FADEOUT: Между ритмом и чувствами

Мэри Хэйл

FADEOUT: Между ритмом и чувствами

Пролог

— Сорок секунд!

Я сижу на перевёрнутом ящике из-под молока в подсобке, и передо мной три светящихся экрана: мой ноутбук, телефон и планшет Крис. Пальцы зависли над клавиатурой, а внутри что-то сжимается и разжимается, будто там поселилась тугая пружина, которая никак не может найти себе места.

Darknights. Варшава. Open'er Festival.

Пять месяцев мы откладывали каждую свободную копейку. Пять месяцев я смотрела на банку с надписью «Варшава» на полке в нашей с Крис квартире и представляла, как мы стоим под сценой, как гитарные риффы бьют в грудь, как голос Лео разрывает воздух. Сейчас между нами и всем этим оставалось только одно — чёртов таймер на экране.

— Тридцать! — кричу я, и голос предательски срывается.

— Господи, я сейчас умру, — доносится из зала, где Крис мечется у кофемашины, и я слышу, как она сквозь зубы шипит какому-то клиенту: — Буквально минуту, хорошо?!

Я обновляю все три страницы разом, но интернет тормозит — конечно, тормозит, потому что в самый важный момент моей жизни он решает поиграть со мной в прятки. За стеной верещит кофемашина, кто-то смеётся, звенят ложки о керамику — обычный вечер в обычном кафе, и только для меня этот вечер совсем не обычный.

Я бросаю взгляд на заставку ноутбука, где застыло фото Darknights с последнего концерта в Риме: Лео на самом краю сцены, в луче света, с микрофоном у губ. Я смотрела на это фото, наверное, раз сто, а может, и больше.

— Эва, СКОЛЬКО?!

— Десять! Крис, иди сюда!

Грохот, звон — она бросает что-то на барную стойку и влетает в подсобку, на ходу вытирая руки о фартук.

— Ты готова? — шепчу я.

— Я не готова. Боже, я совсем не готова, — она хватает меня за плечо. — Но давай!

Три. Два. Один.

Я обновляю страницы. На телефоне выскакивает проклятая ошибка загрузки, планшет намертво виснет, но ноутбук — ноутбук всё-таки открывает страницу с билетами. Пальцы летят по клавишам, будто живут собственной жизнью: выбрать билеты, два, категория — партер, разумеется, день второй, тот самый, когда Darknights хедлайнеры, «добавить в корзину». И — загрузка, тянущаяся так, что одна секунда растягивается в целый час.

— Эва, — голос Крис дрожит. — Говори что-нибудь.

— Грузится, — шиплю я, впившись взглядом в крутящийся значок загрузки.

И вдруг — щелчок. Билеты в корзине. Два билета, партер, второй день.

— О боже, — выдыхаю я.

— Да оформляй же! ОФОРМЛЯЙ!

Я кликаю «оформить заказ», и всё происходит как в тумане. Появляется форма — имя, фамилия, почта. Я печатаю быстро, но пальцы заплетаются, и я делаю три ошибки подряд: удалить, ввести снова. Таймер в углу отсчитывает: 3:00. Три минуты, чтобы оплатить, иначе билеты сгорят.

— Эва! — кричит из зала наша напарница. — У нас тут заказ!

— Сама разберёшься! — рявкает Крис, нависая над моим плечом так близко, что я чувствую, как она дрожит вместе со мной.

Способ оплаты. Карта. Я выуживаю её из кармана, пальцы скользят по пластику, я вбиваю номер, один неверный символ — возвращаюсь, исправляю. Срок. CVV.

2:15.

— Быстрее, Эв, — шепчет Крис, и в её голосе клокочет та же паника, что и во мне.

Я нажимаю «оплатить». Загрузка. Экран замирает, крутится, а я задерживаю дыхание и не моргаю. Где-то совсем далеко звенит колокольчик на двери кафе, кто-то заказывает латте, но для меня сейчас не существует ничего, кроме этого экрана.

