Мельникову, Карпову, криминалисту. Быстро взял комнату глазами: тело, стол, окно, записка. На отсутствующих часах взгляд, конечно, не задержался. Задержаться было не на чем.

Но Волков заметил другое: Грачёв первым делом посмотрел на левую руку Аронова.

На кольцо.

Не на рану. Не на пистолет. Не на записку.

На кольцо.

— Что у нас? — спросил Грачёв.

Мельников начал:

— Предварительно самоубийство, но...

— Я спрашиваю Волкова.

Капитан замолчал.

Волков положил записку обратно.

— Слишком аккуратно.

Грачёв тяжело вздохнул.

— Умные люди иногда уходят аккуратно.

— Умные люди особенно не уходят аккуратно, если хотят, чтобы им поверили.

— Не начинай.

— Я ещё не начал.

Грачёв подошёл ближе и понизил голос:

— Лев Аронов — не районный коммерсант с автомойкой. Здесь будут звонки. Уже есть звонки. Нам не нужно превращать понятную личную трагедию в политический пожар.

— Она понятная?

— Будет понятная, если каждый сделает свою работу.

— Моя работа — не делать версию удобной.

— Твоя работа — понимать последствия.

Волков смотрел на начальника.

Грачёв не был дураком. Это делало разговор хуже. Дурак давит, потому что не видит деталей. Умный давит, потому что видит их слишком много и заранее решает, какие можно похоронить.

— Часы исчезли, — сказал Волков.

Грачёв не моргнул.

— Какие часы?

— Аронов всегда носил часы. На руке след. В описи их нет. Охрана говорит, что при обнаружении часов уже не было.

— Может, снял.

— Перед самоубийством?

— Люди перед смертью делают странные вещи.

— Да. Например, снимают часы, но оставляют обручальное кольцо.

Грачёв посмотрел на руку мёртвого. Теперь открыто.

Волков продолжил:

— Если человек хочет уйти и снимает с себя символ времени, контроля, статуса, привычки — почему оставляет кольцо? Если семейная драма, кольцо важно. Если деловая — часы важнее. Если постановка — остаётся то, что постановщик счёл убедительным.

Мельников слушал и старался не выглядеть слишком заинтересованным. Криминалист перестал возиться с чемоданом. Карпов смотрел в пол.

Грачёв сказал:

— Артём, выйдем.

— Осмотр не закончен.

— Я сказал, выйдем.

Они вышли в коридор.

За дверью было холоднее. Из разбитого замка торчала длинная щепка, светлая, с тёмным пятном на конце. Возможно, грязь. Возможно, кровь с руки того, кто выбивал дверь. Возможно, ничего. Волков всё равно запомнил.

Грачёв отошёл к окну в конце коридора. Оттуда были видны двор, машины, мокрые пальмы, рабочие у бытовки. Говорил он тихо.

— Ты хочешь показать, что самый умный?

— Нет.

— Тогда зачем?

— Здесь не сходится.

— В таких делах всегда что-нибудь не сходится. Потом экспертиза уточняет, свидетели вспоминают, начальство успокаивается, семья получает возможность похоронить человека без цирка. Это называется процесс.

— Это называется похороны дела.

Грачёв повернулся.

— Ты служишь не в литературном кружке. Есть смерть. Есть версия. Есть контекст. Контекст иногда важнее твоей любви к деталям.

— Кто звонил?

— Что?

— Вы сказали, уже есть звонки. Кто?

— Не твой уровень.

— Пока нет.

Грачёв посмотрел на него долго.

Впервые за утро в его лице мелькнуло не раздражение. Тревога. Короткая, почти сразу спрятанная. Но Волков умел замечать короткое. Оно чаще всего было настоящим.

— Вот именно, — сказал Грачёв. — Пока. И если хочешь, чтобы однажды стал твой уровень, научись не кусать руку, которая может открыть дверь.

— А если за дверью тот, кто убил Аронова?

— Тогда особенно не кусай.

Они помолчали.

Снизу подъехала машина. Хлопнула дверь. Где-то снаружи каркнула ворона — слишком громко для такого утра. В пустом корпусе любой звук получал лишнюю власть.

Телефон Грачёва завибрировал. Он посмотрел на экран и не ответил.

Волков успел увидеть только первые цифры номера. Москва.

— Ты подготовишь краткую записку, — сказал Грачёв. — Без фантазий. Факты, первичная версия, необходимые экспертизы. Отдельно отметишь: признаков постороннего проникновения не установлено.

— Это неправда.

— Это пока не установлено.

— Дверь могли закрыть после смерти.

— Могли. А могли не закрывать. А могли прилететь марсиане и аккуратно снять часы. Мы не пишем то, что могли. Мы пишем то, что можем доказать.

— Тогда надо написать, что мы пока ничего не можем доказать.

Грачёв устало потёр переносицу.

— Артём. Я ценю твою голову. Правда. Но голова полезна, пока она на плечах. Не заставляй людей решать, что плечи лишние.

Это не прозвучало как угроза.

Угроза требует усилия. Грачёв говорил почти заботливо. От этого фраза стала тяжелее.

Волков кивнул.

— Я понял.

— Хорошо.

— Мне нужен полный доступ к камерам, телефонам охраны, списку посетителей за неделю, финансовым документам Аронова по санаторию и личным контактам семьи.

Грачёв закрыл глаза.

— Ты издеваешься?

— Вы сказали — факты.

— Я сказал — краткая записка.

— Краткая записка без фактов будет похожа на предсмертную записку Аронова. Почерк есть, смысла нет.

Грачёв открыл глаза.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга. Волков понимал: начальник выбирает между двумя решениями. Прижать сразу — или дать пройти немного вперёд, чтобы потом точнее остановить.

Умные начальники часто выбирали второе. Им казалось, что это контроль.

— До вечера, — сказал Грачёв. — Только осмотр и первичные опросы. Никакой самодеятельности. Марину Крылову к делу не подпускать.

Волков впервые за разговор позволил себе показать интерес.

— А она уже здесь?

Грачёв понял, что сказал лишнее.

— Будет. Такие всегда появляются, когда пахнет кровью.

— Журналисты?

— Стервятники.

— Стервятники не убивают. Они прилетают после.

— Иногда они приводят охотников.

Грачёв пошёл к лестнице, но остановился.

— И ещё. Если найдёшь часы — сначала мне.

— Почему?

— Потому что я твой начальник.

— Это ответ для протокола?

Грачёв не обернулся.

— Это единственный ответ, который тебе пока нужен.

Он ушёл вниз.

Волков остался у окна.

Во дворе рабочие больше не курили. Разошлись, будто кто-то дал команду. Чёрный внедорожник без номеров стоял на прежнем месте. На мокром капоте прилип жёлтый лист.

Волков вернулся в кабинет.

Мельников писал. Криминалист упаковывал образцы. Карпов говорил по телефону у двери и сразу замолчал, когда Волков вошёл.

— Продолжаем, — сказал Волков.

Капитан поднял глаза.

— С чего?

Волков посмотрел на мёртвого Аронова, на бокал, записку, светлую полоску кожи на запястье.

— С того, что самоубийца снял время, но оставил семью.

— Что?

— Часы ищите.

Он подошёл к столу и ещё раз посмотрел на предсмертную записку.

«Все решения я принимал сам».

Нет, подумал Волков.

Так не прощаются.

Так закрывают сделку.

За окном море било в бетон, тёмное и упрямое. Внизу кто-то включил радио в машине, и из хриплого динамика прорезался кусок новостей: авария в проливе, нефтепродукты, волонтёры, угроза побережью, экстренное совещание.

Город начинал день с чужой грязи.

Волков вдруг понял, что дело ему нравится.

Не смерть. Не кровь. Не чужой страх. Ему понравилась форма — слишком аккуратная ложь, оставленная почти на виду. Ложь, рассчитанная на людей, которые будут торопиться, беречь должности, бояться звонков и писать слово «самоубийство» там, где нужно было написать хотя бы «проверить».

Он достал из кармана блокнот.

На первой строке написал:

«Аронов. Не смерть. Передача».

Потом подумал и добавил ниже:

«Кому?»