1:30.

И вдруг: «Ошибка оплаты. Проверьте данные карты и повторите попытку».

— Нет, — шепчу я. — Нет, нет, нет!

— Что?! — Крис вцепляется в мою руку. — ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?!

— Оплата не прошла!

1:00.

Я снова вбиваю данные дрожащими руками, цифры расплываются перед глазами, Крис дышит мне в шею, и мне кажется, что нам обеим уже не хватает воздуха в этой тесной подсобке. Номер карты. Срок. Код. Ещё раз.

0:45.

— Эва, там люди ждут! — надрывается голос из зала.

— Идите все! — рявкает Крис, не поворачивая головы.

Я нажимаю «оплатить» и жду, а экран мигает.

0:30.

Загрузка. Загрузка. Загрузка.

— Ну давай же, — шепчу я. — Пожалуйста.

Крис до боли сжимает моё плечо, я не отрываю взгляда от экрана. Двадцать секунд. Пятнадцать.

И вдруг всё меняется: «Оплата прошла успешно. Билеты отправлены на электронную почту».

Я застываю. Перечитываю, моргаю, читаю ещё раз, потому что не могу поверить, что это не сбой.

— Крис, — голос звучит хрипло. — Мы мы купили их.

— Что? — она вырывает у меня ноутбук, впивается взглядом в экран, и её лицо медленно меняется: недоверие, потом осознание, потом чистый, невероятный восторг. — МЫ КУПИЛИ! Эва, МЫ ЕДЕМ В ВАРШАВУ! ОБОЖАЮ ТЕБЯ!

Она визжит так громко, что в зале наверняка все подпрыгивают, и обнимает меня с такой силой, что мы вместе с ящиком из-под молока валимся на пол. Ноутбук чудом остаётся жив. Крис трясёт меня, хохочет, кричит что-то бессвязное, а я просто сижу и смотрю на экран, где горят два билета, партер, Darknights.

Руки начинают трястись — запоздалая реакция на адреналин, — и я сжимаю их в кулаки, но дрожь не унимается, внутри всё ходит ходуном, будто я только что убежала от погони.

— Мы увидим их, — шепчу я, и только сейчас это по-настоящему до меня доходит. — Крис, мы увидим их вживую. Мы будем стоять под сценой. Мы услышим Лео. Вживую.

— Я знаю! — она хватает моё лицо ладонями, и в её глазах блестят слёзы. — Боже, Эв, я не верю! Это правда происходит!

Из зала снова кто-то зовёт, но нам всё равно. Мы сидим на полу в подсобке, пахнущей кофейными зёрнами и старым картоном, и смеёмся. Пять месяцев. Каждая смена. Каждый ужин в ресторане, от которого я отказалась, каждая пара обуви, которую я не купила, — всё это того стоило.

Дрожащими пальцами я открываю почту на телефоне. Письмо уже там — подтверждение, билеты во вложении.

— Смотри, — я показываю Крис экран, и мы обе тупо смотрим на этот PDF-файл, как на что-то священное. — Это правда.

— Правда, — эхом повторяет она и снова меня обнимает.

Варшава. Darknights. Мы едем.

Глава 1

Я стою у самой сцены и всё ещё не верю, что это правда.

Всего пару месяцев назад я судорожно обновляла страницу с билетами в подсобке кофейни, а теперь я здесь — в чужой стране, у ограждения, отделяющего меня от сцены какими-то метрами. Неужели это моя жизнь? Моя мечта, та самая, на которую мы откладывали каждую копейку пять месяцев подряд? Пусть это всего лишь фестиваль, пусть вокруг беснуется толпа, которая орёт громче самой группы, пусть мне пришлось лететь за тридевять земель — какая разница. Я здесь. И нет ничего слаще этого чувства: понимать, что мечта сбылась, и что ты сама её осуществила, своими руками, своим упрямством.