Он ещё не знал, что через несколько дней его собственная фамилия появится в материалах внутренней проверки.

Не знал, что часы станут ключом не только к архиву Аронова, но и к старому делу его отца.

Не знал, что первая настоящая кровь на его погонах будет не той, которую оставили убийцы.

Зато уже знал главное.

Кто-то очень сильный хотел, чтобы всё выглядело понятным.

А понятные смерти почти всегда обходятся дороже остальных.

И синяя дверь с номером 12.

Глава 2

Город после сезона

Ноябрьский Сочи казался Марине Крыловой человеком, которого застали без грима. Не страшным — просто слишком честным.

Летом город держался уверенно. Шумел, улыбался, торговал жарой, морем, вином, фотографиями на фоне пальм и этой короткой иллюзией: жизнь можно отложить хотя бы на десять дней.

Даже грязь летом выглядела частью праздника — песок в такси, мокрые следы в гостиничных холлах, пластиковые стаканы у урн, липкие столы в кафе. Плата за радость, ничего больше.

После сезона радость уезжала. Плата оставалась.

Утром набережная почти вымерла. Ветер шел с моря порывами: лез под капюшон, трепал волосы, бросал в лицо мелкие холодные капли. Не дождь — морская пыль, соленая и неприятно живая.

У закрытых киосков висели потемневшие объявления: «До встречи летом», «Ремонт», «Открытие скоро». На баннере с улыбающейся семьей кто-то черным маркером вывел: «А море вам кто вернет?»

Марина остановилась перед надписью и подняла телефон.

— Сними это крупно, — сказала она.

Оператор, худой парень по имени Славик, недовольно втянул нос.

— Марин, у меня руки уже не чувствуют камеру.

— Камера дороже твоих рук.

— Спасибо.

— Не благодари. Просто снимай.

Славик включил запись.

Марина поправила микрофон на воротнике, посмотрела в объектив и на секунду замолчала. Эту секунду она брала почти всегда — не для красивой паузы, а чтобы стереть с лица лишнее. В кадре нельзя быть злой: перестанут слушать.

Нельзя быть слишком умной: начнут раздражаться. Нельзя быть испуганной: пожалеют. А жалость к журналисту хуже ненависти.

Ненависть хотя бы доказывает, что ты попала туда, где болит.

— Сочи входит в зиму пустыми пляжами, закрытыми заборами и вопросами, на которые чиновники пока отвечают одной фразой: «ситуация под контролем», — сказала она. — После сообщений о загрязнении побережья нефтепродуктами местные жители и волонтеры продолжают находить на берегу темные сгустки. Владельцы гостиниц считают будущие убытки. А пока все смотрят на экологическую повестку, вдоль моря идет другая история — тише, старше и гораздо дороже. Передел земли, старых санаториев и доступа к берегу.

Славик поднял большой палец.

Марина прошла вдоль ограждения. За ржавой сеткой начинался закрытый участок пляжа. На песке темнели пятна — не сплошь, кусками, будто море выплюнуло грязь и тут же пожалело. Двое мужчин в оранжевых жилетах сгребали песок в мешки. Женщина поодаль снимала их на телефон и все время оглядывалась.

— Нам официально сообщили, — продолжила Марина, — что угрозы для туристического сезона нет. Формулировка удобная, особенно если помнить: туристического сезона сейчас тоже нет. Зато есть строительные компании, которые давно ждут момента, когда часть побережья можно будет назвать непригодной, аварийной и требующей срочной реконструкции. В такие минуты экологическая проблема очень быстро становится земельной.

— Марин, — тихо сказал Славик.

Она не остановилась.

— Мы не утверждаем, что эти процессы связаны напрямую. Мы задаем вопрос: кто получает выгоду каждый раз, когда берег становится закрытым для обычных людей и открытым для инвесторов?

— Марин.

Теперь она услышала в его голосе не усталость, а предупреждение.

Марина закончила фразу, выдержала паузу для монтажа и только потом повернулась.

У ограждения стоял мужчина в темной куртке без опознавательных знаков. Рядом — второй, крупнее, с лицом бывшего спортсмена: соревнования закончились давно, а привычка бить осталась. Они не подходили. Не спорили. Просто смотрели.