Вот бы ещё с ними познакомиться. Перекинуться парой слов, сделать несколько кадров — да хоть бы и без меня, просто их, для портфолио. Но это уже из области несбыточного, наверное.

Чтобы оказаться здесь, у самого ограждения, мы пришли к одиннадцати утра — задолго до открытия, чтобы быть одними из первых в очереди. Darknights были хедлайнерами, их выход стоял в программе на девять вечера, и до них на сцену выходили ещё четыре группы: каких-то мы с Крис знали и любили, о каких-то слышали впервые, но смотреть пришлось всех до единой — стоит отойти от ограждения, и место займут в ту же секунду. Мы дежурили по очереди: одна сторожила два драгоценных метра у барьера, пока другая бегала в туалет или за едой, и возвращалась, протискиваясь обратно сквозь спрессованные тела. В перерывах между сетами, когда на соседней сцене играли другие, можно было бы отойти, передохнуть, но мы не двигались — слушали чужую музыку издалека и держались за свой барьер мёртвой хваткой.

Около двух дня хлынул ливень — внезапный, беспощадный, — и мы промокли насквозь за считанные минуты. Потом поднялся ветер, и стало по-настоящему холодно; мокрая одежда липла к телу, зубы выбивали дробь, и к вечеру, когда до выхода Darknights оставалось минут двадцать, силы будто иссякли разом. Я помню, как стояла, обхватив себя руками, дрожа, и думала, что больше не выдержу ни минуты этого ожидания.

А потом погас свет, ударили первые аккорды — и всё это перестало существовать. Холод, усталость, мокрая одежда, ноющая спина — будто кто-то щёлкнул выключателем, и открылось второе дыхание, горячее и бешеное, какого я в себе и не подозревала.

Вчера, кстати, мы тоже пытали счастья — после первого дня все фанаты собрались под отелем, и ребята, конечно, вышли, попытались пообщаться со всеми сразу, но это был такой хаос, такая давка и крик, что я быстро поняла: ловить там нечего, и мы ушли. А сегодня, выходит, всё было иначе.

— Эй, женщина, ты где витаешь? — голос Крис выдернул меня из мыслей. — Меня так придавило, я дышать не могу!

Я очнулась и поняла, что ещё немного — и нас обеих сложит пополам об ограждение перед сценой. Удары барабанов прошивали тело насквозь, каждый аккорд отдавался прямо в грудной клетке, воздух был густым от пыли и пота, а крики фанатов то и дело заглушали музыку.

— Мы уже слишком старые для этого дерьма, — отозвалась я и усмехнулась.

Крис посмотрела на меня с притворным осуждением, и мы обе расхохотались. Кажется, мы и правда были тут одними из самых старших — двадцать пять лет, а раньше казалось, что это так много; на деле же мы всё те же шестнадцатилетние девчонки, у которых просто теперь есть работа.

Мы попробовали отодвинуться от барьера, но безуспешно. И именно в этот момент фронтмен группы повернулся в нашу сторону и принялся вызывать людей на сцену. Толпа отреагировала мгновенно — крики, толчки, лес рук, взметнувшихся вверх. Я уже мысленно попрощалась со своими рёбрами, как вдруг кто-то крепко схватил меня за запястье. Охранник, стоявший перед сценой.

Пока мы с Крис прикидывали, как бы нам выжить в этой давке, солист, оказывается, показал на нас. На нас.

Я замерла. Сердце колотилось так, что заглушало рёв толпы, и я слышала только этот бешеный стук где-то под горлом. «Почему мы? Не может быть, что мы.» Я обернулась к Крис, ища в её лице подтверждение, что мне не померещилось, — и увидела на нём то же самое неверие, ту же распахнутую, ошалевшую радость.

А потом охранник потянул нас вперёд, к боковой лесенке, и всё завертелось. Чьи-то руки помогли мне перебраться через ограждение, ступени, ещё ступени — и вот я уже наверху, на сцене, и ноги сами несут меня туда, где гремит музыка. Облегчение от того, что я наконец выбралась из тисков железного барьера, смешалось с чем-то таким огромным, что у меня перехватило дыхание.

— Эва! Мы на сцене! АААА! — Крис первой пришла в себя, вцепившись в мою руку.

Я потеряла дар речи. Это было реально. Вокруг нас оказалось ещё несколько девушек, которых тоже подняли наверх, а совсем близко — Тони, Бьянка, Маттео и Леонардо. Их лица были так близко, что сердце сорвалось в галоп.

Мы с Крис стояли посреди сцены и оглядывались, как дети, пробравшиеся в запретный сад. Над головой кружили лучи прожекторов, воздух дрожал от каждого удара баса и барабана, а толпа внизу казалась морем голов и рук, бушующим в такт музыке. На мгновение всё это показалось мне ненастоящим — вот я, рядом Крис, и мои кумиры в шаге от меня, как в каком-то сне, из которого вот-вот выдернут.

Нас будто потянуло магнитом — мы остановились прямо возле Тони и почему-то не захотели идти дальше, словно именно здесь было наше место. И он тут же это заметил. Перехватил наши взгляды, ухмыльнулся, качнул в нашу сторону головой — и заиграл, повернувшись к нам, будто этот рифф был только для нас двоих. Крис рядом издала какой-то совершенно неприличный звук восторга, а Тони, заметив её реакцию, подмигнул и наклонился ближе к краю, не переставая играть, бросая нам вызов одними глазами: ну что, подпоёте?

Я не могла отвести от него глаз. Он держал гитару так, будто она была частью его тела, перебирал струны с такой страстью и силой, что казалось, он говорит с каждым в этой толпе на одном ему понятном языке. А Бьянка стояла в другом конце сцены — сосредоточенная, безупречно невозмутимая, как рок-икона, которой ничего никому не нужно доказывать. Она двигалась под музыку с хищной, ленивой грацией, и в паузах между аккордами её взгляд, полный спокойного вызова, скользил по залу. Она держала весь этот хаос под контролем — не словами, не жестами, а самой своей аурой, оставаясь неподвижным центром бушующего урагана.

А потом она повернулась. Посмотрела в нашу сторону — и вдруг направилась к нам через всю сцену, не отрывая взгляда, с той одобрительной, очаровательной улыбкой, от которой у меня внутри всё перевернулось. На секунду мне показалось, что дело в наших нарядах: мы с Крис, собираясь, вдохновлялись именно её стилем — кожа, цепочки, тёмные стрелки, — и сейчас, наверное, отлично с ней рифмовались, выглядели «своими». Будто она увидела в толпе двух девчонок, одетых как её отражение, и решила это отметить. Она задержалась напротив нас на мгновение, кивнула — мол, узнаю, уважаю — и отступила обратно, к своему месту, оставив нас с Крис задыхаться от восторга.

Но сильнее всех меня притягивал он. Леонардо. Центр сцены, центр этого хаоса. Его голос не просто прорезал шум — он властвовал над ним, подчиняя каждого в этой раскалённой добела толпе. И вдруг мне почудилось, что его взгляд скользнул мимо сотен лиц и задержался на мне. Всего на секунду. Может, это была иллюзия, игра света, но в этот миг всё вокруг застыло — звук, толпа, даже воздух, — и казалось, он смотрит мне прямо в душу, распахивая её настежь, без слов читая всё, что я думала, чувствовала и прятала даже от себя.

— Эва, ты это видишь?! — Крис схватила меня за руку, видимо, тоже поймав этот мимолётный взгляд.

Но я её едва слышала. В голове билось одно: «Он смотрит на меня. На меня.»