Такие не мешают съемке сразу. Они ждут, пока человек сам почувствует: съемка начинает мешать ему жить.

Марина улыбнулась им так, будто они были частью пейзажа.

— Снимай общий, — сказала она Славику. — Чтобы видно было забор.

— И их?

— Особенно их.

Славик неуверенно повернул камеру.

Мужчины отвернулись почти одновременно.

— Уже лучше, — сказала Марина.

Запись они закончили через десять минут. Славик спрятал камеру в чехол и сразу закурил, прикрывая сигарету ладонью от ветра.

— Ты однажды договоришься до того, что нас закопают в каком-нибудь реконструированном пляже, — сказал он.

— Не драматизируй.

— Ты сказала в кадре «передел земли».

— Я сказала «менее заметная история».

— А потом «передел земли».

— Зато честно.

— Честно — это когда тебя потом ищут живой?

Марина посмотрела на море.

Волны шли низкие, тяжелые, с грязно-серой пеной. Там, где летом дети болтались на надувных кругах, вода теперь казалась чужой. Будто море тоже вошло в какую-то сделку, а потом передумало и стало возвращать полученное.

— Честно, Слав, это когда хотя бы не делаешь вид, что не понимаешь, что происходит.

— А если правда никому не нужна?

— Нужна. Просто не всем в один и тот же день.

Он покачал головой.

— Ты это красиво говоришь, когда у нас нет исков на пять миллионов.

— У нас нет пяти миллионов. Значит, и иск на пять миллионов выглядит оптимистично.

Славик усмехнулся, но глаза остались тревожными.

Марина достала телефон.

На экране висели семь непрочитанных сообщений. Три — от редактора, которому нужна была «безопасная версия материала». Одно — от матери: не простыла ли. Два — от неизвестных аккаунтов с привычными пожеланиями женского счастья, только в грубой форме.

Последнее сообщение было от источника без имени.

«Аронова убили не из-за денег. Ищи список санаториев».

Марина замерла.

Она перечитала фразу дважды.

Потом сообщение исчезло.

Даже уведомления не осталось. Пустая строка чата — будто телефон на секунду придумал ей чужую смерть и тут же испугался собственной фантазии.

— Что? — спросил Славик.

Марина быстро сделала скриншот.

Поздно.

Экран сохранил пустоту.

— Черт, — сказала она.

— Что случилось?

— Аронов мертв.

— Какой Аронов?

— Лев Аронов.

Славик присвистнул.

Славик знал это имя. В Сочи такие фамилии знали даже те, кто делал вид, что политикой не интересуется.

Аронов строил, покупал, судился, договаривался, исчезал из скандалов за неделю до обысков и появлялся на благотворительных вечерах рядом с теми, кто днем обещал бороться с незаконной застройкой.

Формально кусками города владели компании с названиями из двух пустых слов. Все всё понимали.

— Откуда знаешь? — спросил Славик.

— Мне только что написали.

— Кто?

— Тот, кто не хочет, чтобы я знала, кто он.

— Может, фейк?

Марина уже листала новости. Официально — тишина. В городских пабликах тоже ничего. Только обычный утренний мусор: авария на объездной, отключение воды, мазут на пляже, потерянная собака, спор о ценах на такси.

Она набрала редактора.

Гудки шли долго. Редактор ответил на пятом, сонный и злой.

— Марина, если это снова про заборы, у нас уже есть три жалобы от администрации.

— Аронов умер?

Пауза.

Такая пауза бывает не перед ответом. Перед выбором позиции.

— Откуда у тебя? — спросил редактор.

— Значит, умер.

— Я не сказал.

— Ты спросил, откуда у меня.

Редактор выдохнул.

— Информация неофициальная. Очень неофициальная. Похоже на самоубийство.

— Где?

— Марина.

— Где?

— Санаторий «Лазурный склон».

Она посмотрела на Славика.

Славик понял по ее лицу и сразу выругался.

— Мы туда не поедем, — сказал он.

— Поедем.

Редактор в трубке услышал вторую реплику.

— Даже не думай. Там сейчас полиция и, скорее всего, люди из управления. Мы не лезем в смерть Аронова, пока нет официального подтверждения.

— Он должен был встретиться со мной послезавтра.

Редактор замолчал.

Теперь пауза была другой.

— Что значит — встретиться?

— То и значит.

— Почему я не знаю?

— Потому что ты бы сказал не встречаться.

— И был бы прав.

— Возможно.

— Что он хотел?

Марина посмотрела на море, на пятна на песке, на пустой чат в телефоне.

— Не знаю. Он сказал: «Если я приду, вы поймете, почему берег — это не про берег».

Редактор тихо произнес что-то совсем непечатное.

— Марина, слушай внимательно. Аронов — не герой твоего сюжета про мазут. Вокруг него ходят люди с удостоверениями, деньгами и привычкой не проигрывать. Если он правда мертв, первые сутки все будут чистить хвосты. Не суй туда голову.

— Значит, ехать надо сейчас.

— Нет.

— Через сутки там уже будет правильная версия.

— Через сутки ты хотя бы будешь жива.

— Ты драматизируешь, как Славик.

— Славик умный. Дай ему премию, если выживете.

— У нас нет денег на премию.

— Именно поэтому не надо злить людей, у которых они есть.

Марина отключила вызов.

Славик смотрел на нее так, будто уже осуждал все свои будущие решения.

— Я не поеду, — сказал он.

— Хорошо.

— Правда?

— Да. Я поеду одна.

— Это манипуляция.

— Это выбор.

— Нет, это манипуляция, потому что теперь я поеду и буду себя ненавидеть.

— Ненависть бодрит.

Он затушил сигарету о мокрую урну.

— Сначала кофе.

— Сначала санаторий.

— Сначала кофе, иначе я буду снимать твою смерть с дрожащими руками.

Марина посмотрела на него и кивнула.

— Пять минут.

Они нашли открытый киоск возле остановки. Внутри женщина в пуховике смотрела маленький телевизор: ведущая с каменным лицом рассказывала о ликвидации последствий загрязнения.

На экране — люди в белых костюмах, мешки, черная вода, птица с испачканным крылом. Бегущая строка обещала контроль ответственных служб. Слово «контроль» в тот момент звучало особенно дешево.

Женщина налила им кофе из автомата.

— Видели? — спросила она, кивнув на телевизор. — Опять говорят, что все нормально. У меня племянник вчера с пляжа пришел — ботинки выбросили. Запах такой, что кошка в квартиру не заходила.

— Где пляж? — спросила Марина.

— Да тут, дальше, за старой лестницей. Только туда теперь не пускают. Говорят, опасно.

— Кто не пускает?

Женщина сразу пожалела, что начала разговор.

— Да кто-кто. Охрана. Рабочие. Не знаю. Я в политику не лезу.

В Сочи это тоже было честной фразой. «Я в политику не лезу» означало: политика уже залезла в мою жизнь, но я надеюсь, что она не заметит меня лично.

Марина оставила деньги и визитку.

— Если кто-то будет вывозить песок ночью, позвоните.

Женщина посмотрела на визитку, потом на Марину.

— Девушка, вы хорошая, наверное. Но хороших у нас быстрее всех учат молчать.

— Я плохо учусь.

— Это заметно.

Они вышли.

Машина Славика стояла у обочины — старая белая «Киа», пахнущая пылью, кабелями и холодным фастфудом. На заднем сиденье валялись штатив, две куртки, коробка с микрофонами и пакет яблок, которые Славик возил «для здоровья» и ни разу не ел.

По дороге к санаторию Марина открыла ноутбук на коленях и подключилась к мобильному интернету. Связь прыгала. Росреестр не грузился. База арбитражных дел открывалась так медленно, будто тоже не хотела участвовать.

Она вбила «Лев Аронов Лазурный склон санаторий».

Сотни результатов.

Старые новости о реконструкции. Обещания «курорта мирового уровня». Фотографии совещаний, где все улыбаются не глазами. Интервью Аронова о социально ответственном бизнесе. Иски миноритариев, экологические претензии, жалобы жителей. Судебные решения выглядели законно — но эта законность сидела на деле как костюм с чужого плеча.