И он шагнул ближе. Расстояние между нами вдруг сократилось до опасного, и я разглядела его всего — белая рваная футболка, прилипшая к телу от пота, простые классические чёрные брюки, ничего лишнего, и от этой небрежности он казался ещё более невозможным. Он пел, глядя на меня, подпрыгивал в такт, и в этих движениях было откровенное приглашение: давай, присоединяйся, ну же. Микрофон почти касался его губ, вены на шее резко обозначились под кожей, будто каждая нота рождалась где-то глубоко внутри и рвалась наружу. Глаза горели — не от прожекторов, а от той бешеной энергии, которую он отдавал залу, сцене, этому мгновению.

А потом он резко отвернулся от меня к толпе, вскинул руку — будто демонстрируя свою полную власть над ней, — и зал взорвался.

Крик резанул воздух, словно сквозь пространство прошёл электрический разряд. Волна звука ударила нас с Крис в грудь, сбивая дыхание, обдавая жаром поднятых рук, вспышек телефонов, вибрации баса. Пот катился по вискам, воздух был густым, пропитанным запахом разогретого металла, дыма и чего-то необъяснимо живого. Я чувствовала, как сердце пытается угнаться за ритмом ударных, и ещё секунда — и я перестану понимать, где заканчивается музыка и начинаюсь я.

Крис рядом тоже полностью растворилась в музыке — закрыла глаза, вскинула руки и просто отдалась моменту, став частью ритма. Я последовала за ней, забыв обо всём на свете. Мы стали частью этой сцены, этого огромного потока, который не отпускал нас, кричали вместе с толпой, и наши сорванные голоса вплетались в голос Леонардо, растворяясь в общей стихии. Музыка нарастала, ритм гнал всё быстрее, бешенее, сердце колотилось в такт барабанам — и вдруг кульминация.

Последний аккорд ударил молнией. Мир взорвался.

Я не помню, как именно это случилось — всё превратилось в ослепительный вихрь света, звука, чистого безумия. На мгновение пространство потеряло форму, границы размылись, и сцена, толпа, прожекторы слились в единый поток.

А потом — тишина. Воздух ещё дрожал, грудь разрывалась от нехватки кислорода, и весь мир будто затаил дыхание.

И зал взорвался рёвом.

Мы с Крис, задыхаясь, мокрые от пота, но сияющие, переглянулись — и слов не понадобилось. Это был не просто концерт. Это было то самое, ради чего стоило ждать четырнадцать часов под дождём, ради чего стоило копить пять месяцев и лететь в другую страну: живое, оглушительное, ни на что не похожее счастье, которое теперь навсегда останется внутри нас, как зарубка, как точка отсчёта.

На миг меня пронзила мысль — какого чёрта я не взяла камеру? Вот он, идеальный кадр: свет прожекторов, вспышки эмоций, бешеный ритм, всё, что я когда-либо мечтала запечатлеть. Но тут же я поняла: никакая фотография не передала бы этот накал, не зафиксировала бы, как дрожит воздух от адреналина, как грохочет в груди эхо баса, как звук, свет и эмоции сплавляются в одно. Камера просто утонула бы в этом океане драйва. А память — память запишет всё это на плёнку, которую невозможно потерять.

После концерта мы зависли где-то посреди расходящейся толпы — сбитые с ног, оглушённые, выжатые, но с гудящим в крови адреналином. Домой? Об этом не могло быть и речи: уснуть сейчас было невозможно, эмоции и не думали утихать, а наши голоса после всех «подпеваний» явно собрались взять выходной на ближайшие три дня.

Оставался единственный логичный вариант — пойти к отелю. Вдруг повезёт? Мы не ждали чуда и не надеялись на разговоры по душам, но шанс получить автограф или хотя бы ещё раз мельком увидеть их стоил того, чтобы влиться в поток таких же, как мы.

Крис, как обычно, настроилась скептически.

— Ты ведь понимаешь, что шансы нулевые? Они вымотаны, просто уйдут в номера, и всё.

— Понимаю. Но если не попробуем — точно ничего не выйдет.

Она закатила глаза, но пошла за мной. Мы шагали быстро, стараясь не потеряться в людском потоке, и где-то внутри меня жило странное, щекочущее предчувствие — будто это не просто очередная фанатская затея.

Я глубоко затянулась сигаретой, выдыхая дым в прохладный ночной воздух.

— А что, если всё-таки выйдет с ними поговорить?

— Ну вот, начинается, — Крис устало закатила глаза, но в голосе слышалась улыбка. — Ты серьёзно? Нам бы их просто мельком увидеть. Они только что отыграли концерт, валятся с ног, мечтают рухнуть в кровать, а не болтать с фанатками.

— Ну а вдруг? — я покосилась на неё.

— Ага, а вдруг меня сейчас подхватит на руки Тони, закружит и спросит: «Где же ты была всю мою жизнь?»

Я рассмеялась, но в глубине души упрямо продолжала надеяться. А когда мы подошли к отелю, сердце сделало кульбит. Они уже были там.

— Чёрт они тут, — выдохнула я, чувствуя, как подрагивают пальцы.

Крис вскинула брови, но и она не сумела скрыть вспыхнувший интерес. Мы переглянулись и одновременно замерли. Мы здесь. Они здесь. И только теперь до меня по-настоящему дошло: ещё час назад мы стояли на сцене, в двух шагах от них, — музыка, свет, энергия толпы, прожигающий взгляд Леонардо.

Пока мы ждали, прислонившись к холодной стене, в голове сами собой прокручивались последние часы, и передо мной снова и снова вставали их лица.

Бьянка. Я помнила, как она стояла на сцене — абсолютная, бескомпромиссная сила, рядом с которой весь мир будто замирал. На секунду переставали существовать и ревущая толпа, и грохот барабанов, и прожекторы, рассекающие темноту, — оставалась только она, словно рок-икона, сошедшая с обложки музыкального журнала. В свете софитов её светло-русые волосы мягкими волнами падали на плечи, оттеняя резкость чёлки, идеально обрамлявшей голубые, обведённые тёмным углём глаза, в которых пряталось что-то гипнотическое, будто она знала что-то, чего не знал никто. На губах, тронутых винной помадой, играла едва заметная усмешка, а свет выхватывал из полутьмы её татуировки — истории, скрытые от чужих глаз, — и поблёскивал на маленьком кольце в носу, добавляя ей ещё больше дерзости. Но сильнее всего меня всегда завораживало то, как она играла: бас в её руках был не инструментом, а продолжением тела, и каждый перебор пальцев казался таким естественным, будто она просто дышала этой музыкой.

Я прикрыла глаза — и вот уже другой образ.

Тони, для которого на сцене не существовало ничего, кроме него самого и музыки. Пусть весь остальной мир горит, рушится, исчезает — его это не касается. Он играл с лёгкой насмешкой, будто бросая вызов не только нам, зрителям, но и самой реальности. Светло-русые волосы выглядели так, словно он только что выбрался из долгой ночи в дороге — растрёпанные, беспорядочно падающие на лоб, — и в этом было что-то небрежное, естественное, какое-то безразличие к тому, как он смотрится со стороны. Гитара в его руках была заслуженно потёртой, прошедшей сотни дорог, впитавшей ночные репетиции, фестивали, крики фанатов; на пальцах поблёскивали серебряные кольца, отражая свет в такт музыке. Он не смотрел в зал — он его чувствовал. И весь его вид говорил одно: «Я играю, потому что не могу не играть».

А потом — вспышки света, ритм, заполняющий пространство до последней молекулы воздуха, и он, за барабанами.

Маттео. Он выглядел так, будто вышел из какого-то другого мира — не нашего, а сотканного из тумана и старых легенд, мира фэнтези, где у каждого предмета и каждого жеста есть тайный смысл. В отблесках сценических огней его длинные смоляные волосы переливались мягким блеском, падая на плечи тёмным водопадом, и казалось, что он не столько играет музыку, сколько служит ей, как служат чему-то древнему и неназываемому. Резкие, чёткие черты лица делали его похожим на героя из тех преданий, что не решаются досказать до конца, а бледная кожа лишь усиливала это ощущение чужести, нездешности.

Но сильнее всего цепляли его глаза — и они были совсем не такими, как у Леонардо. Если Лео взглядом подчинял и обжигал, то глаза Маттео, тёмные и глубокие, смотрели будто сквозь тебя, мимо, куда-то дальше, в самую сердцевину звука, который он создавал. В них не было вызова — была тихая, отрешённая сосредоточенность человека, которого здесь как будто и нет. Он не бил по барабанам — он разговаривал с ними; движения были точными, выверенными, по-кошачьи плавными, и каждая доля секунды подчинялась его внутреннему ритму. Чем дольше я смотрела, тем яснее чувствовала: он не с нами, не на сцене, не с фанатами — он где-то внутри музыки, в её самых тёмных и необузданных нотах, и принадлежит только им. Маттео был загадкой, которую никто не пытался разгадать — словно все понимали, что это бесполезно.

И, наконец, он. Леонардо. Сцена будто заворожённо ловила исходящий от него свет, а прожекторы тянулись коснуться каждой линии его лица. Он стоял в самом центре, и весь мир вращался вокруг него. Тёмные, чуть волнистые волосы небрежно падали на лицо, доставая чуть ниже ушей, оттеняя безупречно вылепленные черты — настолько идеальные, что казалось, их создавали с любовью, как античную статую, предназначенную для вечности.

Но дыхание перехватывало не от его лица. От глаз. Тёмных, глубоких — они не просто смотрели, они проникали внутрь, будто он читал людей без слов, видел их насквозь, знал то, чего они и сами о себе не знали. Когда он пел, его взгляд цеплял, подчинял, гипнотизировал, и это был даже не взгляд — это был вызов. Маленькие серьги-кольца придавали ему ту самую дерзость, что не нуждается в словах, а его поза, движения, сама манера держать микрофон — всё кричало о внутренней силе, которую невозможно игнорировать. Он владел сценой. Владел залом. Владел каждым ударом сердца в этой толпе.

И я поймала себя на мысли, что моим — тоже.

Я понимала, как это глупо и банально. Полмира, наверное, было в него влюблено. Но его голос — этот хриплый тембр, пробирающий до мурашек, будто сорванный в бесконечных криках в микрофон, — его манера двигаться, эта энергия, от которой хотелось то ли сгореть, то ли раствориться Как в это было не влюбиться?

Я ведь знала, чем всё закончится. Знала ещё дома, когда мы с Крис собирали чемоданы и смеялись, представляя, как будем сходить с ума в толпе. Я боялась этого — боялась, что всё станет слишком настоящим, что между мной и ими исчезнет спасительный экран, тысячи километров, непроницаемая стена недосягаемости. И вот стена рухнула: я стою в шаге от них. От него. Я-то думала, что этот фанатский трепет — болезнь подростков, что с возрастом он проходит, как старые дневники с сердечками на полях. Но то ли я так и не повзрослела, то ли всё это было ложью, потому что сейчас во мне жило только одно простое, отчаянное желание — увидеть их ещё чуть ближе, хоть на миг, и при этом не сойти с ума.

Пока мысли вихрем носились в голове, пальцы машинально сжимали сигарету, и, поднеся её к губам, я вдруг поняла, что она давно потухла. Чёрт. Я выудила зажигалку, прикрыла пламя ладонью, подкурила и уже пряча её обратно в карман, услышала за спиной низкий, чуть хрипловатый голос:

— Эээй, а можно мне тоже огня?

Время будто резко замедлилось. Я подняла глаза — и мир вокруг исчез.